Слеза Розамунды

-Мы с радостью поможем вам растащить эти деревья в стороны– за часть товара, который вы везёте.

-Да мы, хвала Небесам, пока ещё не обессилели. Нам чужая помощь ни к чему, - заверил путника Олард.

-Уверяю вас, без нашей помощи вам не справится, - отдохнувший и набравшийся, судя по всему, кроме сил ещё и невиданного нахальства незнакомец наполовину вытащил меч из ножен.

Олард широко улыбнулся:

-Да я разве против, братец? Но только ты меня тоже уважь: заплати за то, что говоришь со мной!

-Видно Создателю, когда он тебя такого огромного лепил, на мозги для тебя материала уже не хватило! С чего это я должен платить за разговоры с тобой?

Олард, краем глаза заметив движение среди деревьев, не подал вида.

-Поди, поди на ухо скажу! – не переставая выказывать дружелюбие, он поманил «собеседника» пальцем. Когда же тот, нехотя, приблизился, сообщил:

-Потому как лясы со мной точить – диво дивное! Все, кто со мной встречался, тебе слова мои скоро подтвердят: неразговорчивый я - стесняюсь больно! Привет им от меня передавай! -и ухватив бедолагу за шею, он ударил его головой о своё крепкое колено. Убедившись, что тому больше не до разговоров, Олард крикнул:

-Ну, кому ещё на ушко пошептать?

Видно, сам того не зная, он произнёс заклинание неведомой силы, вызвавшее лесную нечисть: из леса на дорогу стали выскакивать вооруженные молодцы свирепой наружности. Завязалась схватка.

-Послушай-ка, Чина, думаю, не ошибусь, если скажу, что стиль, который ты использовал, чтобы успокоить этих невезучих болванов, называется «сенокосец»! – предположил Олард, оглядывая картину сражения, когда желающих получить с них дань больше не осталось.

Желая приободрить скрывавшихся за шторкой дам, без сомнения, обмиравших от страха, он наклонился к окну кареты и с улыбкой на залитом кровью лице произнёс:

-Сударыни, прошу прощения за мой внешний вид и за эту задержку! Дорога завалена обрубками…всевозможных деревьев. Как только мы разберём завалы - немедленно продолжим наш путь!

По прибытии в поместье, госпожа Абеляр стала горячо убеждать их воспользоваться её гостеприимством:

- Настоящее безрассудство – пускаться в обратный путь, не залечив ран и не набравшись достаточно сил для дороги, на которой вас может подстерегать опасность! Останьтесь! Я могу лишь просить вас об этом, потому что настаивать, к сожалению, не имею права!

Они приняли приглашение госпожи Абеляр, и следующие несколько недель купались в её внимании и заботе. Олард часто ловил на себе её пристальный взгляд, и даже признался Чине, что пребывает в полном недоумении: «Будь наша гостеприимная хозяйка помоложе, у меня было бы больше уверенности в том, как можно истолковать все эти взгляды!» Особое расположение госпожи Абеляр к Оларду не укрылось от глаз графа Фрако, несомненно достойного во всех отношениях и к тому же весьма состоятельного её соседа, надежда которого обрести взаимность с госпожой Абеляр не угасла с годами. Всё прояснилось на небольшом званом ужине, который госпожа Абеляр устроила в честь благополучного завершения своего путешествия. Появление на горизонте соперника заставило графа взять в руки лютню:

О том, что я влюблён,

Не скажет никому

Листва, что в заговоре с ветром –

Он листву волнует,

Она же

Лишь касается слегка

Её щеки, щеки,

Которую вместо меня целует.

Как быстротечны тёплые деньки…

Не будет мил ей вид

Заснеженного сада.

Я розы стать шипом

Хотел бы от тоски –

Заметит, уколовшись,

В том моя награда…

Голос графа хоть и не отличался силой, но звучал чувственно и проникновенно.

-Старик, похоже, в отчаянии, - прошептал Олард, наклоняясь к уху Чины. – Клянусь, я этого не хотел.

Госпожу Абеляр, напротив, страдания «влюблённого садовника» совершенно не взволновали. Она устремила свой взор на Оларда:

-Вы - совершенная загадка! Схватка с лесными разбойниками, чему я была свидетельницей, без сомнения показала Вас, как человека, не знающего страха, искусного воина, но больше о Вас ничего не известно! Откуда Вы? Кто Ваши родители?

