Инфляция чувств
Данте молчал. Он вспомнил Фила — его спокойный голос, руки в пятнах краски, два дерева на стенах. И подумал: может быть, они не такие уж и «молчащие». Может быть, они просто говорят на другом языке.
За Зоной начинался промышленный сектор. Потрескавшийся асфальт, стены с пятнами сырости, бывшие склады и мастерские. Здесь жили те, кому не хватало даже общины: одиночки, «мягко скорректированные», вре́менные рабочие без устойчивого профиля. Кто-то перебивался случайными подработками, кто-то — базовым пакетом. И почти все выглядели так, будто давно перестали ждать от жизни сюрпризов.
У колонки женщина в платке вспомнила темноволосую: «читала детям». У сапожника в мастерской — тоже: «сидела у стены, будто слушала город». Имени не знал никто. Виктор даже засомневался, говорят ли они правду, или просто придумывают...
Когда они уже покидали район, к ним подошёл продавец хлеба из общины, сухой старик по имени Иосиф.
— Девушка с серым рюкзаком. Всегда берёт только вчерашний хлеб. Он дешевле. Платит не Эхом, а работой — помогает мне разгружать ящики по утрам, — он не смотрел Виктору в глаза. — Но я вам этого не говорил.
— Почему говорите?
— Потому что она попросила. Сказала, что вы придёте, — Иосиф достал из кармана фартука сложенный вчетверо листок бумаги. Пожелтевший, затёртый по краям. — Вот, просила передать. Когда найдёте её хлеб — найдёте и записку. Но я не хочу, чтобы вы ещё раз приходили. Здесь люди нервничают от ваших жетонов.
Виктор взял листок.
— Когда она это оставила?
— В тот день, когда пела на площади.
И Иосиф вернулся к своей лавке, будто разговора не было.
Следователь развернул бумагу.
На ней — ровным, красивым почерком, без единой помарки — было написано:
«Вы слышали голос. Теперь послушайте тишину.
Спросите ФАКТУРУ, кто написал «Песню Пробуждения».
Не тот ответ, который она даёт.
А тот, что она не может дать».
Данте читал через плечо Виктора. Они стояли посреди пустой улицы, между старыми складами, и ветер трепал края листка.
Несколько секунд никто не говорил.
— «Песня Пробуждения», — первым нарушил тишину Данте. — Песня, с которой началась Революция.
— Она предлагает нам проверить авторство Рембо? — прошептал Виктор.
Это было почти как произнести вслух сомнение в восходе солнца.
Данте не ответил. Он смотрел на почерк. На бумагу. На ровные, уверенные буквы — не торопливые, не нервные. Буквы человека, который давно знал, что напишет, и терпеливо ждал, когда написанное прочтут.
— Виктор, — тихо сказал Данте. — Эта бумага старше её.
— Я заметил.
— А этот почерк… — Данте провёл пальцем по строке, не касаясь бумаги. — Этот почерк принадлежит тому, кто давно перестал бояться.
Ветер дунул из переулка. Листок в руках Виктора вздрогнул.
— Она знала, что мы придём, — сказал Данте. — Сначала — туда, где боль. Потом — туда, где она оставила след. Эти четыре эпизода — они не только для тех людей, которых она утешала. Это для нас.
Виктор медленно сложил листок и спрятал его во внутренний карман кителя.
— Она специально привлекала внимание Антиплагиата? — спросил Виктор.
— Скорее всего, — кивнул Данте.
— Зачем?
Данте посмотрел на старые склады, где вели серую и однообразную жизнь получатели стандартных соцпакетов, на Зону Гармонии, которая тихо жила своей жизнью за их спинами. На город, который вокруг них спокойно продолжал дышать осенней прохладой.
— Не знаю. Но человек, который провоцирует Антиплагиат на то, чтобы тот его искал, — это либо человек, которому уже нечего терять, либо…
— Либо?
— Либо она знает что-то такое, ради чего готова рискнуть.
Они пошли к остановке транспорта. Молча.
Каждый думал о своём.
Данте думал о голосе без имени — и о том, что впервые за три года услышал в чужой колыбельной что-то, чего не мог описать словами.
Виктор думал о последней фразе Стекловой: «Не позволяйте красивому голосу посеять в вас сомнения».
Сомнения уже были посеяны.
