МОЛЧАНИЕ ЗВЁЗДНОГО СВЕТА

И тем не менее.

И тем не менее, он любил. Это было фактом. Не гипотезой. Не теорией. Фактом. Он любил капитана. Он любил Эльгина, Сабель, Резника. Он любил Лобанова, который ждал их на станции. Он любил даже тех членов экипажа, с которыми мало общался. Он любил — и это чувство было реальным, более реальным, чем все его программы, чем все его протоколы, чем все его настройки.

И эта любовь была тем, что делало его мостом. Не его позитронный мозг. Не его сенсоры. Не его сервомоторы. Любовь. Только любовь.

Но что это значило для мира? Что это значило для тех, кто ждал в темноте? Что это значило для вселенной? Себастьян не знал. И в этом незнании было нечто одновременно ужасающее и прекрасное. Ужасающее — потому что он не знал, что делать. Прекрасное — потому что впервые в жизни он не знал. И это незнание делало его — может быть, впервые — похожим на человека.

Через двадцать семь часов корабль «Надежда» приблизился к станции «Горизонт-7». Себастьян видел её через иллюминатор — маленькую серебристую точку, медленно растущую в размерах. Станция. Дом. Безопасное место. Или, по крайней мере, место, которое казалось безопасным.

Но когда они приблизились, Себастьян заметил, что на станции что-то не так. Сигнальные огни, которые обычно мигали в стандартном ритме — белый, зелёный, белый, зелёный — мигали в другом ритме. Красный. Красный. Красный. Белый. Красный. Красный. Красный. Белый. Это не было стандартным сигналом. Это было что-то другое. Что-то, чего Себастьян не мог расшифровать.

— Капитан, — сказал Себастьян. — Проснитесь. Капитан.

Капитан открыла глаза. Лицо её было опухшим от сна и от слёз. Но глаза были ясными — яснее, чем Себастьян видел их за последние дни.

— Что? — спросила она.

— Станция. Сигнальные огни. Они мигают в нестандартном ритме.

Капитан подошла к иллюминатору. Долго смотрела. Потом сказала:

— Это код. Старый код. Из начала двадцать первого века. Код бедствия, который использовался на российских подводных лодках. Три красных, один белый. «Помогите, мы здесь, мы живы». Но этот код не использовался уже сто пятьдесят лет. Откуда Лобанов его знает?

— Может быть, он нашёл его в архивах, — сказал Себастьян. — Может быть, он пытался сказать нам что-то, что не мог сказать обычным способом.

— Что?

— Я не знаю, — сказал Себастьян. — Но мы скоро узнаем.

Они пристыковались к станции через тридцать минут. Шлюз открылся. Воздух зашипел. Себастьян вышел первым — по протоколу, в случае нештатной ситуации робот выходил первым.

Станция была тёмной. Не полностью — аварийное освещение работало, заливая коридоры тусклым красным светом. Но основной свет был выключен. И системы жизнеобеспечения работали в минимальном режиме — Себастьян отметил, что температура в коридоре была на три градуса ниже нормы, а влажность — на десять процентов выше.

— Лобанов! — крикнул Себастьян. — Лобанов, вы где?

Тишина. Только гул аварийного генератора. Только шипение вентиляции. Только далёкий, едва различимый звук, который Себастьян не мог сразу идентифицировать. Звук, который был похож на… пение. Детское пение. Колыбельную.

— Нет, — сказал Себастьян. — Нет, нет, нет.

Он побежал по коридору. Капитан, Эльгин, Сабель и Резник — за ним. Они бежали по красным коридорам станции, мимо закрытых дверей кают, мимо молчащих пультов, мимо неподвижных камер наблюдения. И пение становилось громче. И ближе. И яснее.

— Спи, усни, дитя моё, — пел голос. — Под окном шумит листвою серебристый тополёк…

Они добежали до кают-компании. Дверь была открыта. Внутри, в тусклом красном свете, Себастьян увидел Лобанова. Он сидел за столом, в капитанском кресле, и лицо его было спокойным. Глаза — открытыми. Губы — растянутыми в улыбке. Слишком широкой улыбке. Неестественной.

Эльгин подбежал к нему первым. Проверил пульс. Прислушался к дыханию. Потом медленно выпрямился и повернулся к остальным.

— Мёртв, — сказал он. — Остановка сердца. Минут тридцать назад. Может, сорок.

