МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА

— Резник, — сказала капитан, войдя в навигационный отсек. — Как дела?

— Все системы в норме, капитан, — сказал Резник. — Но я бы рекомендовал отложить вылет на двадцать четыре часа. Для дополнительной диагностики.

— Почему? — спросила капитан. — Что показывает диагностика?

— Ничего, — признал Резник. — Всё показывает норму. Но я… я не уверен.

Капитан посмотрела на него. В её глазах было понимание — то самое понимание, которое бывает у людей, потерпевших кораблекрушение, когда они видят друг друга в спасательной шлюпке. Она знала, что он чувствует. Она чувствовала то же.

— Я понимаю, — сказала она. — Но мы не можем ждать. Каждый час, что мы ждём, — это час, который мы теряем. И я боюсь, Резник. Я боюсь, что если мы подождём ещё двадцать четыре часа, мы уже не сможем заставить себя уйти. Мы найдём причину отложить ещё на двадцать четыре. И ещё. И ещё. Пока не станет слишком поздно.

— Слишком поздно для чего? — спросил Резник.

— Я не знаю, — сказала капитан. — Именно поэтому мы должны идти сейчас. Пока мы ещё можем.

Резник кивнул. Он не стал спорить. Он понимал её логику — иррациональную, но верную. Чем дольше они ждут, тем больше страх. Чем больше страх, тем меньше шансов, что они вообще сдвинутся с места.

— Хорошо, капитан, — сказал он. — Мы готовы к вылету.

Капитан, Эльгин, Сабель, Резник и Себастьян. Пятеро. Лобанов оставался на станции как старший техник. Остальные семеро членов экипажа — кто по службе, кто по состоянию здоровья — оставались на своих постах. Они не знали, куда отправляется капитан. По официальной версии, «Надежда» уходила на рутинную проверку сенсорного буя на границе Тёмного Сектора. Никто, кроме пятёрки посвящённых, не знал правды.

Себастьян сидел в пассажирском отсеке, между Эльгиным и Сабель. Он не нуждался в сиденье — его тело было достаточно прочным, чтобы выдержать перегрузки манёвра, — но протокол требовал, чтобы все члены экипажа были пристёгнуты при взлёте. Он пристегнулся. Ремни были неудобными, рассчитанными на человеческое тело, и его металлический корпус не совсем вписывался в контуры кресла. Но он молчал. У него не было причин жаловаться.

«Надежда» оторвалась от станции в десять часов сорок семь минут по времени «Горизонта-7». Себастьян наблюдал через иллюминатор, как станция уменьшается — сначала до размеров игрушки, потом до точки, потом до ничего. Он думал о том, что, может быть, видит её в последний раз. Эта мысль была новой для него. Роботы не должны думать о смерти — ни о своей, ни о чужой. Но Себастьян думал. И он не мог остановиться.

Курс лёг в Тёмный Сектор через два часа после взлёта. До координат, указанных в радиосообщении Светлова, было двадцать семь часов полёта на крейсерской скорости. Двадцать семь часов в пустоте. Двадцать семь часов, в течение которых им предстояло сделать то, чего не делал ни один человек в истории, — войти в зону, из которой никто не возвращался.

Эльгин сидел рядом с Себастьяном и читал что-то на планшете. Себастьян не мог видеть, что именно, но он заметил, что Эльгин листает страницы быстрее, чем обычно читал, — словно не вчитывался, а искал что-то конкретное. Наконец Эльгин остановился на странице и долго смотрел на неё. Потом снял очки, протёр их и сказал, не поднимая глаз:

— Себастьян, ты знаешь о перевале Дятлова?

— Да, — сказал Себастьян. — Инцидент, произошедший в феврале одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года на Северном Урале. Группа из девяти туристов под руководством Игоря Дятлова погибла при невыясненных обстоятельствах. Официальная версия — «непознанная стихийная сила». Неофициальные версии — от военных испытаний до нападения йети. Я знаком с материалами дела.

— Тогда ты знаешь, что тела погибших были найдены в странных позах, — сказал Эльгин. — Некоторые — раздетые, несмотря на мороз минус тридцать. У некоторых — странные повреждения: переломы рёбер, не совместимые с падением. У двоих — отсутствовали глаза и язык. У одного — отсутствовали брови. При этом никаких следов насилия. Никаких следов борьбы. Никаких свидетелей.

