Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

— Ирис, — сказал Сверри, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я... я не помню, как меня зовут. Я помню только, что я — «Волк». И то, что я не сдаюсь. Этого достаточно?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Сверри умирал. От того, что она не могла его спасти. От того, что его память умирала у неё на руках.

— Достаточно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ложь. — Ты — Сверри. Ты — сын Олафа. Ты — тот, кто не сдаётся. Я помню. Я буду помнить. Клянусь.

Он закрыл глаза. И затих. Не умер — заснул. Или не заснул — провалился в пустоту. Какая разница?

VIII

Лира стояла у края полки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела на тела Хальвдана и Гуннара. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале, когда она поняла, что память о брате умирает, а она ничего не может с этим сделать. Она смотрела на тела, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Хальвдан. Гуннар. Хальвдан. Гуннар». Она повторяла их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы они не исчезли.

— Мы не можем их похоронить, — сказала Лис, подходя к ней. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был усталым. Такая же усталость, как у Лиры. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание. — Мы не можем их похоронить, Лира. Камни слишком твёрдые. Времени слишком мало. Мы должны идти дальше.

— Я знаю, — ответила Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я должна запомнить. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — ведущая. Моё дело — помнить. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. Хальвдан, сын Эйрика. Гуннар, сын Бьорна. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.

Она шагнула вперёд, к тропе, к выходу из полки, к темноте, которая ждала. Ирис двинулась за ней. Лис — за Ирис. «Волки» — за ними. Тела Хальвдана и Гуннара остались лежать на камнях, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не исчезли. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Часть пятая. После боя

IX

Они вышли из узкой полки через час. Тропа расширилась, превратившись в широкую, каменную площадку, которая вела вверх, к перевалам, к союзникам, к дому. Но радости не было. Слишком много крови, слишком много потерь, слишком много имён, которые нужно было помнить.

Ирис обработала раны Эрленда и Орма. Эрленд был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Орм сидел у стены, его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Сверри был в худшем состоянии. Его рана вскрылась, и Ирис пришлось вырезать осколки раздробленного щита, которые застряли в мышцах. Она работала молча, без анестезии, без помощи — только её тонкие, бледные пальцы, только обсидиановый скальпель, только кровь, которая текла по рукам и капала на серый, маслянистый камень. Сверри не кричал. Только сжимал зубы и смотрел в небо пустыми, светлыми глазами.

— Ты будешь жить, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приказ. — Я не дам тебе умереть. Клянусь.

Сверри не ответил. Не мог. Он только кивнул — один раз, коротко, едва заметно, — и закрыл глаза. Не от боли — от облегчения. Ирис наложила повязку — чистую, белую, пропитанную мазью из сушёных трав, которых оставалось на донышке мешка. Повязка была белой, но она знала: через час она станет серой от пыли, через два — чёрной от грязи, через три — такой же, как всё вокруг. Пепельной. Мёртвой. Пустой.

X

Лира стояла у входа на площадку, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрела на юго-восток, туда, где за скалами, за горами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у неё, может быть, уже не было. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале.

Лис подошла к ней, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в ту же сторону, на юго-восток, на перевалы, на надежду.

— Мы дойдём, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Мы дойдём, Лира. Не все — но мы дойдём. Хальвдан и Гуннар умерли не зря. Они дали нам время. Они дали нам шанс. Мы не предадим их память. Мы не сдадимся. Клянусь.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие. Она приняла то, что Лис сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Мы дойдём, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Мы помним. Это — наше имя. Наша плата. Наша надежда.

Она повернулась к отряду. Люди сидели у стены, их лица были бледными, почти прозрачными, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками, и тёмных, глубоких, с красными прожилками — была усталость. Такая же, как у Лиры. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но они не жаловались. Они ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

— Мы выступаем через час, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не завтра — сегодня. Пока след свежий. Пока гарпии не вернулись. Пока мы ещё можем. Мы идём к перевалам. К союзникам. К дому. Мы не сдаёмся. Клянётесь?

