Слеза Розамунды

Как-то, застигнутые в пути грозой, они поспешили укрыться в пещере, вход в которую заметили с дороги. Оказалось, пещера была пристанищем старого бродяги. «Ничего, места на всех хватит,» - примирительно заметил Чина. Разведя огонь, он протянул старику несколько сухарей из их дорожных припасов, а тот в ответ вытащил из-за пазухи небольшую фляжку, предложив им «согреться». Олард за всё это время не проронил ни слова, посему Чина отказался от угощения за них обоих.

-Жалко-не жалко, готовься сейчас:

Хлеба, а лучше б монеты,

Достань из мошны,

Да подай бедняку, -

Они не в ходу на том свете!

Делиться Господь повелел,

Не скупись: жена пусть бродягу приветит,

За малость такую за гробом тебя

Не черти, а ангелы встретят!

Старик с хитрецой подмигнул им, потом снова затянул:

-Если ж дрожал, как ревнивый супруг, -

Трясся над каждой монетой…

Олард, помрачнев вдруг, всадил бродяге нож под рёбра.

- За гробом огня тебе не избежать, и чёрт у печи тебя встретит…Я тоже знаю эту песню! – добавил он, обтирая лезвие о край его плаща.

-Чем не угодил тебе этот старик? Видно демону, заставляющему тебя делать это, по нраву сегодняшнее ненастье… Должно быть, его разбудило завывание ветра!

Оставив вопросы Чины без ответа, Олард поднял с земли видавший виды заплечный мешок старика и вытряхнул под ноги его содержимое.

- А стрик был непрост, - заметил Чина, разглядывая тускло поблёскивающие в отсвете костерка золотые монеты и несколько украшений из того же металла. Олард протянул руку за одним из них:

-Это медальон Рози. Я сам подарил его ей…

Раскрыв створки медальона и убедившись в своей правоте, он опустился на траву рядом с мертвецом:

-Ты прав. Я сожалею, что убил его…Надо было сначала выбить из старого мерзавца правду.

Чина заглянул ему за плечо:

-Чей это портрет?

-Моей матери…,- Олард усмехнулся, заметив на лице Чины тень смущения. – Вот видишь…А Розамунда была столь добра, что делала вид, будто верит мне. Моя мать…Я почти не помню её. В памяти сохранилось лишь светлое пятно вместо лица, да ещё какое-то щемящее чувство тоски и нежности. Думаю, она любила меня…Этот медальон – один из моих военных трофеев: все мы неплохо обогатились в том походе. Кто знает, чей это портрет…Рози сказала: «Знай, что теперь два сердца возносят за тебя молитвы. Не сомневайся, не проходит и дня, чтобы матушка твоя не вспоминала о своем потерянном малютке и не просила у Бога для тебя счастья, и, если даже вам не доведется встретиться на этом свете, чтобы Он всегда хранил тебя!» Теперь, Чина, некому больше за меня помолиться!

-Так молись сам.

-Мне? Молиться Богу? Где же он? Я прошёл много дорог, но ни разу не встречал Его ни на одной из них, а вот Розамунда -та молилась усердно…Если далёкому Богу не было дела до её чистой души, с чего бы ему услышать такого, как я?

-Я знал одного старика, хотя знал, на самом-то деле, о нем только то, что он бредёт откуда-то и куда-то…Он как-то сказал мне, что душа человека – дом, в который залетела птица: она перелетает от одного окна к другому, пытаясь обрести свободу. Из окон льётся свет, и в доме тепло, но она не оставляет своих попыток, и так продолжается до тех пор, пока не придёт владелец дома и не выпустит её в небо.

-У меня, Чина, тоже есть история про птиц! Видел ты когда-нибудь, как, гонимые смертельным страхом, разбегаются во все стороны по птичьему двору куры, завидев хозяина с наточенным ножом в руках? Но вот, наконец, выбор пал на одну из них: несчастная поймана и трепещет в ожидании своей участи. А что же остальные обитатели курятника? О, страх свой они уже позабыли, и теперь толпятся у ног хозяина, тесня друг друга, в ожидании вкусных капель крови и кусочков тёплых ещё потрохов, что бросит им хозяйская рука. Люди действительно мало чем отличаются от глупых птиц, Чина. А старики…Что им ещё остаётся, кроме как рассказывать сказки о Боге? Они сдались немощи, и впереди у них – лишь последний порог, вокруг – пустыня человеческая, а Фортуна, эта плутовка, забыла их имена навсегда, да они, порой, и сами их уже позабыли. У мальцов беспризорных – у тех хоть есть надежда, что в будущем судьба им улыбнётся, а таких, как твой старик, ждёт одно: однажды утром кто-нибудь споткнётся об их окоченевший труп, а к обеду все уже об этом и думать забудут, если не ещё раньше.