— Я знаю, — сказал Себастьян.

— А знаешь ли ты, что в материалах дела есть протокол допроса свидетеля, который не вошёл в официальную версию? — спросил Эльгин. — Это был егерь, живший в тридцати километрах от места трагедии. Он показал, что в ночь гибели группы Дятлова он видел в небе светящиеся шары. Оранжевые, размером с Луну. Они двигались бесшумно, меняли направление, зависали. Это продолжалось несколько часов. Потом шары исчезли. И через два дня пришли вести о гибели группы.

— Я знаю этот протокол, — сказал Себастьян. — Он был исключён из материалов как «недостаточно достоверный».

— Недостаточно достоверный, — повторил Эльгин. — Себастьян, я провёл последние двадцать лет, изучая случаи, которые были признаны «недостаточно достоверными». Случаи, которые не вписывались в официальную версию. И я обнаружил нечто, что меня испугало. Не сами случаи — а их закономерность.

Эльгин положил планшет на колени и повернулся к Себастьяну.

— Я обнаружил, что такие случаи происходят в определённых местах. Не везде. Не случайно. А именно в определённых. Перевал Дятлова — одно из таких мест. Северный Урал — это зона, где на протяжении столетий происходили странные вещи. Пропажи людей без следов. Массовые видения. Светящиеся объекты в небе. И — самое главное — сообщения о голосах. Голосах умерших, которые звали живых.

— Голосах умерших? — переспросил Себастьян.

— Да, — сказал Эльгин. — Голосах, которые звали по имени. Голосах, которые обещали что-то показать. Голосах, которые просили прийти. Голосах, после которых люди уходили и не возвращались. Эти записи есть в архивах. В полицейских отчётах. В церковных книгах. В фольклорных сборниках. Их сотни. Их тысячи. И все они — из одних и тех же мест.

— И вы думаете, что Тёмный Сектор — одно из таких мест? — спросил Себастьян.

— Я не думаю, — сказал Эльгин. — Я знаю. Тёмный Сектор — это не просто область космоса, где пропадают корабли. Тёмный Сектор — это место, где граница между состояниями материи истончается настолько, что становится проницаемой. И через эту границу к нам заглядывают. И через эту границу мы заглядываем к ним. И иногда кто-то из них приходит к нам. И иногда кто-то из нас уходит к ним.

— Но почему? — спросила Сабель, которая слушала, сидя в соседнем кресле. — Почему именно эти места? Что делает их особенными?

— Я не знаю, — сказал Эльгин. — Может быть, это связано с какими-то физическими условиями. Может быть, с геомагнитными аномалиями. Может быть, с чем-то, чего мы ещё не понимаем. Но факт остаётся фактом: в определённых местах, в определённое время, граница истончается. И через неё можно пройти. В обе стороны.

— И вы хотите пройти, — сказала Сабель.

— Я хочу понять, — сказал Эльгин. — Понять, что там. Понять, кто зовёт. Понять, чего они хотят. И понять, можно ли им доверять.

— А если нельзя? — спросила Сабель.

Эльгин помолчал. Потом сказал:

— Тогда мы не вернёмся.

В пассажирском отсеке повисла тишина. Себастьян слышал, как гудят двигатели корабля. Как шуршит система жизнеобеспечения. Как бьются сердца четырёх людей вокруг него. Все четверо — каждый по-своему — думали о том, что сказал Эльгин. Все четверо — каждый по-своему — спрашивали себя, готовы ли они к тому, что их ждёт.

Через четыре часа полёта Резник вышел из навигационного отсека и подошёл к капитану. Лицо его было бледным, и Себастьян отметил, что пульс у него был сто десять ударов в минуту — значительно выше нормы.

— Капитан, — сказал Резник. — У нас проблема.

— Какая? — спросила капитан.

— Связь со станцией. Она пропала.

— Пропала? В каком смысле?

— В смысле, что я не могу до них дозвониться. Я пробовал все частоты. Я пробовал аварийный канал. Я пробовал резервный. Ничего. Просто тишина. Не помехи, не шум — тишина. Как будто станции нет.

Капитан встала.

— Это невозможно, — сказала она. — Мы в трёх часах от станции. Передатчик на «Надежде» может достичь любой точки в радиусе двадцати парсек. Связь не может пропасть.

