Инфляция чувств
Данте сразу напрягся. Старый квартал. Поздний вечер. Человек без сенсора.
Мужчина, кажется, заметил это напряжение и даже чуть усмехнулся.
— Не бойся, — сказал он спокойно. — По вторникам и пятницам я хожу без оружия.
Данте невольно усмехнулся. Напряжение не ушло, но стало легче.
— Цепляет, — кивнул Данте, вновь переводя взгляд на рисунки
— Так какое тебе ближе? — спросил мужчина. — Левое или правое?
— Левое, — после паузы сказал Данте. — Хотя правое… красивее.
— Красивее — не значит честнее, — мужчина наклонил голову.
Данте не мог с этим не согласиться.
— Меня зовут Данте, — поэт неожиданно для себя протянул руку мужчине.
Тот, внимательно посмотрев Лорке в глаза, вытер ладонь правой руки от краски и крепко пожал протянутую руку.
— Фил, — представился он. — Я тебя знаю. Ты у Марии стихами расплачиваешься. В общине о тебе говорят.
— И что говорят?
— Что платишь честно.
Это прозвучало без иронии. И, может быть, поэтому Данте не нашёлся с ответом.
— Вы — Молчащие? — спросил он вместо этого.
Фил чуть улыбнулся.
— Разве это запрещено?
— Нет, — чуть смутился Данте.
Мужчина кивнул на рисунки
— Левое рисовала Женя. Она считает: когда человеку не дают расти наружу, он начинает расти внутрь. Углубляется. Корни важнее ветвей. Правое — Андрей. Он злее. Он думает, что Эхо — это клетка, из которой нас просто очень хорошо научили не хотеть выходить.
— А ты? — спросил Данте. — Что думаешь ты?
— Я держал банку с краской и подавал уголь, — ответил Фил.
Данте невольно усмехнулся.
— Очень удобно.
— Жить вообще удобнее, когда не спешишь объявлять себя правым, — спокойно заметил Фил.
Данте чуть улыбнулся. Ему нравилась открытость мужчины. Напряжение между ними медленно таяло, но всё ещё висело в воздухе — лёгкое, как дым от старого костра.
— Почему на стене? — спросил он. — Левое дерево… оно честное. Такое могло бы принести хорошее Эхо, если бы вы перенесли его на холст и выставили в галерее.
Фил посмотрел на него спокойно, без вызова.
— Могло. Но тогда это было бы уже не наше. А мы рисуем не для Эха.
— А для чего?
— Чтобы стена не была пустой. — Фил пожал плечами. — Человек идёт домой после тяжёлого дня, останавливается, читает. Что-то внутри сдвигается. Это и есть отклик. Просто без браслета и без счёта.
Данте молчал, глядя на корни левого дерева.
— Вы против Системы? — спросил он наконец.
Фил усмехнулся уголком рта.
— Мы не против. Мы просто не хотим, чтобы вся жизнь стала Системой. Эхо вернуло людям чувства — это правда. Мы это признаём. Но когда за каждую искреннюю эмоцию нужно платить или получать оплату… когда даже молчание начинает выглядеть подозрительно… тогда что-то умирает. Тихо. По чуть-чуть.
Он провёл пальцем по нижней линии корней.
— Мы не агитируем. Мы просто не носим браслеты. И иногда молчим, когда от нас ждут красивых слов. И рисуем на стенах. Потому что стена не требует резонанса.
— Вы не участвуете в обмене Эха.
— Почему же? Иногда участвуем. Закон не запрещает. Но стараемся — как можно меньше. — Фил поднял руку с пятнами краски. — Вот этим я сегодня заплатил бы охотнее, чем историей о том, что у меня болит душа.
— Но Эхо — это не просто валюта, — возразил Данте. — Это отклик. Живой отклик на живое.
— Да, — спокойно согласился Фил. — И именно поэтому нам не нравится, когда его превращают в обязательный язык души.
Данте нахмурился.
— Сорок лет это работает.
— Работает, — не стал спорить Фил. — Но Система слишком глубоко влезла в то место, где человек должен оставаться без счётчика. Если я скажу соседу «доброе утро» — это просто слова. Если я скажу то же самое нежно, и его браслет мигнёт зелёным — это уже транзакция. Система научила людей ждать подтверждения даже от нежности.
Данте хотел возразить, но не сразу нашёл слова.
Не потому, что Фил был прав. А потому что в его голосе не было злости, не было желания одержать верх. Только тихая уверенность человека, который давно всё это прожил для себя.
