Инфляция чувств

Глава 6. Непростые решения

Данте вернулся домой в четвёртом часу утра.

Квартира встретила его стерильной тишиной. Он не стал зажигать свет, а лишь скинул верхнюю одежду, разулся и прямиком прошёл в ванную. Встал под душ. Горячая вода обжигала плечи, но не помогла избавиться от озноба. В голове без конца прокручивались события последних часов.

Ответ ФАКТУРЫ. Записка на старой бумаге. И серые плащи.

Серые плащи…

Данте медленно поднялся. Ноги сами повели его по коридору, мимо спальни, к закрытой двери в самом конце. Это была комната Инес. Её маленький музыкальный мир.

Он не был здесь три года — с того самого дня, как её не стало. Он боялся, просто физически не мог заставить себя переступить этот порог. Ему казалось, что если он откроет дверь, то окончательно признает: музыка здесь больше не зазвучит.

Последними, кто заходил сюда, были те странные люди. Двое мужчин в серых плащах без опознавательных знаков. Они представились полицейскими. Но теперь Данте понимал, что это было не так. Детективы из «криминалки» всегда пахли табаком, дешёвым кофе и усталостью. А эти двое пахли озоном и холодом.

Данте повернул ручку. Дверь тихо скрипнула.

В комнате пахло пылью и старой древесиной. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающемся сквозь щель в неплотно задёрнутых шторах, Данте увидел пюпитр, кресло и пустой скрипичный футляр, лежащий на низком столике. Скрипку украли в ту ночь, но этот дешёвый, потёртый футляр полиция нашла в мусорном баке неподалёку от места преступления и вернула ему.

Данте подошёл ближе и взял футляр в руки. Открыл. Внутри было пусто. Только слабый запах канифоли ещё держался. Поэт осторожно провёл рукой по бархатной обивке внутри футляра. Данте закрыл футляр и медленно опустился на пол, прислонившись спиной к стене. Закрыл глаза.

Мысли, которые он так старательно отгонял все эти годы, теперь сложились в чёткую, безжалостную картину. Обычные грабители не стали бы выкидывать футляр — в нём удобнее нести инструмент. И обычные детективы криминальной полиции не стали бы так целенаправленно изымать все нотные тетради, игнорируя другие вещи Инес.

Они искали не зацепку. Они искали её музыку. Нотные записи того самого произведения с «нестандартной сигнатурой», которое Инес передала в Совет кураторов. Точно так же, как сейчас параллельно с ним и Виктором искали незнакомку…

Что же на самом деле произошло с тобой, родная?..

— Вы выглядите уставшим, Данте, — внезапно раздался из угла мягкий, синтезированный голос Музы. — Ваш эмоциональный фон критически снижен. Рекомендую бодрящий тёплый чай, дыхательную практику и проекцию летнего леса. Включить?

Данте вздрогнул, вырванный из оцепенения.

— Отключись, Муза, — резко бросил он.

— Но протокол заботы предписывает…

— Полное отключение! Ручной режим! — рявкнул Данте.

Индикатор ИИ на стене обиженно мигнул красным и погас.

Данте вышел из комнаты Инес, осторожно, без скрипа закрыл за собой дверь и чуть задержал пальцы на дверной ручке.

Пройдя в спальню, он лёг в постель, уставившись в тёмный потолок. В темноте перед ним снова возникла записка на старой бумаге. И он понял: если они сейчас отступят, то так и не узнают, была ли смерть Инес случайностью или… чем-то ещё. И он не сможет жить, не зная этого.

До утра он так и не заснул.

Виктор пришёл домой с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем.

Его квартира, просторная и обставленная со строгим вкусом, казалась сейчас пустой и холодной. Клара ещё не переехала к нему — они оба ценили своё личное пространство, хотя Виктор всё чаще ловил себя на мысли, что хочет видеть её здесь каждое утро. Вот и сейчас ему её очень не хватало…

Он сел на кухне, даже не сняв форменного кителя. В голове билась одна назойливая, мучительная мысль: надо всё рассказать Стекловой.