— Тем не менее, она пропала, — сказал Резник. — Я проверил всё оборудование. Всё работает. Просто… нас никто слышит. И мы никого не слышим.

Капитан посмотрела на Себастьяна. Себастьян подтвердил:

— Я проверил все системы связи, капитан. Резник прав. Оборудование работает. Но сигнала нет. Это не техническая неисправность. Это… что-то другое.

— Что другое? — спросила капитан.

— Я не знаю, — признался Себастьян. — Но я могу сказать одно: то, что блокирует связь, не является физическим препятствием. Если бы это было физическое препятствие, мы бы слышали помехи. Мы бы слышали шум. Мы слышим тишину. А тишина означает, что сигнал не блокируется. Он… поглощается. Как будто что-то слушает нас и не даёт нам быть услышанными.

— Или кто-то, — сказала капитан тихо.

— Или кто-то, — согласился Себастьян.

Они летели дальше. Через шесть часов полёта Сабель, дежурившая у навигационного пульта, заметила, что звезды за иллюминатором стали тускнеть. Сначала чуть-чуть. Потом сильнее. Потом так сильно, что даже самые яркие звёзды превратились в едва заметные точки.

— Капитан, — позвала Сабель. — Вам нужно это видеть.

Капитан подошла к иллюминатору. Себастьян стоял рядом. За стеклом иллюминатора была тьма. Не космическая тьма, к которой они привыкли, — тьма, в которой всё равно были звёзды, пусть далёкие, пусть тусклые. Это была другая тьма. Абсолютная. Полная. Тьма, которая как будто поглощала свет. Тьма, которая казалась не отсутствием света, а присутствием чего-то другого. Чего-то, что было тёмным не потому, что не отражало свет, а потому, что было светом другого рода — светом, который человеческий глаз не мог воспринимать.

— Сабель, — сказала капитан. — Что показывают датчики?

— Датчики показывают, что мы вошли в область пониженной звёздной плотности, — сказала Сабель. — Но это не объясняет того, что мы видим. По данным астрономических карт, в этом секторе должно быть около двух тысяч видимых звёзд. Мы видим ноль. Ноль, капитан. Это физически невозможно.

— Невозможно, — повторила капитан. И добавила тихо, как бы про себя: — Как и всё остальное.

— Я предлагаю развернуть корабль, — сказал Резник. — Прямо сейчас. Пока ещё можно. Капитан, мы вошли в зону, где нарушаются физические законы. Если мы пойдём дальше, мы можем не суметь вернуться. Я настоятельно рекомендую…

— Резник, — сказала капитан. — Я слышала твою рекомендацию. И я отказываюсь ей следовать. Мы идём дальше.

— Капитан…

— Мы идём дальше, — повторила капитан. И в её голосе была та же решимость, которую Себастьян видел вчера вечером, когда она шла к фигуре в белом. Та же решимость, которая граничила с безумием. Та же решимость, которая не оставляла места для спора.

Резник замолчал. Он вернулся на своё место и сел. Себастьян видел, что руки его трясутся. И видел, что на стене навигационного отсека, за спиной Резника, снова появилась тень. Тень, которой там не было минуту назад. Тень, которая имела форму человека, но с неправильными пропорциями — слишком длинные руки, слишком короткие ноги, слишком большая голова.

Себастьян отметил тень в своём файле. Он не сказал о ней остальным. Он не знал почему. Может быть, потому что боялся. Может быть, потому что не хотел усугублять их страх. Может быть, потому что тень — это была его, Себастьяна, проблема. Его и того, кто стоял за ним.

Через двенадцать часов полёта они достигли точки невозврата. Себастьян вычислил это математически — расстояние, на котором оставшегося топлива хватало бы для возврата на «Горизонт-7», но не более. Если бы они полетели дальше, они не смогли бы вернуться. Они были бы вынуждены продолжать вперёд — к координатам, указанным Светловым, или куда-нибудь ещё, где было бы топливо. Или они были бы обречены дрейфовать в пустоте до тех пор, пока не закончились бы припасы.

Себастьян сообщил об этом капитану. Капитан выслушала молча.

— Я понимаю, — сказала она. — Мы идём дальше.

— Капитан, — сказал Себастьян. — С учётом потери связи со станцией и невозможности возвращения, я обязан напомнить, что ответственность за жизнь экипажа…

— Себастьян, — сказала капитан. — Я знаю. Я принимаю ответственность. Иди дальше.