Где-то в глубине квартала хлопнула дверь подъезда. На спортивной площадке с металлическим звоном качнулись турники. Газовый фонарь над ними тихо зашипел, будто соглашаясь сам с собой.
— Скажи мне честно, поэт, — вдруг сказал Фил, нарушив затянувшееся молчание. — Скажи честно: ты сам когда-нибудь писал что-то, что не захотел бы продавать?
Вопрос прозвучал так просто, что ответить на него сразу оказалось невозможно. Будто Фил случайно коснулся того места, которого Данте и сам боялся касаться уже три года.
Данте посмотрел на дерево, растущее внутрь. Потом — на дерево, рвущееся вверх.
— Не знаю, — сказал он наконец.
Фил кивнул, словно услышал именно то, что ожидал.
— Когда узнаешь, приходи. Женя обрадуется. Она любит людей, которые стоят между двумя стенами и не понимают, куда им смотреть.
— А Андрей?
— Андрей решит, что ты всё равно выберешь не то дерево, — Фил усмехнулся. — У него талант к мрачным прогнозам.
Он двинулся было в переулок, но остановился и обернулся.
— Звучи, поэт.
— Звучи, Фил, — по привычке ответил Данте.
Фил прищурился.
— Или молчи честно. Второе обычно труднее.
Мужчина кивнул, развернулся и пошёл по переулку — неторопливо, заложив руки в карманы.
Данте остался один. Между двумя деревьями. Между двумя взглядами на жизнь. Между двумя возможными правдами, ни одну из которых он не мог назвать своей.
Браслет на запястье дрогнул, выводя его из оцепенения.
Имя на дисплее: Виктор.
— Виктор? — ответил Данте.
— Завтра в восемь, — сказал Виктор без предисловий. — Новое дело.
— Ты такой романтичный... — уколол его Данте. — С Кларой ты такой же красноречивый, как и со мной?
— Романтичным я был полчаса назад, в ресторане. А сейчас я следователь.
— Булочки брать?
— Ты когда-нибудь приходил без?
— Кофе с лимоном?
— Ты издеваешься? Конечно, с лимоном!
— Будет исполнено, следователь Кафка!
— Не опаздывай!
Связь оборвалась.
Данте ещё несколько секунд смотрел на погасший экран, потом поднял глаза на стены.
МЫ РАСТЁМ ВНУТРЬ.
ЭХО НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ НИКОМУ.
И ощущение, что оба дерева всё ещё смотрят ему в спину, не отпускало его до самого дома.
Глава 4. Голос без имени
В здании Антиплагиата стоял привычный шум. У стойки регистрации пожилой мужчина убеждал дежурного, что его песня о соседе — это «творческое осмысление образа», а вовсе не личное оскорбление.
Поднимаясь на третий этаж, Данте едва не столкнулся с Казимирой. Сегодня она выглядела ещё более порывистой, чем вчера: из кармана её форменной куртки торчала театральная программка, а в руках она несла потёртую, явно раритетную маску из папье-маше.
— О, Данте! — Казимира притормозила, окинув его взглядом. — Опять к нашему суровому Кафке? Осторожно, он сегодня с утра мрачнее тени отца Гамлета.
— Несу ему допинг от Марии, — Данте приподнял бумажный пакет, от которого шёл густой аромат корицы.
— Корица? Жестоко, — Казимира забавно сморщила нос. — Передай ему, что если он не выберется из своей бумажной скорлупы, я сама приду и затащу его на премьеру в «Тихую гавань». Нам там как раз нужен эксперт с непредвзятым взглядом. Звучи чисто, Данте!
— Искусство вечно, Казимира, — ответил Данте вслед уже скрывшейся за поворотом девушке.
Поэт вошёл в кабинет Виктора и торжественно поставил перед другом на стол стаканчик кофе и бумажный пакет, от которого тянулся аромат свежей сдобы.
— Мария просила передать, что если ты опять будешь работать до ночи, она начнёт класть в твои булочки снотворное, — сказал он, ставя всё на стол Виктора. — И ты должен мне пять единиц Эха. Свои стихи не предлагать.
— Передай ей, что я буду работать до ночи именно потому, что её булочки не дают мне заснуть.
— Это комплимент или жалоба?
— В нашей профессии разница невелика... Что ты сказал про мои стихи? — Виктор подозрительно уставился на друга.
— Что им пора перестать пропускать занятия в детском саду, — Данте сел в кресло напротив и невинно посмотрел на следователя. — Ты свои строфы поправил?