Укрытие улик от Старшего куратора, самовольные запросы в закрытые архивы через техника — это уже не просто нарушение инструкций. Это преступление. Он следователь Антиплагиата. Вся его жизнь, вся его карьера была построена на верности Кодексу. Если эта незнакомка решила играть с ними в свою странную игру, где гарантии, что она делает это из лучших побуждений? Может быть, всё это — искусно сфабрикованная фальшивка? Провокация? И он сейчас играет на стороне противника? Но, с другой стороны, если это была провокация, зачем ей понадобилось петь в больничных дворах?

Внезапная мысль пронзила Виктора насквозь. А что, если это проверка? Проверка его и Данте на лояльность, устроенная самим Высоким Жюри?

Виктор застонал и потёр виски.

Он вспомнил отца. Отец был офицером муниципальной полиции, погибшим при задержании, когда Виктору было шестнадцать. После смерти матери отец заменил ему всех. Он был образцом кристальной честности и верности Системе, но при этом оставался тёплым, любящим человеком. Доброжелательным, без нервного надрыва, всегда верящим в то, что закон защищает людей. «Никогда не лги тем, кому служишь, сын, — любил повторять отец. — Ложь ржавеет и разъедает того, кто её носит».

Если он завтра солжёт Стекловой, он предаст память отца. Что будет с ним и Данте, если они ошиблись и попались на крючок? Это не просто конец карьере… А что будет с Кларой, если её возлюбленного объявят изменником Системы?

А если он скажет правду… возможно, всё ещё можно будет свести к выговору, проверке, служебному взысканию. Он сам не верил в эту мысль до конца — и именно поэтому так упорно держался за неё.

Его размышления прервал мягкий сигнал домашнего коммуникатора. Звонила Клара. Виктор бросил взгляд на браслет и мысленно выругался: он забыл вывести его из автономного режима ещё после посещения Зоны Гармонии.

— Виктор? — её голос звучал чуть взволнованно, но тепло. — Наконец-то. Ты где пропадал? Я заходила к тебе вечером после репетиции, но тебя не было. И браслет был вне зоны доступа.

— Прости, Клара, — Виктор постарался придать голосу бодрость. — Работа. Затянулось совещание, пришлось спуститься в архивы… там глушилки.

— Что-то случилось?

— Просто работа.

Пауза.

— Ты не обязан мне рассказывать. Но если тебе нужно, чтобы кто-то просто молчал рядом — я могу приехать.

Виктор закрыл глаза.

— Нет. Спасибо. Пока доберёшься, мне уже на работу собираться надо будет.

— Хорошо, — она помолчала ещё немного. — Виктор?

— Да.

— У тебя всё получится. Ты у меня самый… ну, ты знаешь.

Он не ответил. Просто сидел и слушал её дыхание в трубке.

— Я люблю тебя, — сказал он наконец.

— А я — тебя.

Даже через искажённый связью голос Виктор понял, что Клара улыбается.

— Попробуй хоть немного поспать.

— И тебе спокойной ночи.

Вызов оборвался.

Виктор остался сидеть в темноте. Он думал о том, что Клара не знает, во что он влез. И о том, что если он ошибётся — она может пострадать вместе с ним. Он может разрушить жизнь Клары в тот самый момент, когда она стоит на пороге триумфа. Нет. Утром он всё расскажет Стекловой. Так будет правильно. Данте, если остынет, поймёт.

Должен понять...

Он так и сидел на диване, пока не начало светать. Он всё ещё не знал, что именно скажет Стекловой. Но знал, что решение нужно принять до восьми утра.

Данте вышел из дома пораньше. Утренняя прохлада немного остудила пылающую голову. Купив у Марии два неизменных стаканчика кофе и свежие булочки, он направился к управлению.

У фонтана, как обычно, сидел Тим Гойя. Увидев поэта, мальчишка просиял и быстро перебрал струны, выдавая чистую, светлую мелодию — ту самую, которую играл несколько дней назад, но теперь она звучала закончено и целостно.

— Мастер Лорка! Я её доделал! — гордо заявил Тим.

Данте остановился. Мелодия действительно была прекрасна. В ней не было ни капли фальши, ни единого слабого момента.

— Это очень хорошо, Тим. По-настоящему хорошо, — искренне сказал Данте.