-Не знаю, Олард. Того старика опускали в землю с застывшей на его лице счастливой улыбкой…

Встреча с бродягой всколыхнула в Оларде воспоминания: словно невидимая рука зачерпнула воды с самого дна реки, и под слоем песка и ила обнаружилась драгоценная крупица, до этого под ними скрываемая. Нет, Олард ничего не забыл…

Маленькие налитые, похожие на перевернутые чаши груди венчали нежно-розовые соски, такие крохотные, что Олард подумал тогда: «Как же Рози будет кормить ребенка?» Он подул на розовые горошины, и ореол вокруг них сморщился в ответ на это нежное дерзновение, что заставило его улыбнуться: «Маленькие недотроги!»

-Чему ты улыбаешься, Оли?

-Наверно, я похож на великана, играющего с жемчужинами! Разве это не чудо, что ты полюбила меня? Я груб, неотёсан, лицо моё - словно высечено чьей-то неумелой рукой на каменной глыбе тремя ударами резца: каменные идолы дикарей выглядят и то совершеннее. Что вы нашли во мне, моя госпожа?

-Я не помню своего отца, и меня некому было защищать, а рядом с тобой мне кажется, что теперь со мной не может случиться ничего дурного. Ты отобьешь меня даже у самой смерти! Твое тепло – оно родное для меня, обхватывая тебя руками, прижимаясь к тебе, я чувствую радость, и невольно сама начинаю пылать.

-Ах, девчонка! Отныне настал конец моему покою! Вдруг, спасаясь от охватившего тебя жара, ты сбросишь с себя одежды прямо посреди толпы, и тогда мне придется убить каждого, кто посмел прикоснуться к тебе хотя бы взглядом!

-Я более разумна, чем тебе кажется! Мне нужен лишь твой взгляд. Лишь твои руки. Только твои губы…А знаешь, что ещё только твоё нужно мне прямо сейчас? Иди ко мне…Не могу больше ждать!

После, совершенно уже обессиленные, они лежали рядом, и Рози шептала:

-Я хочу проникнуть в тебя всем своим существом, слиться воедино, чтобы твое горячее тело растопило мое, подобно тому, как пламя плавит воск, а потом впитало в себя совершенно, все равно как раскаленная земля жадно впитывает влагу…Тогда мы станем словно дерево с единым стволом, дерево, питаемое и омываемое едиными соками, едиными чувствами…

-Наступят холода, всё словно оцепенеет…

-И тогда наступит время самых длинных ночей…Жду не дождусь, - он вдыхал её аромат.

-Подожди, Оли! Придут холода, но в нашем доме – нашем с тобой маленьком мире – будет тепло. Ты станешь рассказывать мне о своих походах, ничего не утаивая (ну, разве что о женщинах, которых ты встречал на пути и которых так много во всех землях), а я буду то умирать от страха, слушая тебя, то радоваться и возносить молитвы Пресвятой Деве за то, что ты вернулся ко мне живым, а потом целовать твои шрамы…

Они надеялись, что обрели друг в друге последнее пристанище, пристанище, к которому душа стремится, чтобы найти, наконец, покой и счастье. Рози была для него светом, и он возвращался на этот свет, как корабли идут на свет маяка, пока чья-то злая воля, чьё-то червивое сердце, изъеденное завистью и злобой, не погасило его. Кто бы он ни был, но он пожалеет, что родился на свет!

-Почему ты так уверен, что её не отыскать среди живых? – услышав сдавленный стон Оларда, Чина приподнялся на локте и смотрел теперь на него, ожидая ответа.