— Некогда, — буркнул Виктор.
Тут Данте обратил внимание на серую папку с красной полосой на столе Виктора.
— Красивая, — кивнул он на папку.
— Опасная, — поправил Виктор.
— Как я понимаю, она и есть — наше новое дело?
— Сначала формальности!
Виктор достал из ящика бланк.
— Допуск категории два-А. Ограниченный. Тексты, резонансные сводки, фрагменты аудио. Без самостоятельных запросов через ФАКТУРУ, без закрытых источников, без права копирования. Обязательство о неразглашении — бессрочное. Санкции — статья седьмая. И глубокая гармонизация в случае нарушения.
Данте перестал жевать булочку.
— Гармонизация?
— Стандарт для грифа «Альфа», — пожал плечами Виктор
Данте посмотрел на бланк. Потом опять на Виктора.
— Ты уже подписал свой?
— Вчера, — кивнул следователь, — Категория три-А. Лично у Стекловой. В полном режиме «Тишина».
— Три-А… — Данте присвистнул. — Что же это за дело, если Стеклова лично включает «Тишину» и раздаёт допуски уровня Старших кураторов?
— Подпиши — и узнаешь.
Данте отложил булочку и взял ручку. Вслух прочитал текст — медленно, как читал чужие стихи — вслушиваясь в каждое слово. Потом расписался.
Виктор протянул ему планшет. Данте приложил палец к световому полю. Укол биомаркера — короткий, холодный.
— Я, Данте Лорка, принимаю допуск категории два-А по делу с грифом «Альфа». Последствия понимаю. Согласие даю добровольно.
Планшет мигнул зелёным.
— Добро пожаловать в дело, поэт, — без улыбки сказал Виктор.
— Звучит как приговор, — поёжился Данте.
— Пока — как приглашение.
Виктор выключил ИИ-помощника и перевёл свой служебный браслет в автономный режим — без записи и передачи, знаком попросив Данте сделать то же самое со своим. Когда кабинет погрузился в полную цифровую слепоту, следователь приступил к погружению Данте в суть их нового дела.
Он говорил минут пять. Излагал факты, не выдвигая пока никаких предположений. Позволял напарнику принять информацию такой, какая она есть, и дать ей собственную оценку. Данте слушал его молча, внимательно, не перебивая.
— Понял, — сказал он, когда Виктор закончил. — Тексты посмотрю потом. Мне сейчас больше интересна запись. Включай!
Колыбельная длилась сорок три секунды — столько удалось восстановить из записи, сделанной на площади Согласия.
Голос был женским. Негромким. Без единого украшения.
Данте закрыл глаза.
Он слушал не как зритель и не как критик. Он слушал так, как учил своих студентов: всем телом. Не анализируя структуры, не считая слогов — а пропуская звук через себя, как воду через ткань. Ища, что останется.
В итоге — осталось всё.
Когда запись оборвалась, Данте несколько секунд сидел неподвижно. Потом открыл глаза. Они были влажными.
— Ну? — спросил Виктор.
Данте ответил не сразу. Он потянулся к стаканчику с кофе, сделал глоток, поставил обратно. Руки чуть дрожали.
— Она не выступает, — сказал он наконец.
— Не выступает? — удивился Виктор. — А что она делает, по-твоему?
— Вспоминает, — Данте помолчал, подбирая слова. — Это не исполнение и не сочинение. Это воспоминание, которое стало звуком. Как будто она не придумала эту колыбельную, а нашла её внутри себя. Или получила от кого-то. Давно. В детстве. И теперь возвращает.
— Кому возвращает? — не понял Виктор.
— Всем. Никому. Может быть, себе, — пожал плечами Данте. — Я не знаю... Но в этом голосе нет ни одного известного мне приёма. Ни одного. Ты понимаешь, что это значит?
— Пока нет, — нахмурился Виктор. — Объясни.
— Любой человек, который прошёл хотя бы начальный курс резонансного обмена, оставляет след. Микропаузы перед ключевыми словами. Лёгкое повышение тона в эмоциональных пиках. Ритмические якоря для биосенсоров. Мы все этому учимся — осознанно или нет. Это как акцент: даже если ты говоришь на чистом языке, опытное ухо услышит, откуда ты родом.
— И?
— У неё нет этого акцента. Вообще! Как будто её никто никогда не учил. Или как будто она училась у кого-то, кто жил до того, как эти приёмы были придуманы.
Виктор медленно откинулся на спинку кресла.