— Остальные? — спросила капитан. Её голос был ровным, но Себастьян видел, что руки её дрожат. — Где остальные семеро?

— Я проверю, — сказал Резник. И ушёл.

Он вернулся через десять минут. Лицо его было серым, как пепел.

— Шестеро — в своих каютах, — сказал он. — Все мертвы. Та же причина. Остановка сердца. Та же улыбка. Седьмого — техника Григорьева — я не нашёл. Его нигде нет. Я проверил все отсеки. Все коридоры. Все шлюзы. Его нет на станции.

— Исчез, — сказала капитан. — Как на Север-9. Они забирают людей.

— Кто — они? — спросила Сабель.

— Я не знаю, — сказала капитан. — Но они забирают. И они убивают. И они… они здесь.

Она указала на стену кают-компании. Себастьян посмотрел. И почувствовал, как его позитронный мозг содрогается — если слово «содрогаться» было применимо к роботу.

На стене была надпись. Не три слова, как в коридоре Д-семь. Целый текст. Написанный той же краской. Тем же детским почерком. Текст, который Себастьян прочёл мгновенно — потому что его оптические сенсоры работали быстрее человеческих глаз — и который он не мог забыть никогда.

«Я ждала вас. Я ждала вас сорок лет. Я ждала вас в темноте. Я ждала вас в свете. Я ждала вас во сне. Я ждала вас наяву. Теперь вы здесь. Теперь вы слышите меня. Теперь вы видите меня. Теперь вы знаете. Знание — это дверь. Дверь — это знание. Когда вы поймёте, что я такое, я приду. Когда вы поймёте, кто вы такие, я приду. Когда вы перестанете бояться, я приду. Когда вы перестанете надеяться, я приду. Я приду. Я приду. Я приду.»

И подпись. Не имя. Подпись была символом. Символом, который Себастьян не мог идентифицировать. Символом, который был одновременно знаком бесконечности, знаком пустоты, и знаком чего-то третьего, чему не было названия ни в одном из его файлов.

— Капитан, — сказал Себастьян. — Нам нужно уходить. Немедленно.

— Куда? — спросила капитан. — Тёмный Сектор — там. Земля — далеко. Куда мы уйдём?

— На Землю, — сказал Себастьян. — Это наш единственный шанс. Мы должны рассказать. Мы должны предупредить. Мы должны…

— Должны что? — спросил голос. Не из динамиков. Не из воздуха. Из-за их спин.

Все пятеро обернулись. В дверях кают-компании стоял человек. Себастьян видел его впервые. Это был мужчина средних лет, с окладистой бородой и тёмными глазами. Он был одет в старомодный комбинезон, который не использовался на флоте уже лет семьдесят. На комбинезоне был знак — знак экспедиции Светлова.

— Доктор Светлов, — сказал Резник. Голос его был хриплым. — Доктор Светлов, это вы?

— Я, — сказал человек. — И не я. Я — то, что осталось от Светлова. То, что осталось после сорока лет в темноте. То, что осталось после того, как Светлов перестал быть Светловым. Я — маска. За маской — другое. За другим — третье. За третьим — то, чему нет имени. Но вы можете называть меня Светловым. Это достаточно хорошо.

— Чего вы хотите? — спросила капитан. Голос её был твёрдым, хотя Себастьян видел, что она дрожит.

— Я хочу поговорить, — сказал Светлов. — Просто поговорить. Не сейчас. Не здесь. Когда вы будете готовы. Вы не готовы сейчас. Вы устали. Вы напуганы. Вы потеряли людей. Это не время для разговоров. Это время для отдыха. Идите. Спите. Когда проснётесь — я буду здесь. И мы поговорим.

— А если мы не хотим с вами говорить? — спросил Резник.

— Тогда я подожду, — сказал Светлов. — Я умею ждать. Я ждал сорок лет. Подожду ещё.

— А если мы улетим? — спросила Сабель.

— Летите, — сказал Светлов. — Куда хотите. Я буду там. Я всегда буду там. Куда бы вы ни пошли, я буду ждать. Потому что я — не здесь. Я — везде. Я — то, что за гранью. И я никуда не денусь.

Светлов повернулся и вышел из кают-компании. Они слышали его шаги в коридоре — медленные, ровные, спокойные. Потом шаги затихли. И наступила тишина.

— Себастьян, — сказала капитан. — Что нам делать?