Вопрос был лишь в том, что из них вырастет.
Интерлюдия 2
Из Кодекса Эры Резонанса. Раздел IV. «О долге служащих Антиплагиата». Статьи 41–44.
(Извлечение, рекомендованное для ежегодного ознакомления под подпись.)
Статья 41. Следователь Антиплагиата есть хранитель подлинности. Его долг — не творить, но защищать сотворённое; не чувствовать за других, но удостоверять искренность чувств.
Статья 42. Следователь обязан неукоснительно следовать установленным протоколам. Протокол есть не ограничение, но опора. Там, где следователь отступает от протокола ради личного суждения, он подменяет защиту подлинности — собственным произволом, сколь бы благими ни были его побуждения.
Статья 43. Сомнение — естественное состояние мыслящего человека, но опасное состояние служащего. Следователь, испытывающий сомнение в основаниях Системы, обязан доложить о нём вышестоящему куратору. Невысказанное сомнение разрастается. Высказанное — рассеивается или подтверждается в установленном порядке.
Статья 44. Всякое отклонение — в произведении, в обмене, в поведении гражданина — подлежит фиксации. Малое отклонение, оставленное без внимания, есть начало большого. Снисходительность следователя к малому есть измена его долгу.
Примечание для слушателей курса «Этика Резонанса»: помните, что Система не требует от вас жестокости.
Система требует от вас последовательности.
Жестокость — это сбой.
Последовательность — это милосердие, растянутое во времени.
Глава 5. Запрос
Они не стали ждать утра.
После Зоны Гармонии город казался слишком освещённым. Слишком чистым. Слишком уверенным в себе. Бесплатный транспорт мягко скользил по выделенной линии, рекламные строки на остановках поздравляли граждан с приближающимся сорокалетием Революции, а на экранах молодой Вольфганг Рембо всё так же смотрел куда-то чуть выше голов прохожих.
Виктор и Данте стояли у остановки молча. Каждый — в своих мыслях.
Записка лежала во внутреннем кармане кителя Виктора. Лёгкая, почти невесомая, она жгла так, будто он спрятал под формой не листок, а горячий уголь.
— Ты тоже заметил? — спросил Данте, не поворачивая головы.
— Мужчину в сером плаще у газетного киоска? — также тихо, словно говоря сам с собой, произнёс Виктор. — Конечно. Он же встретился нам, когда мы приехали к Зоне.
— Он не покупал газет. Ни тогда, ни сейчас.
— И не ждал транспорта, — добавил Виктор.
Данте посмотрел на него.
— Мы параноики?
— Пока нет. Но вечер длинный.
Транспорт подошёл почти бесшумно. Они вошли в полупустой салон и сели в середине. На следующей остановке зашёл человек в сером плаще. Другой. Но слишком похожий на того самого. Он не посмотрел на них. Прошёл дальше, к двери, и всю дорогу стоял, держась за поручень, хотя рядом были свободные места.
Данте сделал вид, что смотрит в окно.
Серый плащ. Без знаков. Без формы.
Что-то холодное и тяжёлое шевельнулось в груди Данте. Три года назад, в первые дни после смерти Инес, к нему тоже приходили двое в таких плащах. Он тогда думал, что это следователи. Они осмотрели дом, её вещи, забрали несколько её тетрадей. «Для экспертизы», — сказали они. Тетради не вернули. Данте тогда не придал этому значения: он был раздавлен горем и не различал лиц.
Сейчас, глядя на спину человека у поручня, он вдруг подумал: а были ли они вообще из полиции?
— Странно... — Виктор удивлённо смотрел на свой браслет.
— Что? — тихо спросил Данте.
— Служебная проверка канала.
— А почему странно? — не понял Данте.
— Потому что сегодня — не день проверки, — нахмурился Виктор. — И их было три только за последние два часа...
Они вышли за квартал до Антиплагиата и пошли пешком. Человек в сером плаще остался в транспорте и поехал дальше.
У входа в здание Антиплагиата вечерний свет отражался в стеклянных дверях. Виктор на секунду задержался и увидел в отражении неясную фигуру у противоположной стороны бульвара. Без деталей. Просто человек, который стоял слишком неподвижно для прохожего.
Кафка ничего не сказал Данте. Он понимал, что друг наверняка тоже это заметил.