-Поверьте, госпожа Абеляр, я и сам хотел бы это знать. Матушку я потерял совсем рано, а отца, похоже, и ещё раньше!

-Вы совсем не помните её, мой мальчик?

-Со мной остались лишь смутные воспоминания о неких светлых днях – видно, мне всё же не удалось избежать их в детстве, - он улыбнулся, давая понять, что относится к этому легко - чтобы успокоить её. - Я не помню лиц, ведь был совсем ещё ребёнком... Хотя это могло быть связано вовсе не с нею, а с кем-то другим. Может, просто кто-то накормил меня досыта и оставил ночевать в тепле, но я решил: пусть это будут воспоминания о матери.

-В моём роду как мужчины, так и женщины отличались высоким ростом и силой, были мощными, как вековые дубы, что растут в нашем поместье. Отец мой был знатен, но, когда пришло время выдавать меня замуж, дела его пошатнулись, и всё же за мной дали хорошее приданое. Мой старший, горячо любимый брат с ранних лет рос далеко от родительского дома – отец отдал его на воспитание в семью другого рыцаря, в дружбе с которым был заинтересован. Брат унаследовал отцовское владение – то, что от него осталось, и произвёл на свет троих сыновей, младших из которых ждало незавидное будущее: средства к существованию они должны были добывать либо копьём и мечом, участвуя в походах, либо идти в монахи, и самый младший из сыновей моего брата действительно был отдан в монастырь, но бесследно исчез во время одного из варварских на него набегов. С тех пор судьба его неизвестна…Вы не находите, что у нас с Вами есть некоторое внешнее сходство? В моём сердце через столько лет вдруг затеплилась надежда…Вдруг Вы и есть то исчезнувшее дитя?

Госпожа Абеляр и вправду выделялась среди прочих дам статью и ростом, к тому же глаза её, как и глаза Оларда, были серо-голубого цвета. Олард склонился в почтительном поклоне:

-Моя госпожа, это было бы чудом, которого я, поверьте мне, не достоин! -Глядя на Вас, я испытываю необъяснимую нежность. Сердце, разве его обманешь? Вы не сохранили воспоминаний о своих ранних годах, так почему не предположить, что мы с Вами не чужие?

Она предложила ему остаться и взять в свои руки управление поместьем: нынешний управляющий был ей предан, но стал стар. Олард, не желая немедленным отказом разбить ей сердце, был уклончив и тянул с ответом.

-Ты стал надоедлив, как осенняя муха! Я не собираюсь воспользоваться слабостью немолодой, потерявшей родных женщины, - раздражался он из-за настойчивых вопросов Чины. – Что со мной? Почему я всё ещё здесь? Куда, скажите, подевалась моя решимость?

-Ты можешь обрести материнское тепло и заботу, которых был лишён. Чем это плохо? Поверь, наконец, что судьба улыбнулась тебе, и перестань этому сопротивляться.

Не выдержав печали, до краёв наполнявшей глаза госпожи Абеляр, и уступив убеждениям Чины, Олард принял решение остаться в поместье. Вскоре после этого, поднявшись до рассвета, Чина покинул гостеприимное жилище и его хозяев, не прощаясь. Половину дня он шагал, не давая себе отдыха, решив сделать привал, лишь когда оставит поместье далеко позади. Когда голод стал сильнее воспоминаний, отражавшихся время от времени улыбкой на его лице, он разжился овощами у старухи-торговки.

-Эй, мужик! Почём брюкву сторговал? - голос окликнувшего его наглеца показался Чине знакомым, и он оглянулся: его догонял улыбающийся Олард. Поравнявшись, тот состроил унылую гримасу:

-Не густо…Кроме этого, больше нечем заморить червячка? Я собирался в спешке, поэтому, признаться, было не до завтрака!

-Тебя до скончания твоих дней ожидал бы сытный завтрак, подаваемый слугами в ливреях и не иначе, как на блюдах фамильного сервиза. Во время ужина ты вонзал бы серебряную вилку в бок прожаренной куропатки, а если бы у Вашей милости, не дай Бог, пересохло в горле, то на этот случай всегда нашлась бы бутылка доброго вина из тех, что батареями возвышаются вдоль стен старого погреба! Почему ты снова шагаешь рядом со мной по пыльной дороге?