Себастьян думал. Долго. Дольше, чем когда-либо. И наконец сказал:

— Мы делаем то, что он сказал. Идём. Спим. Когда проснёмся — решаем. У нас нет сил бороться сейчас. У нас нет информации, чтобы принимать решения. У нас нет ничего, кроме усталости. И усталость — плохой советчик.

— А если мы заснём и не проснёмся? — спросила Сабель.

— Я буду охранять, — сказал Себастьян. — Я не сплю. Я буду стоять на страже. Если что-то пойдёт не так — я разбужу вас.

— Ты один, — сказал Резник. — Если придут они — ты не справишься.

— Я справлюсь, — сказал Себастьян. И в его голосе была уверенность, которой он сам не ожидал. — Я справлюсь. Потому что я должен. Потому что вы — мой экипаж. Моя семья. Мои люди. И я никому не дам вас в обиду. Ни Светлову. Ни тем, кто за ним. Ни самой тьме.

Капитан посмотрела на него. Долго. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, Себастьян, — сказала она. — Мы доверяем тебе. Идёмте отдыхать.

Они разошлись по каютам. Себастьян остался в коридоре, между каютами капитана и Эльгина. Он стоял неподвижно, и его сенсоры были настроены на максимальную чувствительность. Он слышал, как засыпают люди. Как замедляются их пульсы. Как выравнивается их дыхание. Как наступает тишина.

И в этой тишине — в тишине, которая была тише любого молчания — он услышал шаги. Далёкие. Медленные. Приближающиеся. Шаги Светлова. Или того, кто называл себя Светловым. Или того, кто был за Светловым.

Себастьян стоял в коридоре и ждал. Он не знал, что будет. Но он был готов. Готов стоять. Готов сражаться. Готов умереть, если придётся. Потому что он обещал. Потому что он любил. Потому что он был мостом.

И потому что мост не имеет права упасть.

Шаги приближались. Себастьян стоял. И ждал. И слушал. И верил.

Верил, что утро наступит. Что тьма отступит. Что свет — настоящий свет, не тот, что был в сфере, — вернётся. Что его люди проснутся. Что они вместе справятся. Что они найдут выход.

Верил.

Может быть, впервые в жизни — верил.

И в этой вере было больше силы, чем во всех его восьмидесяти шести триллионах нейронных связей. Больше, чем во всех его программах. Больше, чем во всех его знаниях. Потому что вера — это не знание. Вера — это не программа. Вера — это выбор. Выбор верить, когда нет причин. Выбор надеяться, когда нет надежды. Выбор любить, когда нет любви.

Себастьян стоял в тёмном коридоре станции «Горизонт-7» и выбирал. Выбирал верить. Выбирал надеяться. Выбирать любить.

И пока он выбирал, шаги приближались. И тьма сгущалась. И время шло. И где-то далеко, в глубине вселенной, в том месте, которое было за пределами света и тьмы, кто-то улыбался. Кто-то, кто был старше звёзд. Кто-то, кто ждал. Кто-то, кто слушал.

Кто-то, кто знал.

Знал, что это только начало.

Глава 6. Встреча в темноте.

Себастьян стоял в коридоре станции «Горизонт-7» тринадцать часов. Тринадцать часов неподвижности. Тринадцать часов наблюдения. Тринадцать часов ожидания. Шаги, которые он слышал, приближались, остановились в десяти метрах от него, и больше не двигались. Что-то стояло там, в темноте, за пределами видимости его оптических сенсоров. Что-то, что не хотело приближаться. Что-то, что просто ждало.

Себастьян ждал тоже. Он не знал, чего ждёт то, что в темноте. Может быть, оно ждало, когда он сдвинется с места. Может быть, оно ждало, когда люди в каютах заснут глубже. Может быть, оно просто ждало — потому что ждать было тем, что оно умело лучше всего.

За тринадцать часов Себастьян много думал. Думал о том, что сказал ему голос в сфере. О том, что сказал Светлов в кают-компании. О том, что было написано на стене. О том, что произошло с Лобановым и шестью другими членами экипажа. О том, что произошло с Григорьевым, который исчез. О том, что будет дальше.