Они прошли идентификацию и поднялись на третий этаж.
Виктор открыл кабинет, включил свет и только после этого достал записку. Положил её на стол между ними.
Бумага была спокойной. Старой. Неприлично спокойной для того, что на ней было написано.
Данте сел напротив, не снимая куртки.
— Утром у тебя отчёт Стекловой, — напомнил он другу.
— Да.
— Если мы сейчас ничего не сделаем, утром ты отдашь ей записку.
— Я ещё не решил.
— Решил. Просто не хочешь произносить вслух.
Виктор снял китель, повесил на спинку стула.
— Данте, это не улика. Это провокация. Старая бумага. Утверждение, которое бьёт в основание Эры Резонанса. Формально я обязан передать это Стекловой немедленно!
— Формально.
— Не начинай, — нервно скривился Виктор.
— Я не начинаю. Просто повторяю твоё слово.
Виктор сел. Несколько секунд они смотрели друг на друга.
— Если я отдам ей записку, — сказал он наконец, — дело уйдёт выше.
— Да, — спокойно кивнул Данте.
— Если я не отдам — я нарушу порядок доклада.
— Да, — тот же спокойный тон поэта.
— Ты удивительно бесполезен в моральных вопросах!
— Я поэт. Мы обычно усугубляем.
Виктор почти улыбнулся, но не смог.
— Нам нужен ответ. Хотя бы один. Что она хотела, чтобы мы спросили? ФАКТУРУ.
— Это предельно ясно следует из записки.
— Значит — спрашиваем?
— Или ты просто несёшь записку своему Старшему куратору, — невозмутимо ответил Данте.
— Прямой запрос по «Песне Пробуждения» невозможно скрыть, — растерянно заметил Виктор.
— Тогда спрашиваем не прямо, — пожал плечами Данте.
— Нам нужен Глеб! — Решительно заявил Виктор.
— Бедный Глеб...
— Он сам хотел случайно оставлять данные на экране.
— Думаю, он уже жалеет, — улыбнулся Данте
— Пойдём узнаем! Может быть, он уже давно дома и спит...
Глеб Кандинский не спал.
В техническом крыле на минус первом этаже свет горел только в его кабинете. Сквозь стеклянную перегородку было видно, как он сидит перед четырьмя экранами, держа в одной руке кружку, а другой рукой раздражённо настукивая по клавишам на клавиатуре. При этом «вёл диалог» с ФАКТУРОЙ.
— Нет, милая, если ты называешь это «незначительным расхождением», я называю это «почему у меня завтра не будет работы». Давай ещё раз. Медленно. С уважением к моей нервной системе. Вот так!
Он обернулся, увидел Виктора и Данте — и лицо его мгновенно стало страдальческим.
— Ой, нет... Только не это!
— Мы ещё ничего не сказали, — заметил Данте.
— Вы пришли после рабочего времени, вдвоём, с лицами людей, которые нашли старую мину и решили проверить, взорвётся ли она от любопытства, — лицо Глеба внезапно просветлело. — А, может быть, я просто сплю, и вы мой кошмар?
— Глеб! — Виктор закрыл дверь и просительно уставился на техника.
— Не снитесь... — вздохнул техник. — В таком случае: нет! Я официально нет. Я технически нет. Я философски нет. Я хочу домой, грибной суп и отсутствие глубоких смыслов.
— Нам нужен только один запрос!
— Всё всегда начинается с одного запроса. Потом выясняется, что запрос касается чего-то такого, после чего Глеб благополучно идёт работать протиральщиком уличных фонарей...
Виктор положил на стол лист бумаги, но текстом вниз.
Глеб отъехал на кресле на полметра.
— Я не видел. Я не читаю. Я не участвую в бумаге, которая лежит текстом вниз с таким выражением, будто на ней написано моё будущее в прошедшем времени.
— Нам не нужно, чтобы ты читал, — сказал Виктор. — Нам нужно, чтобы ты помог сформулировать запрос к ФАКТУРЕ.
— Про что?
Виктор молчал. Данте тоже.
Глеб снял очки, протёр их краем свитера и устало сказал:
— Пожалуйста, только не говорите мне, что это про «Песню Пробуждения».
Виктор медленно повернулся к Данте.
— Я же говорил, он умный, — пожал тот плечами.