-Знаешь, не по мне это – разные там церемонии, хотя о вине я, признаться, вспоминаю с сожалением. Я привык к другому: то и дело ловил себя на желании разграбить там всё и перерезать пару-тройку глоток! Сам понимаешь, за несколько дней трудно отвыкнуть от старых привычек. Зачем было подвергать опасности обитателей поместья, отнесшихся к нам с таким гостеприимством. К тому же, о госпоже Абеляр найдётся кому позаботиться, - с улыбкой закончил Олард, вспомнив о «влюблённом садовнике».

Так они и шли, делая то, что умели делать лучше всего, и незаметно учась тому, чему учиться вовсе не собирались, и очень удивились бы, узнав, что к имеющимся у них способностям добавилась ещё одна, та, которую хочет видеть в человеке Бог - принимать друг друга. Время от времени их нанимали сопровождать груз: все владельцы, доверившие им свой товар, оставались довольны, и слава Оларда и Чины летела впереди них. Очередной груз готовился к отправке, и Олард следил за работой слуг, укладывавших мешки на повозки. Из походного шатра, установленного неподалёку, вышел очередной «прихожанин». Олард усмехнулся: он уже какое-то время с интересом наблюдал за теми, кто прибегал к услугам странствующего проповедника и установил, что женщин под полог шатра ныряло гораздо больше, чем мужчин, при этом некоторые из них приходили послушать проповедь не один раз. «Вот ведь, как грех бедняжку припёр, ни спать она, ни есть не может – только и ждёт, как бы побыстрее исповедаться,» - качал он головой, заметив румянец на щёчках выскользнувшей из шатра посетительницы. Селянин, недавно вышедший от проповедника, отпущения грехов, видно, не дождался и теперь сетовал о чём-то на всю округу. Олард прислушался:

-Вот уж и впрямь: там были только проповедник да пастор, но кошелёк мой как в воду канул! Хорош монах! Знавал я его когда-то: в тёмном переулке с ним лучше было не встречаться, и прозывался он тогда Фидо!

Оставив своё занятие, Олард отправился вслед за говорившим, и когда они отошли уже достаточно далеко, остановил его:

-Дружище, послушай, насчёт того странствующего монаха…Ты, случаем, не ошибся?

-Уж на что-что, а на память не жалуюсь! Это он – Фидо, и в те времена он был на посылках у Фирзы, а вот кем был последний – лучше Вам, сударь, никогда не знать! Хотя, нет, постойте…Дедри! Точно, звали его - Дедри, а Фидо – это тот старый лихоимец, от которого он всему и научился! Его, поди, уже и в живых-то нет…

-Даже не сомневайся. Я это о том, что годы, сам понимаешь – наверняка уже почил… Так продолжай: я не из пугливых – засну спокойно! Говори! – и он сунул в руку собеседника пару монет.

-Умеете Вы, сударь, уговаривать! Ну, тогда слушайте…

Вернувшись к шатру, Олард, оглядевшись по сторонам, отодвинул полог и со словами: «Пусть же приоткроется, наконец, завеса, скрывающая правду!» предстал пред взором проповедника. Познание истины – всегда путь болезненный, о чём и свидетельствовали раздавшиеся вскоре крики и стоны последнего. «Не тревожьте его, он беседует с Богом,» - предупредил Олард ожидающих своей очереди получить наставление, и вернулся к вверенным его заботам подводам. Слуги не отличались расторопностью, и Олард отправился за Чиной:

-Послушай, я должен проследить за погрузкой – сам видишь, у слуг этих через одного плутовские рожи, а я недавно играл с Кордом на его во всех отношениях заслуживающий внимания нож – работа умельца, богато отделанная рукоять и прочее. Нож он, конечно, проиграл, и расстроился так, как иные из-за бабы. Хочу вернуть, чтоб он с горя не побежал топиться.

Чина, выслушав эту затейливую речь, внимательно посмотрел на Оларда, но, не проронив ни слова, всё же отправился обрадовать Корда. Проводив Чину взглядом, Олард направился в «Горнило».

Подмастерья и слуги Рогарда бросились на него, решив, что в их силах его остановить, но он перебил всех этих смертельно заблуждавшихся.

-Эй, хозяин! Почему так плохо смотришь за псами? Все до единого подохли! Выходи, приберись тут!

Долго звать не пришлось. Рогард вышел безоружным, спросил, особо не скрывая насмешки:

-Смотрю, гость не в духе? Чему обязан? Хотя, нет, сначала прояви уважение: поприветствуй, как подобает, и назови своё имя!