— Я думаю подать её на конкурс «Голос соседа», — мальчик смущённо шмыгнул носом, — но там жёсткие правила… Я уже ходил в Комиссию…

— И что тебе там сказали?

— Сказали, что моя нотная запись «не соответствует требованиям к подаче музыкального произведения». Что нужно переписать в нормальном виде. Что иначе они не могут принять, — Тим вздохнул. — Дали час на исправление. Сказали — если за это время приведёшь в порядок, заявку зарегистрируем сегодня. Если нет, приходи завтра с правильной записью.

— Покажи.

Тим достал из сумки толстую тетрадь и протянул Данте. Тот открыл.

Это были, в общем, ноты. Но рядом с пятью линейками, между ними, под ними и над ними — была разноцветная россыпь карандашных пометок. Маленькие красные палочки. Зелёные кружочки. Синие волнистые линии. Жёлтые точки. Иногда — короткие штрихи, идущие наискось через нотный стан. Это походило не на партитуру, а на карту местности, нарисованную человеком, который однажды прошёл по этой местности ночью и теперь пытается вспомнить дорогу.

Тим смотрел на него настороженно.

— Это что? — спросил Данте.

Тим покраснел.

— Я ноты плохо знаю, — сказал он торопливо, словно оправдываясь. — Меня дед учил, но мало. Я в основном играю, как помню. А чтобы не забывать, я помечаю. Красная палочка — это где надо громче. Зелёный кружочек — где звук надо отпустить не сразу, а как будто… ну… дать ему ещё чуть-чуть пожить… Жёлтая точка — где совсем легонько, как будто струну чуть-чуть тронуть. Синяя волна — это…

Он запнулся, подбирая слово.

— Это где надо чувствовать.

— Чувствовать?

— Ну, да. У меня бывает место, где надо не так нажать, а будто услышать, что нажимаешь. Я не знаю, как объяснить.

Данте кивнул. Несколько секунд он рассматривал страницу — внимательно, как преподаватель, привыкший вглядываться в чужие черновики. Аккуратные значки, разноцветный ритм. Не ноты. Не совсем ноты. Но для Тима это было точнее нот. Личный язык, на котором мальчик объяснял себе музыку до того, как музыка соглашалась стать правильной записью. Тетрадь маленького человека, который придумал свой способ помнить мелодию. Красная палочка. Зелёный кружочек. Жёлтая — где совсем легонько…

Странная, трогательная подростковая система.

— Глупо, да? — спросил Тим.

— Нет, — сказал Данте. — Не глупо.

— Они там сказали, что это не нотная запись. Что эксперты этого не разберут.

— Разберут только то, к чему привыкли, — заметил Данте.

Он закрыл тетрадь и вернул её Тиму.

— Тим. Не торопись.

— Они мне сказали принести сегодня...

— Принесёшь завтра, ничего страшного. Работы на конкурс будут приниматься ещё две недели. А завтра — это тоже сегодня, только чуть позже, — Данте посмотрел на мальчика прямо. — Если ты сейчас в спешке начнёшь всё переписывать, ты потеряешь то самое, ради чего ты вообще решил подать. Свою запинку. Свою индивидуальность.

— А если я не успею?

— Успеешь. Иди домой. Сядь спокойно. Перепиши ноты так, как требуют. Но рядом, в той же тетради, сохрани свои пометки. Принеси завтра. Время у тебя ещё есть.

Тим помолчал, глядя в свою тетрадь.

— Они всё равно скажут, что мои значки лишние.

— Скажут. Но примут. Ты будешь играть со своими пометками. А они — смотреть на ноты без них.

Тим медленно кивнул.

— Спасибо, мастер Лорка.

— Главное — не торопись.

Тим кивнул, закрыл тетрадь и вдруг спросил:

— Вы всю ночь не спали? У вас такие глаза… Будто вы стихи писали до самого рассвета.

— Можно сказать и так, — Данте не стал его разубеждать. Зачем ребёнку знать, какая тьма кроется за этой бессонницей.

— Наверное, это были очень сложные стихи, — философски заметил Тим, укладывая гитару в потёртый чехол. — Мой дед всегда говорил: настоящая песня не придумывается. Она просто прячется в тишине. И чтобы её услышать, нужно сначала убрать лишний шум.