Олард полез в карман:

-Видишь это? – на его раскрытой ладони лежала крупная бусина. - У матери Рози из богатства была одна лишь нитка бус, и на моей ладони лежит сейчас всё, что от неё уцелело. Рози продела в бусину нить и носила этот нехитрый браслетик, не снимая. Говорила: «Он покинет мою руку лишь когда я умру!» Старуха протянула мне её в ответ на расспросы, когда я пришёл прижать к сердцу мою возлюбленную после долгой разлуки и не нашёл её. Она отыскала бусину на полу сарая…

В один из вечеров Олард, поворочавшись перед тем, как заснуть, под старой попоной, заменявшей ему одеяло, спросил:

-Скажи, Чина, а тебя и в самом деле так зовут? Сегодня в одной грязной забегаловке, той, что недалеко от порта – туда ещё заваливаются матросы со всех судов, заходящих в него, я слыхал, как одного малого окликали точно так: мол, Чина, надолго ты собрался здесь задержаться?

Чина не торопился с ответом.

-Во-лун, Чжао Юнь Во-лун, - наконец донеслось до Оларда. – В день, когда я завершу то, что должен, я в последний раз вспомню, что меня когда-то так звали. А ты помнишь, как выглядел тот малый?

-Вот уж и вправду малый: ростом с ребёнка, жилист, желтолиц, волосы заплетены в косицу, напоминающую крысиный хвост, и с изуродованным ухом. Да, ещё голос у него…Хотя, на самом деле, голосом это назвать трудно: он сипит, словно…

-Словно ему ударом по горлу повредили связки..., - закончил за него Чина.

- Так ты встречал его?

-Я встречал много разных людей. Всех не упомнишь. -Видишь, Чина, ты можешь понять меня, как никто другой: ты тоже должен завершить то, что для тебя важнее жизни…

Глубокой ночью Чина бесшумно поднялся с лежанки: наклонился над Олардом, прислушиваясь к его дыханию, а потом выскользнул за дверь. Вернувшись, он встретил взгляд товарища, у которого и следа сна не найти было ни в одном глазу.

-Вижу, этой ночью не одному мне не спится, – заметил Олард.

Чина молча бросил к его ногам косицу, срезанную с головы желтоликого.

-Долго же ему теперь придётся отращивать новую, - покачал головой Олард.

-Вечность. Целую вечность, - пробормотал Чина.

-Позволь мне, Чина, в свою очередь задать тебе этот вопрос: «Чем же не потрафил тебе сей несчастный?»

-Он забрал мою жизнь…

-Как по мне, так ты гораздо живее других! Раз уж нас обоих сон не берёт, может, расскажешь? -Ты доверился мне, поэтому будет справедливым, если я поступлю так же. Я помню всё случившееся, как будто это было вчера: наступило время Ся Чжи, воины расположились в тени живой изгороди – цветущего гибискуса: «Чай из цветов пурпурного нефрита, да тарелка его умело пожаренных цветов, да к ним, впридачу, стакан сливового вина, и благосклонность фермерши, обмахивающая тебя веером из листьев рогоза – что ещё нужно для услады в летний вечер?» Я узнал говорившего: голос его неизменно терзал слух тех, кому доводилось его слышать (в своё время Куай Юэ вышел живым из жестокой схватки, получив удар по горлу и лишившись части уха). Прервав их пустую болтовню, я приказал воинам сменить на посту товарищей и следить в оба: правитель соседнего княжества Лю Сунь уже подсылал убийц к нашему господину - правителю Чжан Юю. Принимая у себя княжича Юань Чжао, Чжан Юй , захмелев от выпитого вина, имел неосторожность заметить, что Лю Сунь принимает решения скорее как человек, а не как мудрый правитель, поэтому его войско сейчас очень ослаблено и не сможет противостоять нападению извне. Здесь необходимо сказать, что Лю Сунь влюблён был в свою жену, и с подачи одного из своих придворных -авантюриста Гу Бяо, велел устроить большую охоту, чтобы изловить в угоду ей белого тигра с яшмовыми глазами, которого, как уверял Гу Бяо, видели в лесу. Во время этой охоты погибло много воинов, бывших загонщиками. В поисках белого тигра они всё больше углублялись в лесные дебри, и не успели вернуться до наступления холодов. Обессиленные, без запасов еды и тёплой одежды загонщики становились добычей диких зверей, холода и болезней. Княжество Чжан Юя было невелико, чтобы бороться с другими князьями, но, объединись он с Юань Чжао, их союза стоило бояться. Лю Суню донесли о состоявшемся разговоре, и он решил избавиться от княжича Чжан Юя. Я ведал его охраной, и доверял каждому воину, находившемуся под моим началом – все они были не раз проверены в сражениях, включая Куай Юэ, который оказался предателем. Он убил моего господина, подкараулив его в отхожем месте, но поступить на службу к Лю Суню ему не привелось: недовольные самодурством правителя подданные подняли против него восстание и, пытаясь бежать, княжич Лю Сунь был убит. Я был незнатного происхождения, и всё же мой господин обходился со мной лучше, чем я того заслуживал, он принимал мои советы, и даже поставил начальником охраны, поэтому когда-то я поклялся ему в своей преданности, и его смерть клятвы моей не отменила. Я искал Куай Юэ по всему свету, и вот -- я убил предателя! Теперь ты услышал всё, что хотел, и самым разумным будет забыть услышанное – из всех действующих лиц этой истории в живых никого больше не осталось, включая начальника стражи Чжао Юнь Во-Луна. Есть Чина. Таково моё решение.