-Запоминать его тебе уже ни к чему – не пригодится! Бери меч, и начнём!

-Что ж, отдохни, подумай хорошенько и приходи завтра: не хочу, чтобы про меня потом говорили, будто я на одно только и гожусь – вступать в бой с обессилевшими! – он кивнул на тела полёгших от меча Оларда во дворе перед кузней.

-Плевать я хотел на твою дурную славу! Пусть тот, кто уцелел из твоей своры, принесёт тебе меч!

-Боги свидетели – я был терпелив и великодушен! Те, кто может узреть -узрите: их огненные лики я вижу сейчас над собой! Во славу богов я принесу сейчас в жертву жизнь того, кто близок нам, отмеченным ими, но всё же недостаточно совершенен!

Олард расхохотался:

- У меня здесь тоже не протолкнуться! Призраки тех, кто принял смерть в бою от моего меча: мало кто из этого сброда так уж сильно отличался от меня самого, поэтому сейчас все они взяли передышку в аду и дожидаются исхода сражения, готовые оказать мне любезность - сопроводить до места. Их теснят тени тех, кто, не дождавшись этих бедолаг домой, сошёл в слезах в могилу, проклиная меня. Наши зрители стоят друг друга!

-О, это будет встреча храброго с великим! Надеюсь, ты оценил мою учтивость, ведь истиной было бы сказать о тебе иначе! – гигант расхохотался.

-Не льсти себе, пёс! Я скажу тебе, что будет: падальщиков ждёт пир! Твоя требуха ничуть не лучше требухи любой другой твари, разве что отдает дымком: за столько лет в своем езере огненном ты славно прокоптился!

Они сошлись. Кто знает, какая Сила помогает в бою влюблённым, которых во все времена приравнивали к безумцам, ибо и тем и другим неведомы здравомыслие и осторожность, и тем, кто ищет правосудия, на победу которых никто и гроша ломаного бы не поставил. Смертельный удар Оларда оборвал жизненную нить хозяина «Горнила ада», но и время его собственной жизни тоже было на исходе – она оставляла его вместе с кровью, истекающей из ран.

-Какое мерзкое время – ожидание конца. Осталось всего несколько шагов: я вижу его отсюда - порог…А оно всё тянется…Словно смерть с усмешкой вглядывается в мое лицо: ждёт, что я отпраздную труса…Уж лучше бы поскорей…Пообещай, Чина…Ты знаешь, о чём я…

- Я знаю, и сделаю так, как ты хочешь, но прошу, побудь хоть в свои последние мгновения свободным. Хотя бы сейчас освободись от неё…

- Мне кажется, что кроме неё у меня ничего и не было. Мне нечего больше вспомнить в час прощания, - умирающий задержал взгляд на лице Чины, и что-то появилось в его глазах. – Нет, ты…Ещё ты…

Душа его отлетела.

-Любовь и друг, не так уж и мало было в твоей жизни, - пробормотал Чина, закрывая ему глаза. Он стал готовить воина к погребению. Верный данному обещанию, Чина накрыл пластиной его грудь и какое-то время рассматривал плавные переплетения линий орнамента, покрывавшего металлическую поверхность. «Оларду они напоминали пряди волос его Розамунды. Одержимость смотрела его глазами,» - подумал он с горечью. Ему вдруг стало тяжело дышать, словно что-то сдавливало его собственную грудь.

-Нет. Ты слишком долго властвовала над его разумом и над его сердцем! – и он поместил пластину в ногах покойника, но сомнения не оставляли его.

-Нет. Его ноги и так ступали по дорогам, указанным тобою! Отныне на его пути не будет преград! – и просунул её под спину Оларда. – Вот теперь – хорошо. За его спиной тебе самое место: оставлена, наконец, позади на веки вечные! Жаль, что это решение принял за него я: решись он на это сам, глядишь, жизнь сложилась бы по-другому. Покой на вас обоих, пусть это и звучит, как проклятие!

Поклонившись могиле Оларда восемь раз, Чина направился к пристани: не осталось ничего, что могло его здесь удержать. Когда опустилась ночь, мертвец, которому, похоже, пришлись не по вкусу могильный холод и мрак, решил вернуться в этот мир: комья земли летели во все стороны от его яростных усилий.