Данте замер. Слова мальчишки, брошенные вскользь, без всякой задней мысли, ударили как разряд тока. Убрать лишний шум… Шум, который не даёт выбраться из тишины настоящим песням… Музыке Инес, колыбельной незнакомки…

Данте поднял глаза и посмотрел поверх головы Тима. У газетного киоска, метрах в пятидесяти от входа в здание Антиплагиата, стоял человек. Он читал утренний вестник на гибком уличном экране. На нём был неприметный серый плащ без знаков различия. Они уже здесь. Им не нужны ни он, ни Виктор. Им нужна она. Та, что пела колыбельную…

Данте стиснул зубы, крепче перехватил пакет с булочками и решительно зашагал к входу в Антиплагиат.

Виктор сидел за своим столом. Его китель был безупречен, но лицо выдавало крайнюю степень нервного истощения. Данте вошёл, молча поставил кофе на стол и сел напротив.

— Ты не спал, — сказал Виктор.

— Ты тоже.

Виктор сел за стол. Несколько секунд они молчали.

— Я передумал, — сказал Виктор наконец.

Данте поднял на него взгляд.

— Что именно?

— Я отдам Стекловой записку. И данные Глеба. Всё.

Данте не удивился. Он просто посмотрел на Виктора долгим, тяжёлым взглядом.

— Почему?

— Потому что мы уже слишком далеко зашли.

— Сегодня ночью ты говорил другое!

— Ночью говорили эмоции и шок! — Виктор повысил голос, но тут же осёкся и перешёл на напряжённый шёпот. — Данте, мы не можем скрывать такие факты. Это преступление. Если мы утаим запрос в ФАКТУРУ, если утаим записку — мы станем соучастниками. А если это провокация? Проверка Службы сопровождения Жюри? Я не могу так рисковать. У меня Клара. Её карьера. Я не потяну её за собой на дно.

— Ты боишься, — кивнул Данте.

— Да. И ты тоже. Просто не хочешь это признавать.

Данте молчал. Потом тихо сказал:

— Ты прав. Я боюсь. Но я боюсь не того, чего боишься ты.

— Чего же тогда?

— Я боюсь, что если мы сейчас сдадимся — мы никогда не узнаем правду. Ни про «Песню Пробуждения». Ни про Инес.

Виктор посмотрел на него.

— Данте… Ты опять начинаешь…

— Эти двое, что приходили ко мне, — оборвал его Данте. — Сразу после смерти Инес. Они искали не убийц. Они искали её ноты. Я это понял только вчера. И теперь, когда мы нашли то, что нашли… я не могу просто так взять и отдать всё Стекловой. Потому что тогда мы никогда не узнаем, была ли смерть Инес случайностью или… чем-то ещё.

— Мы не знаем, кто убил Инес! Ты просто проецируешь свою боль на это дело! — Виктор резко встал. — Стеклова — мой куратор. И сейчас я достану бумаги из сейфа и пойду к ней!

— Ты боишься за Клару, — кивнул Данте, нервно кусая губы. — Я это понимаю. Но она у тебя музыкант от бога. Не просто хороший исполнитель, она творец. И что будет, если однажды она напишет что-то своё? Что-то такое, что вызовет возмущение ФАКТУРЫ. Что ты тогда будешь делать, а? Вспомнишь про Кодекс и пойдёшь к Стекловой?!

Виктор замер.

— И ещё, — добавил Данте. — Мы не знаем, кто эта женщина. Мы не знаем, чего она хочет. Но мы знаем, что она рискнула многим, чтобы мы увидели то, что увидели. Если мы сейчас сдадимся — мы предадим не только себя. Мы предадим и её. Эти серые плащи только и ждут, что мы найдём её — или что она сама проявит себя рядом с нами! Нас используют, ты это понимаешь?

Виктор подошёл к окну. Слова друга задели его и слегка отрезвили. Следователь посмотрел на часы. До отчёта Стекловой оставалось пятнадцать минут.

— И что ты предлагаешь? — спросил он, не глядя на Данте.