— Клянусь, — сказала Лис, и её единственный глаз сверкнул.

— Клянусь, — сказал Рагнар, и он поднял меч.

— Клянусь, — сказала Ирис, и она сжала руку Лиры крепче.

— Клянусь, — сказали остальные «Волки», и их голоса слились в один, как память, как имя, как надежда.

XI

Ночью, когда отряд разбил лагерь у подножия скал, Лира стояла у костра — первого, который они разожгли за несколько дней. Дрова были сырыми, и дым поднимался вертикально, не разгоняемый ветром. Он пах камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом дыме, ждала, слушала, запоминала.

Ирис сидела рядом, положив голову ей на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось плеча Лиры, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Лире стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответила Лира, и в её голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали Хальвдана. Не вспомню, как звали Гуннара. Не вспомню, как звали брата. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла Лиру за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала её руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Лира не сдалась. От того, что она помнила. От того, что она — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Лира не ответила. Только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XII

На вершине скалы, в той стороне, откуда они пришли, мелькнула тень. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Не гарпия. Не тень. Кто-то другой. Выше. Шире в плечах. С короной из трещин на голове. Корвус. Его тень. Или не тень — отражение. Или не отражение — память. Какая разница? Она стояла неподвижно, и её чёрный плащ не колыхался на ветру — он висел, как висит знамя в безветренном зале, как саван над могилой, как память над забвением. Она смотрела на лагерь, на Лиру, на её спящую фигуру, сжатую у догорающего костра, и в этом взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, не было ни угрозы, ни дружелюбия, ни страха. Только пустота. И улыбка. Тонкая, почти незаметная, но живая. Тень Корвуса улыбалась.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — вызов.

— Иди сюда, — сказала она, и её голос был громким, почти стальным. — Иди, тень. Я жду. Я всегда жду.

Тень не ответила. Не двинулась. Не исчезла. Она просто стояла, и её корона из трещин пульсировала в такт чему-то, что было глубже, чем биение сердца. Глубже, чем дыхание. Глубже, чем имя. А потом — она исчезла. Растворилась в темноте. Стала ничем. Только холод на затылке остался. И тишина. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

XIII

Лира не спала до рассвета. Сидела, сжимая в правой руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрала у трона, — и смотрела на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у неё, может быть, уже не было. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был сухим. Она не плакала. Не могла. Слёзы высохли ещё в Тронном зале.

Ирис спала рядом, положив голову ей на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала её. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Лира знала, что впереди — ещё бои. Ещё потери. Ещё имена, которые нужно будет запомнить. Она знала, что не все дойдут. Знала, что её память умирает каждый день, каждый час, каждую минуту. Но она знала и другое: она — Волчица. Волчицы не сдаются. Волчицы помнят. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Волчицы помнят. Это — её имя. Её плата. Её надежда.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому.

Война не кончена. Но этот бой — выигран.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 43

ГЛАВА 44. ПАДЕНИЕ РАГНАРА

Часть первая. Тропа, которая не прощает

I

Эйнар проснулся от того, что левая культя болела. Не привычной, тупой ноющей болью, которая стала почти частью его — как дыхание, как биение сердца, как тяжесть памяти. Боль была другой: острой, пульсирующей, почти живой. Она просыпалась вместе с ним, как зверь, который сворачивается клубком в его плече, и теперь, когда он открыл глаза и увидел серое, предрассветное небо, этот зверь натянул свои мышцы, готовясь к новому дню.

Он сел на лежанке, глядя на угли догорающего костра. Лагерь разбили на узкой, каменной площадке, вжатой в склон скалы, как муху в стену. Со всех сторон их окружал камень: серый, шершавый, влажный. Справа — обрыв, который уходил в утреннюю дымку, и дна не было видно. Слева — стена, такая же серая и влажная, с чёрными, маслянистыми прожилками, которые сочились из трещин, как гной из старой раны. Пахло камнем, старостью и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этих стенах, ждала, слушала, запоминала.