— Я не умный, — возразил Глеб. — Умные люди в таких ситуациях притворяются больными. Я просто неудачно наблюдательный.
— Как ты догадался? — Спросил Глеба следователь.
— Потому что 76% структурного совпадения этой вашей так называемой колыбельной — это совпадение с Эталоном системы Эха. А что у нас является Эталоном?
— Погоди, — напрягся Виктор. — Но ведь речь шла о закрытом секторе Архива? При чём тут Песня Пробуждения?
— Угу, — тоскливо кивнул техник. — Это-то и странно... Но последние три дня стоит только системе коснуться вашего дела, как она начинает втихую подгружать метаданные «Песни» и тут же их стирать.
Данте присвистнул. Теперь ему стала понятно, почему делу присвоили статус «Альфа». Судя по застывшему взгляду Виктора, тот тоже пришёл к подобным выводам.
— Так, и что же вы хотите спросить у ФАКТУРЫ? — Глеб вернул очки на нос и покосился на лежащую перед ним бумагу. — Спросить, кто написал песню? Так это все знают.
— Нет. Нам нужен её структурный слой, — сказал Виктор. — Тот, о котором ты только что говорил.
— Я вам ничего не говорил, — отчаянно замотал головой техник, — я устал и брежу, несу всякую чушь...
— Глеб! — оборвал его начавшееся нытьё Виктор. — Это можно сделать?
— То, что вы предлагаете хуже, чем прямой вопрос. Его можно хотя бы назвать идиотским. Структурный слой — это умная идиотия. Она опаснее.
Данте сел на край стола.
— Глеб, это же просто запрос.
— Все, кто лезет не туда, куда можно, начинают именно с этой фразы.
Техник развернулся к экранам. Его пальцы, несмотря на весь ужас в голосе, уже начали двигаться по сенсорной панели — быстро, уверенно, почти нежно.
— Прямой запрос невозможен. Он уйдёт в журнал Канон-0 и поднимет флаги до верхних уровней. Нужен слепок. Без названия. Без автора. Без явной ссылки на произведение.
— Но это можно сделать? — повторил свой вопрос Виктор.
— Можно всё... — устало выдохнул техник. — Вопрос: сколько минут после этого ты остаёшься свободным человеком.
Глеб открыл пустое рабочее окно и задумался.
— Сделаем так. Первый слой — учебный контур Академии. Будто кто-то сравнивает канонические произведения по формальным признакам для семинара. Второй — структурный отпечаток: ритм, тональная матрица, частотные переходы. Третий — разделение текста и музыки. Четвёртый — поиск первичной фиксации.
— Первичной фиксации? — уточнил Данте.
— Дата, когда система впервые увидела произведение или его часть. Если повезёт. Если не повезёт — дата, которую ей разрешили помнить.
Виктор напрягся, и Глеб это заметил.
— Что? Я же сказал «если». Я оптимист. Мрачный, но оптимист.
Он потянулся к кабелю у стены и выдернул его из порта. Один из экранов погас.
— Что ты делаешь? — спросил Виктор.
— Уменьшаю количество свидетелей. Это не «Тишина», не мечтайте. Просто часть моего хозяйства на пару минут станет глухой. Камер здесь нет — запрещено по протоколу. А вот какой-нибудь акустический дублёр наверняка вшит в обычный профиль. Потом я скажу, что менял кабель. Я постоянно меняю кабели. Все знают, что я неаккуратный человек.
— А если проверят?
— Тогда выяснится, что я действительно менял кабель. Лучшее прикрытие — правда, которая выглядит как бардак.
Он открыл на экране второе окно, третье, четвёртое. Побежали строки.
Зелёные, обычные, спокойные.
Сначала ФАКТУРА отвечала быстро. Слишком быстро, как опытный библиотекарь, который ещё до конца вопроса знает, на какую полку тянуться.
Канонический корпус: загружен.
Текстовый слой: доступен.
Музыкальный слой: доступен частично.
Регистрационный слой: доступен.
— Частично? — тихо спросил Данте.
— Не комментирую, — сказал Глеб. — Я вообще здесь декоративный.
Он запустил следующий фильтр.
Запрос: сравнительная эволюция канонических версий.
Статус: разрешён.
Приоритет: учебный.