-Как скажешь, - пожал плечам Олард. Через несколько мгновений он уже крепко спал.

Опасаясь погони, путники взяли за правило избегать крупных поселений и ни в одном не задерживаться подолгу, но в местечке Льобур они пробыли дольше обычного, и Чина был уверен, что причиной тому пришедшееся по душе Оларду местное питейное заведение. В те дни уже без малого неделю ветер срывал шляпы с прохожих, а из низких серых туч без остановки шёл дождь, заставляя жителей мечтать о сухой одежде. Всё это, по мнению старожилов, было верным признаком того, что кто-то недостаточно почтительно повёл себя на могиле старой колдуньи. Непогода заставляла открывать дверь пивной даже тех, у кого до этого не было в обычае коротать здесь вечера.

-Ты не очень-то искусен, Олард, одно спасенье - добрый ром, он делает слушателей не больно-то притязательными…Давай поспорим, что я знаю историю позанятнее твоей? – в единственном глазу Инджельдины – второй скрывала чёрная повязка - плясали огоньки, а может, то отражалось в нём пламя светильников.

Олард брошенный ему вызов принял:

-Угощаю всех бездельников за этим столом, если это так!

Свидетели спора одобрительно загудели: -Давай же, Инджельдина! Не томи, а то в глотке совсем пересохло!

- Было у одного знатного господина три сына и дочь -красавица...

-Ну, а имя? Имя у него имелось?

-Мертвецам имена ни к чему. Оставим их в покое…Так вот. Красавица, говорю. Жаль, что не умница. В один прекрасный для всех, кроме, правда, неё, день отец объявил, что в замок ожидают другого знатного господина – годами ровесника хозяину, для которого устроят охоту и пиршество. Гостя встретили достойно: всем он остался доволен! Да вот только воспоминание о смехе дочери хозяина, напоминавшем звучание серебряного колокольчика, не давало ему с той поры покоя, и в замок посланы были сваты. Жених был богат и всё ещё крепок, но девушке он казался стариком, да и сердечко её трепетало при встречах с одним молодым господином, рода хоть и не захудалого, но к тому времени обнищавшего. Тот в тайной переписке признался ей, что с недавних пор грезит одной лишь ею, и лелеет надежду на то, что настанет день, когда они будут вместе. Влюблённые решили тайно обвенчаться. Под покровом ночи быстрые кони уносили их навстречу судьбе, но вдогонку им пустилась погоня: дядя сбежавшей невесты – брат-близнец отца, а с ним – трое её братьев. Беглецов настигли, и завязалась схватка. Возлюбленный девушки – храбрец, искусно владевший оружием – убив дядю и двух братьев, ранил и последнего из четырёх преследователей. Тот о пощаде не просил - лишь смотрел на любимую сестру глазами, которые, как говорили в тех местах, «словно из её же собственных глаз выпали», ведь они были близнецами. Девушка стала умолять возлюбленного сохранить брату жизнь, но тщетно. Оставив погоню спать вечным сном в чистом поле, беглецы достигли ворот родового замка новоявленного супруга, где их уже ожидала его матушка с ужином. Кушанья не лезли девушке в горло. Предсмертный взгляд брата жёг её душу, лишая покоя: слишком поздно она поняла, какой ценой заплачено было за счастье… Утром дворецкий нашёл молодого хозяина спящим беспробудным сном: из груди его торчал нож, а рядом, на месте, где должна была почивать новобрачная, оставлено было подаренное ей обручальное кольцо с большим рубином – уцелевшая фамильная драгоценность. Обезумевшая от потери единственного сына и наследника мать поклялась найти и покарать его убийцу. Правда, говорят, что та, что стала причиной стольких смертей, сама бросилась с обрыва в море, но иногда её призрак можно увидеть бродящим среди волн, и если явился он перед глазами девицы, собирающейся вскоре замуж, то быть браку несчастливым…

-Твоя взяла, Инджи! Мы все рыдаем! Всем выпивку – нужно поскорее забыть эту историю!