— ФАКТУРА даёт семьдесят шесть процентов структурного совпадения с базами особого хране... — он осёкся, понимая, что чуть было не перешёл черту, обозначенную уровнем его допуска.
Данте поставил стаканчик.
— Совпадения с?.. С чем? Базами особого хранения?
Виктор молчал, округлив глаза и слегка двигая одной бровью.
Данте некоторое время смотрел на гримасы друга, а потом расхохотался.
— Когда тебя уволят из Антиплагиата, ты с больши́м успехом сможешь зарабатывать единицы Эха, выступая в качестве мима!
— Почему?
— Видел бы ты себя сейчас! Ладно, понятно. Так что это за «базы особого хранения»?
Виктор посмотрел на него, потом на дверь, потухший индикатор связи, серую папку. Вздохнул и ничего не ответил.
— Я понял, — улыбнулся Данте. — Мне дают допуск к секретному делу уровня «Альфа», а потом я слышу колыбельную, подобно которой никогда не слышал. Я не идиот, Виктор, я могу сложить два и два. Я, конечно, не знаток пререволюционной и новейшей истории искусств, но здесь всё очевидно! Эта колыбельная отсутствует во всех базах, включая Базу Шедевров! Я знаю, что туда у тебя был бы открытый доступ, и ты бы мне просто сказал. А это значит, — Данте победно поднял указательный палец вверх, — что у нас есть ещё какой-то архив! Тот, о котором обычным следователям не рассказывают. А, значит, семьдесят шесть процентов — это совпадение именно с базами этого таинственного архива...
— Официально я не могу рассказывать детали, — вздохнул Виктор. — Мой допуск выше твоего, и часть информации закрыта даже от тебя.
Данте кивнул.
— Согласен. Но ты же мне ничего и не рассказывал. Я до всего додумался сам. Так что давай, выкладывай!
— Ты прав, — чуть подумав, принял аргументы поэта Виктор. — В конце концов, иначе ты просто не сможешь работать как эксперт. В общем, если кратко: помимо Базы Шедевров существует ещё и Архив. Всё то, что было создано людьми до Революции, но не вошло в Базу по разным причинам. У этого Архива есть открытые секторы, к которым ФАКТУРА обращается при расширенном анализе. И есть закрытые — те, доступ к которым есть только у нескольких человек. Несколько Мастеров Высокого Жюри. И Стеклова. Всё.
— И ФАКТУРА… туда тоже может смотреть? — уточнил Данте.
— Формально — да. Но только верхний слой. Метаданные, структурные шаблоны. Сами тексты и записи — только для живых людей с особыми допусками. — Виктор помолчал. — Так вот. ФАКТУРА сообщает: семьдесят шесть процентов структурного совпадения с одним из закрытых сегментов этого Архива.
— Семьдесят шесть… — повторил Данте. — Виктор, это не стилизация. Это либо прямая цитата, либо… наследование.
— Наследование?
— Кто-то передал ей эту мелодию. Голосом. Точно — не записью и не нотами. От голоса к голосу. По крайней мере, я так слышу.
— Или она нашла физический носитель, — возразил Виктор. — Рукопись. Старую запись.
— Возможно. Но интонацию… — Данте покачал головой. — Интонацию нельзя снять с листа, Виктор. Её можно только услышать от живого человека.
— Но тогда получается, что замешан кто-то из Высокого Жюри, — вздохнул Виктор. — Не будем делать таких выводов раньше времени. Наша задача — найти её, а не копаться в источниках. Со всем остальным пусть разбирается Стеклова.
Они некоторое время молчали.
— Кто она? — спросил Данте. — Есть хоть что-то?
— Неизвестно. Имя, адрес, профиль — ничего. Четыре эпизода за несколько месяцев. Три текста, одна колыбельная. Ни одной Эхо-транзакции. Появляется, поёт, читает — и исчезает.
— Как призрак, — тихо сказал Данте.
— Призрак, который за одиннадцать минут заставляет плакать семнадцать тысяч человек, — мрачно добавил Виктор.
Данте взял булочку, откусил — и не почувствовал вкуса.
— С чего начнём?
Первые дни они работали без остановки.
Виктор строил хронологию: даты, места, число слушателей, радиусы распространения, записи городских камер.
Данте сравнивал тексты четырёх эпизодов — три стихотворения и колыбельную. Искал повторяющиеся образы, ритмические рисунки, дыхательные паузы — всё, что выдаёт почерк автора или, наоборот, тщательно его скрывает.