— Пока идёт, — прошептал Глеб. — Пока она думает, что мы студенты с плохими намерениями и хорошей маскировкой.
— А потом?
— Потом она поймёт, что студенты не могут знать таких слов.
Виктор стоял за его спиной, скрестив руки. Данте — у соседнего экрана. В кабинете вдруг стало отчётливо слышно, как гудят серверы за стеной. Раньше этот звук казался обычным. Теперь — как дыхание большого спящего зверя.
На экране появился первый ответ.
Произведение: Песня Пробуждения.
Официальный автор: Вольфганг Рембо.
Статус: Канон-0.
Дата канонической фиксации: День Революции Чувств.
Глеб откинулся на спинку кресла.
— Вот. Это тот ответ, который она даёт.
— А нам нужен тот, который она не может дать, — тихо сказал Данте.
— Прекрасно. Я уже ненавижу записку, которую не видел.
Глеб открыл скрытую панель. Его пальцы замедлились. Он перестал шутить.
— Теперь разделяем слои.
На экране возникла схема: текст, музыка, метаданные, сигнатура резонанса. Линии расходились, как жилы под кожей.
Текстовый слой: анализ...
Музыкальная матрица: анализ...
Первичная фиксация: запрос...
Строка зависла. Одна секунда. Пять. Десять.
Глеб нахмурился.
— Она не должна думать так долго.
— Почему? — спросил Виктор.
— Потому что для неё это старая песня. Канон-0. Должна отвечать мгновенно.
Экран мигнул, и на долю секунды появилась строка:
Первичная фиксация: 732 дня до Революции Чувств.
Строка висела секунду — и исчезла.
На её месте появилось:
Первичная фиксация: День Революции Чувств.
Глеб не двигался.
— Ты видел? — спросил Данте.
— Нет, — сказал Глеб.
— Глеб.
— Я сказал «нет», потому что мне так спокойнее.
Виктор наклонился к экрану.
— Она исправила ответ.
— Или кто-то исправил ответ, — сказал Глеб уже без юмора.
Второй экран вспыхнул жёлтым.
Внешний контур наблюдения: подключён.
Источник: не определён.
Приоритет: выше служебного.
Глеб побледнел.
— Это плохо.
— Насколько?
— Если бы в пустыне начался дождь, я бы сказал: ковчег строить уже поздно.
— Кто это? — спросил Виктор, кивнув на экран.
— Не знаю. Не наш контур, не Антиплагиата. И не учебный. И не муниципальный. Приоритет выше служебного. Я таких не должен видеть.
— Но видишь.
— Именно поэтому мне хуже.
Третий экран, который Глеб не трогал, вдруг открыл новое окно. Сам.
Все трое замолчали.
В окне появлялись строки — медленно, будто кто-то набирал их изнутри системы.
Текстовый слой: В. Рембо.
Первичная текстовая фиксация: день Революции Чувств.
Музыкальная основа: источник не установлен.
Статус музыкальной основы: закрыто.
Первичная фиксация музыкальной основы: 732 дня до Революции Чувств.
Уровень доступа: недоступен.
Глеб прошептал:
— Она не должна была это показать.
— ФАКТУРА? — спросил Данте.
— Или не ФАКТУРА.
Окно дрогнуло. Поверх данных появилась новая строка.
Запрос выходит за пределы допуска.
Сеанс будет завершён.
Глеб резко выпрямился.
— Нет-нет-нет, милая, мы так не договаривались.
Он начал что-то вводить. Быстро. Слишком быстро.
— Глеб, что ты делаешь? — спросил Виктор.
— Карьерную глупость. Запомните этот момент: именно сейчас я совершаю карьерную глупость.
Красная строка мигнула.
Сеанс будет завершён через 10 секунд.
— Глеб!
— Молчи, Виктор, я почти счастлив!
9.
8.
7.
Он выдернул второй кабель, одновременно нажал две клавиши и ударил ладонью по старому физическому выключателю под столом. Один из экранов погас. Второй замер. Третий продолжал показывать четыре строки.
Глеб схватил бумажный стикер и быстро переписал данные рукой.
— Что ты делаешь? — спросил Данте.
— Сохранять нельзя, фотографировать нельзя, распечатать нельзя. Бумажный стикер — наш маленький дореволюционный друг.
3.
2.
1.
Экран погас.