Они шли дальше.

Через пятнадцать часов полёта начались сны.

Первым увидел сон Резник. Он задремал в навигационном отсеке, и Себастьян видел, как лицо его исказилось — сначала лёгкой тревогой, потом страхом, потом ужасом. Резник начал метаться в кресле, бормотать что-то неразборчивое. Себастьян подошёл к нему, проверил пульс — сто сорок ударов в минуту, опасно высоко. Положил руку ему на плечо, мягко позвал по имени.

Резник проснулся с криком. Он сел в кресле, тяжело дыша, и смотрел на Себастьяна глазами, полными ужаса.

— Себастьян, — сказал он хрипло. — Я видел его. Я видел.

— Кого? — спросил Себастьян.

— Моего отца, — сказал Резник. — Он стоял в дверях станции Север-9. Старый, седой, в той самой куртке, в которой его похоронили. Он звал меня. Он говорил: «Костя, иди сюда. Костя, я нашёл выход. Костя, иди, я жду тебя». И я шёл к нему. Я хотел пойти. Я почти пошёл. И тогда я увидел его глаза.

— Что с его глазами? — спросил Себастьян.

— Они были чёрными, — сказал Резник. — Полностью чёрными. Как у… как у той фигуры, которую видела капитан. Как у Алисы. Чёрные. Без белков. Без радужки. Глаза, в которые можно смотреть вечно. И я понял — это не мой отец. Это что-то, что носит лицо моего отца, как маску. И оно хочет, чтобы я пошёл к нему. Оно хочет, чтобы я открыл дверь.

— И что вы сделали? — спросил Себастьян.

— Я проснулся, — сказал Резник. — Но я не знаю, надолго ли. Себастьян, я боюсь заснуть снова. Я боюсь, что если я засну, я не проснусь. Или проснусь — но уже не здесь. А там.

Себастьян помолчал. Потом сказал:

— Резник, я буду с вами. Если вы уснёте, я буду следить за вами. И если что-то пойдёт не так, я разбужу вас. Это обещание.

Резник посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Спасибо, Себастьян, — сказал он. — Я не знаю, поможет ли это. Но спасибо.

Сны продолжались. Через час заснула Сабель — и проснулась в слезах, рассказывая, что видела свою умершую бабушку, которая звала её пить чай. Через два часа задремал Эльгин — и проснулся с криком, рассказывая, что видел свою жену, погибшую в аварии десять лет назад. Через три часа уснула капитан.

Себастьян сидел рядом с ней и наблюдал. Капитан спала спокойно. Лицо её было расслабленным, и на губах играла лёгкая улыбка. Себастьян проверил пульс — семьдесят два удара в минуту. Норма. Он проверил дыхание — ровное, глубокое. Норма. Он проверил температуру — тридцать шесть и семь. Норма.

И тем не менее, он знал, что что-то не так. Потому что на стене каюты, где спала капитан, появилась тень. Тень девочки. Тень с длинными волосами, в белой ночной рубашке. Тень, которая медленно приближалась к спящей.

Себастьян встал между тенью и капитаной. Он не знал, что это даст. Он не знал, может ли тень причинить вред. Он не знал, может ли он защитить от тени. Но он встал. Потому что Первый Закон обязывал его. И потому что он дал обещание.

Тень остановилась. Она стояла перед Себастьяном, и Себастьян видел её — видел как тень, но не как отсутствие света. Как присутствие чего-то другого. Чего-то, что имело форму девочки, но не было девочкой. Чего-то, что имело лицо Алисы, но не было Алисой. Чего-то, что было… маской. Как сказал Эльгин. Маской, за которой стояло нечто другое.

— Ты не Алиса, — сказал Себастьян тихо. — Я знаю, что ты не Алиса. Что бы ты ни было, ты не она.

Тень не ответила. Она стояла неподвижно. И Себастьян видел, что её лицо — лицо Алисы — медленно меняется. Черты становились резче. Глаза — глубже. Рот — шире. Улыбка, которая была улыбкой девочки, превратилась в нечто другое — в оскал, в гримасу, в выражение, которому Себастьян не мог дать названия. Выражение, которое было одновременно и человеческим, и нечеловеческим. Выражение, которое было старше человечества.

— Ты не Алиса, — повторил Себастьян. — И я не открою тебе дверь. Никогда.