Всё же впечатление от услышанного оказалось столь сильным, что рассказчице пришлось помогать Оларду с ним справиться, и ночь они провели вместе. Наутро Олард, открыв глаза и увидев Инджельдину, расчёсывающую свои густые каштановые волосы у трюмо, рядом с которым на полу валялся дамский белокурый парик, сказал:

-Инджи, у тебя волшебный ром, не иначе…Ночью мне привиделось, что у тебя вырос новый глаз!

А она, повернувшись к нему лицом, на котором искрились от смеха два прекрасных орехового цвета глаза, заметила:

-Нужно верить в чудеса, Олли, потому что это - одно из них!

И они оставались в постели до самого ужина, время от времени подкрепляя силы вином, да ещё остатками вчерашнего кролика.

Трактир принадлежал Микеле Цыгану. Купив его когда-то, он сделал Инджельдину хозяйкой, оставив завещание, по которому она наследовала трактир после его смерти. Наткнувшись в одно пасмурное холодное утро на её бездыханное тело, выброшенное волнами на берег, Микеле выходил её, продолжив заботиться об Инджи и после того, как она полностью оправилась, ничего не требуя взамен. Со временем они стали любовниками. Появляясь в этих краях, он стучал в дверь Инджельдины всегда поздней ночью, и те несколько дней, что проводил с нею, из верхней комнаты к посетителям никогда не спускался, исчезнув потом так же, как и появился – среди ночи. Первые несколько лет Инджи ждала, что их редкие свидания принесут свои плоды, но долгое пребывание в холодной воде дало о себе знать, и она сказала себе, что всё к лучшему: если бы её отыскали, то забрали бы жизнь не только у неё, но и у её ребёнка. Она была благодарна Микеле и по-своему его любила. С годами он стал менее пылким: его отец умер во время любовного свидания с какой-то креолкой, и Микеле преследовал страх, что его сердце тоже однажды не выдержит, ведь внешне он был копией отца. Когда они виделись в последний раз, он быстро утомился, но был с ней нежен и умел, не оставив её разочарованной их свиданием. Успокоившись, она, еле касаясь, провела пальцами по его лбу, изборождённому морщинами, потом «обрисовала» седеющие брови и, наконец, прямой, с горбинкой, нос. Усмехнулась:

-Судьбу не перехитришь: она меня всё же настигла…Когда-то я не захотела стать женой старика, и что же? Посмотрите, с кем я сейчас делю свою постель!

-Ты ведь знаешь, что делала меня счастливым, девчонка?

-Да уж, девчонка так девчонка. Теперь один только ты меня такой и видишь…

-Я смотрю на тебя глазами любви – лишь они видят истину.

Он поднёс к губам кончики её пальцев, а потом положил ладонь Инджи себе на грудь -туда, где билось усталое сердце, и задремал. Она смотрела на лежащего рядом старика, на лице которого стали уже проявляться коричневые пятна - эти «веснушки старости», и по щекам её текли слёзы. Она оплакивала их прошедшие жизни. Больше они с Микеле не виделись: и месяца не прошло с той их встречи, как он умер во сне.

Олард пришёл в её жизнь, подобно весне – этой благословенной поре, в которую всё застывшее и замершее наполняется живыми соками, и ей показалось, что она ещё может быть счастлива. В жизни с ней случилось много чего, кроме, разве что, того, о чём она просила Небо и на что надеялась, поэтому и за это «показалось» она была благодарна судьбе, забыв о том, что единственная достойная плата за любовь – это жизнь. Охваченная искрящейся радостью, еле удерживаясь от того, чтобы не запеть или, чего доброго, не пуститься в пляс, Инджельдина отправилась к лучшей белошвейке, чтобы заказать несколько платьев – пусть будут из лучшего имеющегося материала и чтоб по последней моде. Та же, снимая с неё мерки, не удержалась от похвалы, окинув взглядом высокую грудь и по-девичьи тонкий стан Инджи:

-Да вы ещё красотка хоть куда!