В кабинете стало темнее.
Несколько секунд никто не говорил.
Потом на самом маленьком мониторе, том, который показывал состояние терминала, — появилась строка:
Запрос зарегистрирован.
Регистрация отложена.
Глеб медленно сел.
— Так не бывает, — ошарашенно прошептал он, не отводя взгляда от экрана.
— Что это значит? — спросил Виктор.
— Это значит, что нас увидели.
— И?
Глеб перевёл немигающий взгляд на следователя.
— И кто-то... пока не дал нас сдать.
На экране мигнула ещё одна строка. На этот раз без системного кода.
Не повторяйте.
Она висела на экране всего три секунды. Потом исчезла.
Глеб закрыл глаза.
— Я ухожу в монастырь. Есть у нас где-нибудь монастыри без ФАКТУРЫ?
— Нет, — сказал Данте.
— Тогда просто выключите меня...
Они вернулись в кабинет Виктора около половины третьего ночи. Здание Антиплагиата казалось вымершим — только тусклый свет в коридорах да низкий, теперь уже тревожный гул серверов ФАКТУРЫ на четвёртом этаже.
Город за окнами ещё спал, окутанный тем сизым, неуютным светом, который обнажает всё, что днём скрывает солнце. Внизу по бульвару прошёл первый уборочный робот, издавая ритмичное поскрипывание. Фонари ещё горели, но их желтизна уже казалась болезненной на фоне бледнеющего неба.
На столе лежали две бумаги. Два приговора их прежнему спокойствию.
Первая — записка неизвестной женщины. Вторая — бумажный стикер, на котором Глеб торопливым почерком зафиксировал невозможное:
«Песня Пробуждения».
Текстовый слой: В. Рембо.
Первичная текстовая фиксация: день Революции Чувств.
Музыкальная основа: источник не установлен.
Статус музыкальной основы: закрыто.
Первичная фиксация музыкальной основы: 732 дня до Революции Чувств.
Уровень доступа: недоступен.
Виктор сидел за столом, положив ладони по обе стороны от бумаг. Данте стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. Город за окном казался чужим.
— Семьсот тридцать два дня, — наконец произнёс Данте. — Два года до Революции. Музыка уже была написана. И она не принадлежит ему. У нашего мира фальшивый эталон.
— Мы не можем утверждать это наверняка, — голос Виктора звучал сипло. — «Источник не установлен» может означать технический сбой. Потерю данных при переносе из старых систем...
— Виктор, хватит, — Данте резко обернулся. — Мы оба видели, как ФАКТУРА забилась в судорогах. Она знает имя. Но…
Виктор медленно поднял руку и положил ладонь на стикер, словно боялся, что тот улетит.
— ФАКТУРА не должна была это показать, — тихо сказал он.
— Но и не могла это стереть, — ответил Данте. — База Шедевров создавалась уже после Революции. Когда строили Систему, одной из первых задач было собрать и каталогизировать всё дореволюционное искусство. Миллионы произведений. Музыка, стихи, картины, книги, фильмы, спектакли, танцы. Всё, что люди создали до того, как Рембо вышел на площадь.
— Я знаю. Это есть в учебниках.
— Да. Но в учебниках не написано вот что: кто-то из тех, кто занимался каталогизацией, нашёл эту мелодию. Нашёл — и узнал её. Узнал в ней основу «Песни Пробуждения». Мелодию, от которой плакали тысячи людей на площади. Мелодию, которая стала фундаментом всей Системы Эха.
Виктор провёл ладонью по лицу.
— Если это всё правда… то «Песня Пробуждения» — это…
— Плагиат, — тихо закончил Данте. — От неё плакали тысячи людей. Она стала фундаментом всей системы Эха. По ней мерят все произведения искусства. Все чувства... А она была чужой.
Виктор поднял взгляд.
— Мы не можем отдать это Стекловой.
— Нет, — согласился Данте
— Даже если она спросит напрямую.
— Верно.
— Но мы ещё не нашли связь Песни Пробуждения с колыбельной и этой женщиной...
Данте подошёл к столу и взял в руки записку.
— Она знала, какой ответ мы найдём. Она вела нас.
— Мы не знаем зачем.
— Знаем, — возразил другу Данте. — Она хочет, чтобы мы увидели то, что скрывают.