Глеб Кандинский присылал им срезы — «слепые», без контекста. Глеб был единственным техником, официально подключённым к делу. Молодой, худой, с вечно растрёпанными волосами и очками, которые ползли на кончик носа каждые тридцать секунд. Он разговаривал с ФАКТУРОЙ вслух, называл её «милая» и утверждал, что после этого она работает на четырнадцать процентов быстрее. Никто не проверял, но и не спорил.
Он был умён — по-настоящему. Видел паттерны там, где другие видели шум. И при этом обладал редким инстинктом самосохранения: точно знал, до какой черты можно дотянуться, не задевая допусков.
К вечеру первого дня Данте сделал первое наблюдение.
— Она не петляет случайно, — сказал он, указывая на карту. — Смотри: больничный двор, приют, социальный центр в окраинном секторе. Она идёт туда, где люди устали. Где ждут. Где не до рейтингов и не до Эхо-счетов.
— Или туда, где камеры работают хуже всего, — добавил Виктор.
— Или и то и другое. Но я не думаю, что это совпадение. Она выбирает аудиторию.
— Не аудиторию. Место.
— Это одно и то же, Виктор. Место определяет, кто тебя услышит...
Утром второго дня Виктор и Данте спустились на минус первый этаж — в техническое крыло Антиплагиата. Глеб обитал в маленьком кабинете, где стен было почти не видно за экранами, проводами и приклеенными скотчем стикерами с пометками.
— О, гости из мира больших дел! — он развернулся в кресле и тут же поднял руки, словно сдаваясь. — Заранее предупреждаю: я ничего не знаю. Я не хочу ничего знать. У меня технический допуск, и я планирую дожить до пенсии с целым эмоциональным профилем.
— Глеб, мы за срезами, — сказал Виктор.
— Я понял, что вы не за чаем. Чая у меня нет. У меня есть пересечения, маршруты и тяжёлое чувство экзистенциальной тревоги. Что вам выдать?
Данте улыбнулся. Ему нравился этот человек — он напоминал ему лучших студентов, тех, кто прячет интеллект за самоиронией.
— Геопозиции по последним четырём эпизодам, — сказал Виктор. — С привязкой к биосенсорной плотности.
— Сделаю. Только давайте договоримся: если меня будут пытать, я вас сдам сразу. Без героизма. Я слишком люблю свои воскресенья.
— Записано, — кивнул Виктор.
— И ещё, — Глеб понизил голос и наклонился ближе. — Я, конечно, ничего не знаю и знать не хочу. Но если вдруг гипотетически кому-то понадобится сравнить аномальные эпизоды с… скажем, со сводками Эхо-инспекции в тех же районах за тот же период… то я просто оставлю это на отдельном экране. Случайно. У меня вообще всё случайно. Я просто очень неаккуратный сотрудник.
Виктор посмотрел на него внимательно.
— Глеб.
— Да?
— Спасибо.
— Не благодарите. Я этого не делал...
Уже к вечеру Глеб снабдил их дополнительными данными — «случайно» оставленными на экране.
И они увидели картину целиком.
Эпизод первый. Подвал бывшего Дома быта в Е-9. За неделю до её появления — в этом районе закрылся центр поддержки пожилых людей. Тридцать два человека остались без социального куратора. Эхо-индекс района упал на одиннадцать пунктов.
Эпизод второй. Двор у больницы в секторе Ж-12. За три дня до неё — там умер ребёнок. Девочка восьми лет. Острая лейкемия. Родители — простые рабочие, без художественного профиля. Похороны оплачивал муниципалитет.
Эпизод третий. Социальный центр в окраинном секторе. За день до неё — массовый отказ в продлении льгот для одиноких матерей. Сто двенадцать заявлений отклонено.
Эпизод четвёртый. Площадь Согласия. В тот же день, когда она пела — в Эхо-инспекции пятого округа провели плановую переоценку. Сто сорок восемь человек переведены с базового тарифа на сниженный.
— Она точно не выбирает места, — тихо сказал Данте. — Она выбирает людей. Тех, кому больно. Тех, кого только что обидела Система.
— Утешитель, — пробормотал Виктор. — Она ходит туда, где плачут.
Вечером каждого дня Виктор поднимался на четвёртый этаж и отчитывался Стекловой в режиме «Тишина».
Первый день — коротко: «Зацепок пока нет. Только маршруты и предположения».