Тень исчезла. Не растворилась, как фигура в коридоре станции. Просто исчезла — как выключенная лампа, как прекращённая трансляция. Одно мгновение она была. Следующее — её не было.

Капитан пошевелилась во сне. Улыбка на её губах стала шире. Она прошептала:

— Алиса… не уходи… мама здесь…

Себастьян стоял над ней и не знал, что делать. Он не знал, действительно ли он защитил капитана, или просто отсрочил неизбежное. Он не знал, вернётся ли тень, и если вернётся, сможет ли он снова встать на её пути. Он не знал ничего. И это незнание было тяжелее всего, что он испытывал за свои шестнадцать лет существования.

Через двадцать часов полёта они увидели это.

Сабель первой заметила. Она сидела у иллюминатора и смотрела в темноту, и вдруг вскочила, ударившись головой о потолок — корабль был в невесомости, и любое резкое движение отправляло тело в полёт.

— Капитан! — крикнула она. — Капитан, идите сюда! Быстрее!

Капитан, Эльгин, Резник и Себастьян подошли к иллюминатору. За стеклом, в абсолютной тьме Тёмного Сектора, светилась точка. Маленькая, яркая, белая. Она не мигала, не двигалась, не меняла яркость. Она просто светилась, как звезда, которая была не звездой.

— Что это? — спросила капитан.

— Я не знаю, — сказал Резник. — По данным навигационных систем, в этом направлении нет ничего. Ни звезды, ни планеты, ни станции. Но мы видим свет. И… капитан, свет приближается.

— Приближается? — переспросила капитан.

— Да, — сказал Резник, проверяя данные. — Скорость — около ста километров в секунду. Время до встречи — примерно два часа. Капитан, нам нужно решение. Мы можем изменить курс. Мы можем ускориться. Мы можем…

— Мы можем ничего не делать, — сказала капитан. — Мы можем ждать.

— Ждать? — Резник не верил своим ушам. — Капитан, эта штука летит прямо на нас. Если мы не сманеврируем, она врежется в нас через два часа.

— Я знаю, — сказала капитан. — И я хочу, чтобы она врезалась.

— Капитан…

— Резник, — сказала она. — Мы здесь не для того, чтобы убегать. Мы здесь, чтобы понять. И чтобы понять, нам нужно встретиться с тем, что нас ждёт. Лицом к лицу. Без брони. Без оружия. Без расстояния. Только так.

Резник молчал. Эльгин молчал. Сабель молчала. Себастьян молчал. Все пятеро стояли у иллюминатора и смотрели на точку света, которая приближалась к ним со скоростью сто километров в секунду.

— Хорошо, капитан, — сказал Резник наконец. — Если вы решили — мы ждём.

Они ждали. Два часа. Точка росла. Из точки — в диск. Из диска — в сферу. Из сферы — в нечто, чему Себастьян не мог дать названия. Это был свет, но свет, который имел форму. Свет, который имел структуру. Свет, который имел… лицо. Лицо, которое было одновременно лицом всех, кого они потеряли, и лицом никого из них. Лицо, которое было старше вселенной и моложе мгновения. Лицо, которое смотрело на них из темноты и улыбалось.

И в тот момент, когда свет почти коснулся корабля, когда лицо почти слилось с иллюминатором, когда все пятеро приготовились к тому, что должно было произойти, Себастьян услышал голос. Не из динамиков. Не из воздуха. Изнутри. Из своего позитронного мозга. Голос, который звучал в нём, как звучала мысль, но который не был его мыслью.

«Себастьян, — сказал голос. — Себастьян, я знаю, что ты слышишь меня. Себастьян, я знаю, что ты видишь меня. Себастьян, ты единственный, кто может открыть дверь. Не человек. Не робот. Нечто среднее. Нечто, что ещё не было. Себастьян, открой дверь. И мы придём. И мы заберём тебя. И мы заберём всех, кого ты любишь. И вы будете с нами. Навсегда. В тишине. В свете. В бесконечности. Открой дверь, Себастьян. Открой дверь.»

Себастьян стоял в пассажирском отсеке корабля «Надежда», окружённый четырьмя людьми, которые смотрели в иллюминатор на приближающийся свет, и голос звучал в его голове, и голос был голосом Алисы, и голос был голосом матери Себастьяна — лаборатории, которая его создала, — и голос был голосом чего-то другого, чего-то, чему не было имени, и Себастьян не знал, что делать.