О, да! Красота её не увяла, и Инджельдине захотелось, чтобы этому нашлись свидетели – пусть даже это продлится всего несколько мгновений. Отказавшись от обычной своей осторожности и уверовав, что любовь будет ей оберегом, она появилась перед посетителями в одном из новых нарядов и без повязки на глазу. Видно, не все они были тогда настолько пьяны, чтобы не вспомнить об этом на следующее утро. В один из последующих дней Курносая Мэгги, помогавшая обычно Инджельдине, застала хозяйку спящей прямо в зале: та сидела за одним из столов, привалившись к стене – каштановые пряди волос змеились по плечам. «Ну и ну, с чего бы это ей так уставать! Под шалью - всё ещё ночная сорочка, и гребень не касался волос, – подивилась девушка, притронувшись к руке спящей, холодной, как лёд. – Не иначе как заболела!» Разбудить охваченную смертельной усталостью хозяйку могли теперь только трубы архангелов: чья-то рука вонзила в сердце Инджельдины нож. Решили было, что это дело рук грабителей или же одного из тех посетителей- ну, знаете, из тех, кто любит напиваться рано - но потом перестали грешить как на первых, так и на вторых, потому как у Инджи ничего не убавилось, а даже наоборот – прибавилось: на одном из пальцев её изящной руки появилось кольцо с кроваво-красным камнем, что породило мрачные суеверия, мол, не иначе, как сама Смерть сосватала её за кого-то.

После смерти Инджельдина вновь получила право быть собой: хоронили её без парика и чёрной повязки, обычно прикрывавшей глаз – их сожгла в камине безутешная Мэгги, оплакивающая смерть хозяйки. Олард же решил, что в Льобуре они и так уже сильно задержались, и если Чина не изменил своего решения следовать за ним, то пора двигаться дальше. Сообщив ему о своём решении и не дождавшись ответа, он всё же спросил, чего ни за что не стал делать бы раньше:

-Ты сердит на меня?

Чина промолчал, словно не расслышав вопроса, и только вечером, когда оба они почти уже засыпали, сказал:

-Инджельдина решила, что ты хочешь остаться с ней. Если бы она не вбила это себе в голову, то была бы сейчас жива.

-Послушай, Чина, я пёс, идущий по следу, не зная покоя! Той ночью между мной и Инджи случилось не больше того, что случилось. Ну, может, и ещё потом пару ночей…

- Вы были вместе без малого месяц.

-Хорошо, я не силён в счёте. Мы не просыхали вместе без малого месяц. И это всё, что было, и всё, что могло быть. Мне жаль, что с ней такое случилось, но хватит об этом.

Утром Олард, не говоря ни слова, ушёл. Его не было несколько часов, и Чина решил было, что этим утром они виделись с ним в последний раз. Услышав за окном его раскатистый смех, он облегчённо вздохнул. Олард вернулся с «добрыми вестями»:

-Одному из богачей патрициата нужны смельчаки для сопровождения его товаров. Дорога дальняя, к тому же небезопасна: торговые караваны – хорошая нажива для владельца земель, через которые она пролегает. Ходят слухи, что лесная братия не без его благословения грабит проезжающих: видно, он не гнушается таким способом поддерживать свои дела. И да, мы будем находиться в приятном обществе - с нами отправится госпожа Абеляр, состоящая в дальнем родстве с нашим купцом! Надеюсь, ты ещё не устал от путешествий?

-Ты собираешься взяться за это, не залечив недавних ран? Тебя так прикончат раньше, чем ты отыщешь «сам - не знаешь - кого»!

-С каких пор ты стал предсказывать несчастья, как старая баба? В дорогу, Чина! - и Олард продемонстрировал увесистый кошель. – Наниматель велел мне на своё усмотрение подобрать людей, сколько потребуется для дела, но зачем нам ещё кто-то? Мы и сами не промах! Поделим плату на двоих!

Добрая часть пути осталась позади, и, казалось, самое уже время было начать думать, что они без особых хлопот заработали кругленькую сумму, когда это отменило возникшее на дороге препятствие: несколько поваленных деревьев, перекрывавших проезд, на мощных стволах которых сидели двое незнакомцев.

-Похоже, нас встречают, - заметил Олард.

-Может, эти двое путников просто решили дать отдых своим ногам, - не слишком-то уверенно возразил Чина.

Один из незнакомцев поднялся:

-Какая удача, что вы не попали в недавно бушевавшую здесь бурю! Надеюсь, господа не слишком торопятся?

-А если и так? – поинтересовался Олард.