Второй день — уже подробнее: «Сужаем район. Зона Гармонии №7, промышленный сектор»…
Стеклова слушала молча. Утром третьего дня, когда Виктор сказал, что они идут в Зону Гармонии вдвоём с Данте, без инспекторов, она долго смотрела на него.
— Это ваше решение, Кафка. Но напоминаю: сегодня — третий день. Завтра утром срок истекает. У меня нет права просить у Жюри о продлении. Они начнут действовать сами. И тогда это будет уже не расследование, Кафка. Это будет акция.
— Понимаю.
— Сомневаюсь... — жёстко ответила куратор. — Но время у вас ещё есть. Используйте его!
Виктор вышел из кабинета Стекловой с тяжело колотящимся сердцем. Напряжение последних дней сказывалось всё сильнее.
Спускаясь по лестнице на свой этаж, он встретил Казимиру. Та несла стопку свежих театральных афиш, прижав их к груди.
— Кафка, ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу, — заметила она, притормозив и окинув его цепким взглядом. — Вы там с Лоркой что, маньяка-плагиатора ловите? Третий день из кабинета не вылезаете.
— Вроде того, — коротко отозвался Виктор, стараясь быстрее обойти её. Ему сейчас меньше всего хотелось пускаться в светские беседы. — Работы много.
— Ладно-ладно, секреты конторы, — хмыкнула Казимира, ничуть не обидевшись. — Передавай привет Данте. Скажи, пусть не забывает старых друзей, когда закончите спасать мир.
— Обязательно передам, — кивнул Виктор и поспешил к выходу.
Зона Гармонии №7 оказалась не такой, как Данте себе представлял.
Он ожидал увидеть что-то демонстративное — коммуну за забором, палаточный лагерь, гетто с лозунгами. Только тише: меньше экранов, меньше рекламных строк, меньше автоматических приветствий. Больше лавочек, занавесок в окнах и людей, которые разговаривали, не глядя на браслеты.
Некоторые носили биосенсоры, некоторые — нет. Никто не прятался. Просто жили.
Виктор заметил первым: в Зоне не было ни одного городского экрана. Ни одного баннера к Юбилею. Ни одного портрета Рембо.
Это не было запрещено. Это было выбрано.
У входа в общинный центр их встретила пожилая женщина с короткими серебристыми волосами.
— Меня зовут Лидия, — представилась она. — Дежурная по городским вопросам общины. Если вы за пожарной инспекцией — выход там. Если вы за нашими чувствами — мы их не продаём.
Виктор показал свой жетон.
— Следователь Кафка. Антиплагиат. А это — эксперт Лорка. Мы ищем женщину. Примерно двадцать пять — тридцать лет. Тёмные волосы. Читает стихи и поёт в разных районах города. Не берёт Эхо. Возможно, бывает в вашем квартале.
Лидия посмотрела на него без враждебности. Но и без желания помогать.
— У нас бывают многие, мы открытая община. Не секта и не крепость.
— Мы не собираемся задерживать её. Нам нужно только поговорить.
— Все так говорят. А делают потом иначе.
Данте решил вмешаться:
— Лидия, мы слышали её голос. Запись. И пришли не для того, чтобы наказать. Мы хотим понять.
Женщина задумчиво посмотрела на него. Кивнула.
— «Понять» — хорошее слово. Редкое в вашей службе, — она помолчала. — Мы не знаем имён тех, кто не хочет их называть. А сами не спрашиваем. Некоторые приходят, сидят у фонтана, покупают хлеб у Иосифа. Потом уходят.
— А если кто-то из них поёт?
— Здесь многие поют, мастер Лорка. Для себя, для других, но не для браслетов, — она чуть наклонила голову. — Разве это тоже запрещено?
— Нет. Не запрещено. — осторожно сказал Данте.
— Вот и хорошо. Походите, поспрашивайте. У нас свободная община. Разговаривать с вами у нас тоже не запрещено.
Они побродили по Зоне ещё около часа.
Данте разговаривал с людьми — осторожно, не как следователь, а как человек, которому интересно. Но никаких зацепок не нашли. Старик у фонтана рассказал, что здесь живут около трёхсот человек, но точного числа никто не ведёт. Что обеспечивают они себя трудом — чинят, пекут, строят, учат детей. Что Эхо-обмен у них возможен, но большинство им не пользуется.
— Почему? — спросил Данте.
Старик пожал плечами.
— Мне семьдесят четыре года, сынок. И когда я говорю правнуку «я тебя люблю», это должны быть просто слова любящего прадеда, а не сигнал о платеже...