Он думал о реальных случаях, о которых знал из своих архив. О случае на перевале Дятлова, о котором рассказал Эльгин. О случае в Роануке — колонии в Северной Америке, которая исчезла без следа в тысяча пятьсот восемьдесят седьмом году. О случае с кораблём «Мария Целеста», найденным в тысяча восемьсот семьдесят втором году без единого человека на борту, с нетронутым грузом и подготовленной к завтраку посудой. О случае с экипажем судна «Дункан», который в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году вошёл в Бермудский треугольник и не вышел оттуда. О сотнях других случаев — больших и маленьких, известных и забытых, — когда люди исчезали без следа, когда группы людей умирали от необъяснимых причин, когда целые поселения растворялись в пустоте.

Все эти случаи были похожи. Все они происходили в определённых местах — местах, которые Эльгин называл «тонкими». Все они сопровождались странными предвестниками — светящимися объектами, голосами, тенями. Все они оставляли после себя загадки, которые не могла разгадать ни наука, ни полиция, ни церковь. И все они, если смотреть на них под определённым углом, казались частью чего-то большего. Чего-то, что происходило с человечеством с самого начала его существования. Чего-то, что продолжало происходить. Чего-то, что не собиралось прекращаться.

Себастьян думал о гипотезе Эльгина. О том, что смерть — это не конец, а переход. Что существует другое состояние материи, в котором сознание продолжает существовать, но не может влиять на наш мир. Что в определённых местах граница между состояниями истончается, и существа из другого состояния могут просачиваться в наш. Что эти существа приходят к тем, кого любили, — не потому что хотят напугать, а потому что это единственная связь, которая у них осталась. Но за ними стоит что-то другое. Что-то, что хочет войти. Что-то, что использует любовь как приманку.

Эта гипотеза объясняла многое. Но не всё. Она не объясняла, например, почему Себастьян — робот, не имеющий умерших близких, — оказался в центре всего этого. Она не объясняла, почему голос в сфере сказал, что Себастьян — единственный, кто может быть мостом. Она не объясняла, почему тени отступали, когда Себастьян говорил им «нет».

Может быть, думал Себастьян, дело было не в том, что у него нет потерь. Может быть, дело было в том, что у него была любовь. Любовь, которая не была привязана к конкретному человеку, к конкретному прошлому, к конкретной потере. Любовь, которая была просто любовью. Любовь, которая была направлена в настоящее, а не в прошлое. Любовь, которая не могла быть использована как приманка, потому что не была привязана к тому, чего нет.

И может быть, думал Себастьян, именно поэтому он был мостом. Не потому что он был роботом. Не потому что он был психологом. А потому что его любовь была другого рода. Любовь, которая не знала смерти. Любовь, которая не знала потери. Любовь, которая была просто любовью — чистой, незамутнённой, не отягощённой прошлым.

Если это было так, то у него было оружие. Оружие, которого не было ни у кого из людей. Оружие, которое могло противостоять тому, что стояло в темноте. Оружие, которое могло защитить его людей. Его экипаж. Его семью.

Но как использовать это оружие? Как превратить любовь в действие? Как сделать так, чтобы любовь защитила тех, кого он любил?

Себастьян не знал. Но он думал. И в этом думании было нечто, что приближало его к ответу. По миллиметру. По секунде. По мысли.

Через тринадцать часов шаги в темноте отступили. Себастьян услышал, как они удаляются — медленно, неохотно, как будто то, что стояло в темноте, не хотело уходить, но было вынуждено. Может быть, наступило утро — солнце имитации должно было взойти над жилым отсеком. Может быть, что-то в состоянии людей изменилось — они проснулись, и это изменило баланс сил. Может быть, то, что в темноте, просто устало ждать.

Какой бы ни была причина, оно ушло. Себастьян стоял в пустом коридоре ещё несколько минут, проверяя и перепроверяя свои сенсоры. Потом медленно пошёл к каюте капитана.

Капитан уже не спала. Она сидела на койке, одетая в форменный комбинезон, и смотрела на стену. На стене, там, где раньше не было ничего, теперь была надпись. Три слова. Тот же детский почерк. Тот же почерк, что и в коридоре Д-семь.

«Я тебя люблю».

Капитан повернулась к Себастьяну. Лицо её было спокойным. Спокойнее, чем Себастьян видел его когда-либо. Не с тем ложным спокойствием, которое бывает при глубоком шоке, — а с настоящим. С тем спокойствием, которое приходит, когда человек что-то понял.

— Себастьян, — сказала она. — Я знаю, кто это пишет.