- Наконец-то! Теперь надо убираться отсюда! Покойся с миром, Олард! Теперь-то уж точно, будь уверен, потому как разжиться у тебя тут больше нечем! – и Пинч-Проныра поспешил прочь со своей добычей. Олард, наконец, стал свободным.

Примечания:

-одно из значений имени «Розамунда» - «Роза мира» (Rosa Mund);

- в сезон Ся Чжи (время летнего солнцестояния) цветёт гибискус – кустарник, который высоко ценился и повсеместно высаживался. Один из иероглифов в написании его названия означает «Пурпурный нефрит»; - китайская идиома «Дружба восьми поклонов» означает преданную дружбу, равносильную братским узам.

Глава 2. Марк.

-Некоторым кажется, да что там – они уверены, что нашли свою нишу, но нам-то с вами, друзья мои, совершенно очевидно: не ниша это, нет, это – заплёванная, пропахшая кошками подворотня. Увы, ещё одно разочарование постигнет неуверенного в собственной состоятельности мальчонку, провозгласившего себя свободным, и сделавшим это, заметьте, во весь голос, хотя судьба его – лишь шептать!

«Вот ведь говнюк! Торжествует, упивается прямо... Пронюхал, таки, - Марк чувствовал досаду. Стараниями его оппонента всем скоро станет известно, что он – Марк Фримэн - на самом деле - Марк Шептунов, но голову пеплом по этому поводу посыпать ещё рано. «Противник его был уверен, что поставил на нём крест, но вскоре все смогли убедиться, что то не крест вовсе, а большой, ясно различимый «плюс»». Найдутся, конечно, желающие задать ему вопрос: почему? Что сподобило Вас, драгоценнейший наш, решиться на такую подмену? И у него должен быть готов ответ, такой, чтобы ни у одной живой души не зародилось подозрение, что он, Марк, выкручивается, изворачивается, лукавит. Тех, кто остановил на тебе свой пристальный взгляд, интересует, как правило, что послужило для твоего возрастания благодатной почвой, или же, напротив – препятствием, но приведшем к такому же результату, развивался ты благодаря или же вопреки чему-то. Путь реки начинается с истока, а исток человеческой жизни – его семья. Что же можем поведать мы о семье?» Марк задумался. Родители его служили в городской администрации. Отец двигался по карьерной лестнице быстро, и со временем занял место начальника одного из отделов, не в последнюю очередь, как полагал Марк, благодаря своему владению навыками «учтивой мешкотности». На шутливый вопрос сына, существуют ли для этого специальные формуляры, ответил, что негласное правило «Бумага должна вылежаться» вполне себя оправдывает: нередки случаи, когда вопросы, с которыми граждане настойчиво обращаются в администрацию, со временем решаются сами собой, а значит, происходит экономия ресурсов. Матушка честолюбия лишена была совершенно, и из отдела своего никуда не перемещалась. При воспоминании о ней первым, что приходило на ум всем, кто её встречал, было: «Очень милая женщина». Светловолосая и ясноглазая, неизменно со всеми приветливая и участливая, никогда не покидавшая, казалось, какой-то своей тихой гавани, она и жизнь семьи обустраивала подобным образом. Человек, много испытавший в жизни, воскликнул бы: «Какое счастье – иметь такое пристанище, жить без потрясений, оберегаемым от ветров. За это нужно благодарить!», но Марк, за неимением подобного опыта, считал, что «в их жизни ничего не происходило». Он, Маркуша, неизменно окружён был заботой, его внимания ожидали книги из внушительного размера библиотеки, периодически подвергался он и совместным с родителями посещениям театра и различных выставок, а по субботам участвовал в игре в лото, на которую приглашался приятель отца – старый холостяк по фамилии Громов, что не раз служило шутливым поводом вспомнить о единстве противоположностей, в соответствии с которым старый холостяк Громов не мог не притянуться к семьянину Шептунову. Как-то раз, посчитав, что его «опасный возраст» нуждается в особом противоядии, Мария Петровна (так звали матушку Марка) составила программу повышенной культурной концентрации: были взяты билеты на балет «Кармина Бурана», выступление оркестра Глена Миллера, заезжего исполнителя органной музыки и вечер городского романса. Интерес и терпение Марка от мероприятия к мероприятию неслись по убывающей, и, перед вечером романсов, он решил спугнуть эту её тишину, дерзко заявив:

-Пятьсот!

Она не поняла, и попросила его пояснить, зато понял отец:

-А ты, брат, предприимчив! Как насчёт хорошей затрещины?