— Скажи куратору только то, о чём мы договорились вчера. И попроси время, чтобы найти эту женщину. До полуночи. Если мы не разберёмся с этим делом до конца дня, можешь идти и выкладывать ей всё. Я мешать тебе не буду. А хуже, чем есть сейчас, нам уже не будет! Уволят — пойдём писать стихи вместе. Мои станут чуть хуже, твои — чуть лучше…

Виктор проигнорировал шутку друга. Он молчал. Данте был прав — хуже, чем есть, уже не будет. А так они смогут выиграть время. И если всё получится, если они найдут женщину и разберутся с делом — есть шанс предстать перед Стекловой чистыми, объяснив свои действия оперативной необходимостью. А дальше пусть уже она сама тянет эту историю.

— Хорошо, — коротко сказал он и, взяв папку, направился к дверям кабинета. — Жди меня здесь. Если не вернусь через полчаса...

— Я съем твою булочку, — с серьёзным видом кивнул Данте.

— Верно!

Кафка вышел из кабинета, а Данте посмотрел на так и не тронутые стаканчики с кофе...

Виктор вошёл в кабинет Стекловой с той степенью собранности, которая уже почти граничила с окаменением.

Дверь за его спиной закрылась. Замок щёлкнул мягко, но в этой тишине звук прозвучал так, будто кто-то поставил точку.

Стеклова сидела за столом. Чай в тонкой фарфоровой чашке стоял нетронутым. Фикус был переставлен с правого края стола на левый — мелочь, которую заметил бы не каждый. Но Виктор замечал такие вещи. Особенно теперь.

Портрет Рембо за её спиной смотрел всё туда же — чуть вверх, мимо мира, который успел вырасти из его песни. Его ли?

— Садитесь, Кафка, — сказала Стеклова.

Виктор сел.

Стеклова коснулась браслета.

— «Гермес», режим полной изоляции. Протокол «Тишина».

Световой контур вдоль стен погас. Браслет Виктора коротко вздрогнул и ушёл в немоту.

Стеклова не спешила начинать. Несколько секунд она просто смотрела на него — не как начальник на подчинённого, а как врач на человека, который принёс не только жалобы, но и что-то ещё. Что-то, что пока не готов назвать.

— Докладывайте, — сказала она наконец.

Виктор заговорил ровно, без нажима, почти сухо — так, как говорил на официальных разборах.

— За три дня мы установили устойчивый поведенческий паттерн исполнительницы. Её появления коррелируют не с художественной активностью районов, а с недавними зонами эмоционального провала: закрытие социальных центров, падение Эхо-индекса, отказ во льготах, смерть ребёнка в больнице, массовое снижение тарифов. Она выбирает не случайную аудиторию, а людей в момент социальной и эмоциональной уязвимости.

Стеклова слушала не перебивая.

— На данный момент, — продолжил Виктор, — у нас нет оснований считать её мошенницей. Нет подтверждённого умысла на извлечение выгоды, нет факта присвоения Эха, нет зафиксированного нарушения Кодекса в классическом виде. Но её действия можно трактовать как несанкционированное эмоциональное вмешательство. Возможно — как попытку формирования альтернативного канала доверия в обход Системы.

— Иначе говоря? — тихо уточнила Стеклова.

— Иначе говоря, — Виктор выдержал паузу, — она действует как утешитель. Или как тот, кто хочет им казаться.

Стеклова чуть наклонила голову.

— Продолжайте.

— Мы считаем, что открытое давление спугнёт её. Если привлекать инспекторов, патрули или муниципальную охрану, мы потеряем контакт. Чтобы выйти на неё, нужен другой подход: не охота, а приманка. Мы понимаем, где именно она проявляется и на какой тип сигнала реагирует. Если действовать тихо, у нас есть шанс спровоцировать новый выход на связь.

— У вас, — повторила Стеклова. — И сколько времени вам нужно?

— До полуночи.

Стеклова ничего не сказала. Только отвела взгляд в сторону окна.

Там, за стеклом, Проспект Чувств жил своей правильной жизнью. Кто-то смеялся у фонтана. Кто-то, вероятно, уже оплачивал кофе короткой искренней строкой. Всё было настолько в порядке, что от этого хотелось не радоваться, а насторожиться.