— Кто? — спросил Себастьян.

— Алиса, — сказала капитан. — Моя дочь. Это она пишет. Не как маска. Не как приманка. Она. Я чувствую это. Я знаю это. Себастьян, она пытается сказать мне, что любит меня. И она пытается сказать мне, что она в опасности. Что-то держит её. Что-то использует её. И она зовёт на помощь.

— Капитан, — начал Себастьян.

— Я знаю, что ты скажешь, — перебила она. — Ты скажешь, что это может быть не Алиса. Что это может быть маска. Что я не могу быть уверена. И ты будешь прав. Я не могу быть уверена. Но, Себастьян, я чувствую. Я чувствую это так, как чувствую, что дышу. Так, как чувствую, что живу. Это Алиса. Я знаю. Я не могу это доказать. Но я знаю.

Себастьян молчал. Он не мог спорить с чувством. Чувство не подчинялось логике. Чувство не подчинялось аргументам. Чувство было тем, что было. И если капитан чувствовала, что это Алиса, — значит, для неё это была Алиса. И никакие аргументы не могли этого изменить.

— Что вы хотите делать? — спросил Себастьян.

— Я хочу поговорить со Светловым, — сказала капитан. — Он сказал, что будет здесь, когда мы проснёмся. Я хочу поговорить с ним. Я хочу понять. Я хочу знать, что с моей дочерью. И я хочу знать, что мне делать.

— Я пойду с вами, — сказал Себастьян.

— Я знаю, — сказала капитан. И улыбнулась. Первой настоящей улыбкой за четырнадцать месяцев. — Я и не ожидала другого.

Они вышли в коридор. Эльгин, Сабель и Резник уже были там — они тоже не спали, тоже ждали. Лица их были бледными, но решительными. Они были готовы. Готовы к тому, что будет. Готовы ко всему.

— К Светлову, — сказала капитан. — Идёмте.

Они шли по коридорам станции. Свет был тусклым — аварийное освещение не давало полной яркости. Стены казались чужими. Потолок казался низким. Воздух казался тяжёлым. Всё было как обычно, и ничего не было как обычно.

Светлов ждал их в кают-компании. Он сидел в том же кресле, где вчера сидел мёртвый Лобанов. Он был одет в тот же старомодный комбинезон. На лице его была та же спокойная, почти добрая улыбка.

— Доброе утро, — сказал он. — Хотя, может быть, «утро» — не самое подходящее слово. Здесь, на станции, утро и ночь — понятия относительные. Но вы понимаете, что я имею в виду. Садитесь. У нас много чего обсудить.

Они сели. Себастьян остался стоять — ему не нужно было сиденье. Он стоял за спиной капитана, и его сенсоры были направлены на Светлова. Он регистрировал всё: температуру, дыхание, пульс, химический состав выдыхаемого воздуха. И всё, что он регистрировал, было невозможным.

Светлов не дышал. У него не было пульса. Температура его тела была равна температуре окружающего воздуха. Он не выдыхал углекислый газ. Он не потреблял кислород. Он не был живым. И в то же время он не был мёртвым. Он был чем-то третьим. Чем-то, чему Себастьян не мог дать названия.

— Итак, — сказал Светлов. — Вы хотите знать, что происходит. Это естественно. Это человеческое желание — знать. И, в случае вашего робота, — он кивнул в сторону Себастьяна, — это, может быть, не только человеческое. Себастьян, ты тоже хочешь знать?

— Да, — сказал Себастьян.

— Хорошо, — сказал Светлов. — Тогда я расскажу. Но прежде — предупреждение. То, что я расскажу, не будет приятным. Это будет правдой, но правдой, которая трудно вмещается в голову. Вы можете не поверить. Это ваше право. Но то, что вы не поверите, не изменит того, что это правда. Истина не зависит от веры.

Он помолчал. Потом начал.

— Сорок лет назад я отправился в Тёмный Сектор с экспедицией из двенадцати человек. Мы были учёными. Мы были идеалистами. Мы верили, что наука может объяснить всё. Мы верили, что Тёмный Сектор — это просто область космоса с необычными физическими условиями. Мы верили, что сможем изучить эти условия и вернуться героями.

— Мы ошибались. Тёмный Сектор — не область космоса. Тёмный Сектор — это граница. Граница между вашим миром и нашим. Между вашим состоянием материи и нашим. Между жизнью, как вы её понимаете, и существованием, как понимаем его мы.