На вечер романсов его тогда не взяли, посчитав, что при таком отношении он всё равно не сможет по достоинству оценить услышанное, что и должно было послужить ему наказанием.

Верхом присущего ей лукавства был «творожок»:

-Матушка твоя, чтобы избежать выбора сказать при необходимости твОрог или всё же творОг, говорит творожок! - с улыбкой заметил как-то отец.

Не единожды заставал он её за чтением внушительной толщины сборника «Любовная лирика русских поэтов», и, подобно невесть откуда взявшейся тучке посреди ликующего солнечного дня, закрадывалась мысль: «Если человек принимает витамины, не означает ли это, что он недостаточно получает их с пищей?», правда, всегда был слишком занят собственными переживаниями, потому развивать её не стремился и почти сразу же забывал о своих предположениях.

На его памяти что-то, отдалённо напоминающее бушующие волны, произошло между родителями лишь однажды - в канун Нового года, когда к детям приходят Дед Мороз со Снегурочкой, а после происходит настоящее чудо: они снова превращаются в дядю Мишу и тётю Валю с папиной или маминой работы. Дедушка Мороз был высоким и худым: красная шуба висела на сказочном старике, как на вешалке. Да это было и понятно: дальняя дорога, пролегающая через ледяные торосы, да ещё и на санях, доверху гружёных подарками, и более молодым волшебным существам далась бы нелегко. Снегурочка перенесла дорогу легче: её костюм, взятый по договорённости в городском ТЮЗе, актрисы которого были субтильными, какими и полагается быть исполнительницам детских ролей, местами не выдерживал напора влитых в него форм.

Шептунов-старший, «в рамках мероприятий, проводимых с целью внесения посильного вклада в воспитание», выбрал для Марка историю крошки Дженни, странную, но зато короткую –«чтобы не затягивать и без того волнительный процесс».

-Дженни туфлю потеряла. Долго плакала, искала. Мельник туфельку нашёл и на мельнице смолол, - Марк разглядывал иллюстрацию внизу страницы, на которой златокудрая маленькая Дженни стояла в одном полосатом чулочке, а пузатый, свирепого вида мельник держал в руках её красную туфельку, всем своим видом давая понять, что останавливаться на этом не собирается. У маленького Марка по поводу развития этой истории были дурные предчувствия, поэтому, когда настал момент прочитать выученный стих в обмен на подарок, голос его дрожал, и, по словам отца, напоминал робкое блеяние. Что выступил он хуже некуда, Марк понял, едва взглянув на мать: та стояла с каменным лицом, скрестив руки на груди. Снегурочка не сводила глаз с Дедушки Мороза, щёки её пылали, вопреки бытующим представлениям о холодности и бледности, присущим её природе. Будь Марк старше, он нашёл бы этому простое объяснение: семейство Шептуновых стояло последним в списке поздравляемых, а в каждом доме гостеприимные хозяева встречали Дедушку с внучкой бутылочкой игристого.

-Бедный ягнёночек весь дрожит! Ну-ну, всё позади: мы уже уходим. Нам с Дедушкой пора отдохнуть, - с этими словами она поднялась и, прижавшись к родственнику, впилась красными губами в не защищённое волосяным покровом пространство - где-то между дедовыми усами и бородой. Когда за ними закрылась дверь, отец дотронулся до плеча Марка:

-Ну что, сынок, понравились тебе Дед Мороз и Снегурочка?

Он всё медлил с ответом, потом поинтересовался:

-А в них могут образовываться дыры? Я видел снегуринное тело. Снегурячье. Дед Мороз, мне кажется, настоящий, а Снегурочка – нет, не настоящая.

Услышав этот вердикт, отец смущённо хмыкнул, а мать нервно рассмеялась и почти бегом направилась в спальню. Шептунов-старший, чуть помедлив, устремился вслед за супругой. Из-за закрытой двери до Марка доносились обрывки фраз:

-Немыслимо! Какое бесстыдство! Вульгарная потас…

-Т-с-с. Тише, прошу тебя…Ребёнок может услышать.

- Как я теперь Лене в глаза посмотрю? Притащить эту… сюда! А ты, нет, ты каков? Ты знал?

-Да откуда? А Лена… Лена приняла мудрое решение – ждать: связь эта - обречена, она не имеет будущего – это ведь очевидно, и потом у Коли с Леной - сынишка…