— Вы очень аккуратно рассказываете правду, Кафка, — сказала Стеклова, не глядя на него.

Виктор промолчал.

— Обычно так говорят люди, которые уже выбрали, что именно не будут произносить вслух.

— Я докладываю по делу.

— Нет, — она повернулась к нему. — Вы докладываете по той части, которую ещё можно назвать делом.

Виктор почувствовал, как у него в горле становится сухо.

— Ночью в системе были колебания, — продолжила Стеклова. — Небольшие. Такие, о которых можно не докладывать, если очень постараться считать их фоном.

Он молчал.

— Я не спрашиваю, чья это была инициатива, — сказала она. — И не спрашиваю, что именно вы пытались узнать. Если я спрошу, мне придётся услышать ответ. А если я услышу ответ, мне придётся оформить его как служебный факт.

— Нора Валерьевна…

— Нет, Кафка, — Она подняла ладонь. — Сейчас не вы объясняете. Сейчас объясняю я.

Стеклова встала из-за стола и подошла к портрету Рембо. Не коснулась его, но остановилась близко — так близко, что это уже было почти прикосновением.

— Вы знаете, чем Антиплагиат отличается от Службы сопровождения Жюри?

Виктор ничего не ответил.

— Мы задаём вопросы, — сказала Стеклова. — Даже тогда, когда ответы могут быть неприятны. Те, кто находятся рядом с Мастерами, не задают вопросов. Они просто действуют.

Она помолчала.

— В открытых реестрах это называется «службой сопровождения». Красивое слово. Очень спокойное. Милосердное. Как будто речь идёт о людях, которые помогают больным.

Виктор смотрел на неё не двигаясь.

— Вы хотите сказать, что за нами уже наблюдают?

Стеклова перевела на него взгляд.

— Пока — лишь наблюдают. Это обычная практика в сложных делах, касающихся чего-то непонятного системе... Вы с Данте пока не являетесь объектами, вы — лишь один из инструментов. А они рядом просто как... Другие инструменты, если вы не справитесь...

— Почему вы всё ещё держите это дело у себя? — спросил он.

Вопрос вырвался почти сам.

Стеклова ответила не сразу.

— Потому что, пока это дело в Антиплагиате, у него есть шанс остаться только лишь делом. А не мероприятием, — она снова села. — И потому что я сама не люблю, когда мне чего-то не договаривают сверху.

Это было почти признание. Почти.

Виктор смотрел на неё внимательно.

— Вы знаете больше, чем говорите, — сказал он.

— Как и вы, Кафка, — парировала она.

На этот раз молчание затянулось надолго.

Потом Стеклова сложила руки на столе.

— Вы уверены, что готовы продолжить работу над делом? Напомню, вы всегда можете отказаться от него. Последствия вы знаете...

Виктор сглотнул вязкую слюну и кивнул.

— Да.

— У вас будет двенадцать часов, Кафка. Больше дать не могу. В двадцать один ноль-ноль жду вас у себя. С результатами. После этого времени ваши допуски перестанут иметь значение. А ваши намерения — интересовать кого-либо.

— Если я не уложусь?

— Тогда я буду обязана передать материалы выше.

— И дело заберут.

— Да.

— И нас тоже?

— Найдите её, Кафка! — куратор посмотрела на следователя тяжёлым взглядом. — Сейчас это ваш единственный шанс не стать для Службы сопровождения очередными объектами!

Слово «объекты» Стеклова выделила особенно.

Виктор сжал челюсть.

— Мы найдём её.

— Не обещайте того, что не контролируете, — Стеклова помолчала и добавила чуть мягче: — Но попробуйте. Это сейчас единственное, что может спасти вас обоих от чужой инициативы.

— Вы догадываетесь, что я не всё вам сказал, — произнёс Виктор.

— Да.

— И всё равно даёте время.

— Да.

— Почему?

Стеклова слегка улыбнулась. Улыбка вышла усталой и недоброй.

— Потому что иногда единственный способ сохранить лояльность — это не загонять человека в прямую ложь. Я не спрашиваю. Вы не отвечаете. Мы оба делаем вид, что действуем строго по процедуре. До полуночи это ещё можно назвать профессионализмом.

Она откинулась на спинку кресла.