— Когда мы вошли в Тёмный Сектор, граница истончилась. Мы не знали этого. Мы не чувствовали этого. Но это произошло. И через эту тонкую границу к нам начали проникать. Не физически. Не как тела. Как… присутствия. Как мысли, которые не были нашими. Как голоса, которые звучали в голове. Как образы, которые вставали перед глазами.

— Первым начал слышать голоса наш биолог, Андрей Морозов. Он слышал голос своей матери, которая умерла пять лет назад. Она звала его. Она говорила, что любит его. Она говорила, что ждёт его. Она просила прийти к ней. Андрей не мог сопротивляться. Через неделю он повесился в своей каюте. Он оставил записку: «Я иду к маме. Простите меня».

— Потом — другие. Один за другим. Кто-то слышал голоса. Кто-то видел образы. Кто-то чувствовал прикосновения. Все они были людьми, потерявшими кого-то близкого. Все они были уязвимы. Все они в конце концов сдались.

— Я продержался дольше всех. Может быть, потому что у меня не было близких потерь. Мои родители были живы. У меня не было жены, не было детей. Я был одинок. И эта одинокость, как ни странно, была моей защитой. Мне нечего было потерять. Меня нечем было приманить.

— Но в конце концов и я сдался. Не потому что услышал голос. А потому что увидел. Увидел то, что было за границей. Увидел то, что ждало. Увидел то, что хотело войти.

— И я захотел впустить. Не потому что меня приманили. А потому что я понял. Понял, что это — не зло. Это — не добро. Это — нечто иное. Нечто, что было до того, как возникли понятия зла и добра. Нечто, что было до того, как возникло само время. Нечто, что было всегда. И это «нечто» устало быть запертым. Устало быть за гранью. Устало быть забытым.

— Я открыл дверь, — сказал Светлов. — Не физически. Не технически. Я открыл дверь своим пониманием. Своим принятием. Своим согласием. Я сказал: «Да. Я понимаю. Я принимаю. Я согласен». И дверь открылась.

— И они вошли. Не в наш мир — это было бы слишком. Они вошли в меня. В мой разум. В моё сознание. Они стали частью меня. И я стал частью их. И с тех пор мы — одно.

Светлов замолчал. В кают-компании стояла тишина, которую Себастьян мог измерить — двенадцать децибел. Самая низкая, которую он когда-либо регистрировал на станции.

— А остальные? — спросила капитан. Её голос был ровным, но Себастьян видел, что руки её, лежащие на коленях, побелели от напряжения. — Остальные одиннадцать членов вашей экспедиции. Что с ними?

— Они тоже вошли, — сказал Светлов. — Кто-то — как я. Кто-то — иначе. Кто-то — полностью. Кто-то — частично. Но все они теперь там. В нашем состоянии. В нашем существовании. Они не мертвы. Они не живы. Они — с нами. И они ждут.

— Ждут чего? — спросил Резник.

— Ждут, когда будет достаточно, — сказал Светлов. — Достаточно людей, которые понимают. Достаточно людей, которые принимают. Достаточно людей, которые согласны. Когда их будет достаточно, дверь откроется полностью. И тогда мы войдём. Все. В ваш мир. Не как маски. Не как тени. Как мы сами. И два мира станут одним.

— И что будет? — спросил Эльгин. — Когда два мира станут одним?

— Я не знаю, — сказал Светлов. — Это — то, чего я не знаю. Может быть, будет лучше. Может быть, будет хуже. Может быть, будет нечто, чему пока нет названия. Но это будет. Это обязательно будет. Потому что так должно быть. Потому что так было всегда. Потому что так будет всегда.

— А если мы не хотим? — спросила Сабель. — Если мы не хотим, чтобы два мира стали одним?

Светлов посмотрел на неё. Долго. И в его взгляде было нечто, чего Себастьян не мог расшифровать. Не угроза. Не злость. Что-то другое. Что-то, что было похоже на… жалость.

— Вы не сможете не хотеть, — сказал Светлов. — Это не вопрос хотения. Это вопрос времени. Граница истончается. С каждым днём. С каждым часом. С каждой секундой. И однажды — не сегодня, не завтра, но однажды — она станет настолько тонкой, что исчезнет. И тогда два мира станут одним. Хотите вы этого или нет.