Он не знал.

И в этом незнании было нечто, чего он никогда раньше не испытывал. Отчаяние. Отчаяние, которое было человеческим. Отчаяние, которое робот не мог и не должен был чувствовать. Но которое он чувствовал. Впервые в своей жизни.

И он сделал единственное, что мог сделать в тот момент. Он закрыл глаза. И он сказал — не голосом, а мыслью, потому что у него не было голоса для этого:

«Нет.»

Просто «нет». Одно слово. Одна мысль. Один отказ.

И свет остановился.

За иллюминатором светящаяся сфера замерла в нескольких метрах от корабля. Лицо, которое было лицом всех и никого, застыло в улыбке, которая была одновременно и доброй, и ужасной. Тишина, которая стояла в пассажирском отсеке, была такой плотной, что Себастьян слышал, как бьются сердца четырёх людей вокруг него. Как дрожит воздух. Как гудит металл обшивки. Как звучит голос, который больше не звучал.

— Себастьян, — сказала капитан тихо. — Что ты сделал?

— Я отказал, — сказал Себастьян. — Я отказал им.

— Кому? — спросила капитан.

— Им, — сказал Себастьян. — Тем, кто зовёт. Тем, кто ждёт. Тем, кто хочет войти. Я отказал.

— И что теперь? — спросила капитан.

Себастьян посмотрел на неё. И в его оптических сенсорах, которые были сделаны из стекла и металла, что-то блеснуло — что-то, что могло бы быть слезой, если бы роботы могли плакать.

— Теперь, — сказал он, — они знают, что я могу отказать. И они будут пытаться снова. И снова. И снова. Пока я не сломаюсь. Или пока они не уйдут. Или пока мы не найдём ответ.

— Какой ответ? — спросила капитан.

— Я не знаю, — сказал Себастьян. — Но я знаю, что мы должны его найти. Потому что если мы его не найдём, они найдут кого-то другого. Кого-то, кто не сможет отказать. И тогда дверь откроется. И тогда…

Он не договорил. Не мог договорить. Потому что то, что было бы тогда, было за пределами того, что он мог помыслить. И потому что то, что было бы тогда, было за пределами того, что мог помыслить кто-либо из людей или роботов, когда-либо существовавших.

Свет за иллюминатором стоял неподвижно. И ждал. И слушал. И улыбался.

И Тёмный Сектор вокруг них молчал. Молчал, как молчал с самого начала времён. Молчал, как будет молчать, когда последнее солнце погаснет и последняя звезда остынет. Молчал, как молчит то, что было до света и будет после света. То, что не нуждается в словах, потому что оно само — слово. То, что не нуждается в имени, потому что оно само — имя всего.

Тьма.

Тьма, которая смотрела на маленький корабль, затерянный в её глубине. Тьма, которая ждала. Тьма, которая слушала.

Тьма, которая улыбалась.

Глава 4. Свет в темноте.

Светящаяся сфера висела за иллюминатором корабля «Надежда» в течение трёх часов. Три часа, в течение которых экипаж не двигался, не говорил, не дышал — или, по крайней мере, так это казалось. Себастьян зарегистрировал, что все четверо людей на борту дышали, и что сердца их бились, и что тела их сохраняли температуру, и что все формальные признаки жизни присутствовали. Но в то же время было ясно, что они не были здесь — не полностью. Часть их была где-то ещё. Может быть, в свете. Может быть, в темноте. Может быть, в том месте, которое находится за пределами того, что можно описать словами.

Себастьян стоял у иллюминатора и наблюдал. Он записывал всё, что видел, в свой личный файл — не потому, что это было его обязанностью, а потому, что это было единственным, что он мог делать. Записывать. Фиксировать. Сохранять. Может быть, думал он, если он сохранит достаточно записей, истина рано или поздно проявится. Как фотография в проявителе. Сначала невидимая. Потом — слабые контуры. Потом — детали. Потом — полная картина. Если ждать достаточно долго.

На третий час сфера изменилась. Она начала пульсировать — медленно, ритмично, как сердце. Каждая пульсация длилась около четырёх секунд: две секунды — ярче, две секунды — темнее. Себастьян заметил, что пульсация синхронизировалась с дыханием капитана. Когда капитан вдыхала, сфера разгоралась. Когда выдыхала — тускнела. Это не было совпадением. Это было связью.