Правая рука, перевязанная чистой, но уже посеревшей тканью, лежала на стальном мече. Меч был чужим — Рагнар отдал его Эйнару перед тем, как они разделились. «Мой меч убил сотню врагов, — сказал тогда Рагнар, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. — Он умеет убивать. А твой обсидиан умеет только помнить. Возьми». Эйнар взял. Не потому, что верил в сталь. Потому, что верил в Рагнара.

Он провёл пальцем по лезвию — машинально, в сотый раз, — проверяя, не осталось ли на нём пыли. Пыли не было. Только холод. Только пустота. Только ожидание. Меч не помнил. И это было хорошо.

Левая культя, обнажённая, замотанная в несколько слоёв грубой, пропитанной чем-то чёрным и маслянистым ткани, пульсировала. Впервые за несколько дней. Ирис сменила повязку вчера вечером, перед тем как они разбили лагерь. Мазь кончилась, и она просто пропитала ткань водой из последней фляги, чтобы смыть грязь и засохшую кровь. «Я не знаю, что с ней, — сказала она тогда, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Она не болела несколько дней. Я думала, скверна ушла. А теперь она вернулась. Или не вернулась — но она здесь. Ждёт. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память».

Эйнар не ответил ей тогда. Не ответил и сейчас. Он смотрел на свою культю, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Ты не отдал её, — говорил ему чей-то голос. Голос, который он слышал в Тронном зале, когда двойник исчезал в зеркале. Голос лорда Эрика. Или не Эрика — его тени. Или не тени — пустоты. Какая разница? — Ты не отдал её Хозяину зеркал. Ты отдал надежду. А боль осталась. Боль не уходит, Пророк. Она ждёт. У неё есть время. Вечность».

Эйнар закрыл глаза. Открыл. Встал. Ноги дрожали, спина болела, голова кружилась. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадёт — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял.

II

Лис стояла у края площадки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел в серую, предрассветную муку, туда, где тропа уходила в скалы. Она не спала. Разведчики не спят перед выходом на открытое пространство. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть. Она знала это. Она помнила это. Она жила с этим.

Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был коротким, широким, с чёрной рукоятью, которую Тоомас сковал для неё много месяцев назад. Лезвие не блестело — оно впитывало свет, превращало его в пустоту, в ожидание, в страх. Лис не смотрела на лезвие. Она смотрела на тропу.

Тропа была узкой. Слишком узкой для этого места. Каменная полка, нависавшая над пропастью, тянулась вдоль скалы на сотню шагов, не меньше, и нигде не было ни выступа, ни расщелины, ни камня, за которым можно было бы укрыться. С одной стороны — стена: серая, шершавая, с глубокими трещинами, в которых шевелились тени. С другой — обрыв. Не глубокий, но крутой, и внизу, на дне ущелья, чернела пропасть. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. А сверху — небо. Серое, низкое, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени.

— Плохое место, — сказала Лис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар подошёл к ней, остановился рядом. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала. Он смотрел на тропу, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — принятие. Он принял то, что эта тропа может стать его могилой. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы пройдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Лис смотрела на него, и в её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Она не улыбнулась — разведчики не улыбаются перед выходом. Она только кивнула — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

III

Ирис сидела у носилок, проверяя повязки на раненых. Их было трое: Сверри, Эрленд и Орм. Сверри был в худшем состоянии — его рана вскрылась во время боя с гарпиями, и скверна поднялась выше груди, к шее. Он был без сознания, но пульс был — слабый, редкий, почти неощутимый. Эрленд лежал рядом, его лицо было перевязано, но сквозь бинты проступала чёрная, маслянистая влага. Скверна была в нём. Глубоко. Давно. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Орм был в лучшем состоянии. Молодой «Волк» с пепельными волосами и веснушками на лице. Гарпия задела его когтями по плечу, оставив глубокие, чёрные царапины, которые Ирис обработала мазью и замотала бинтами. Он сидел у стены, сжимая в правой руке копьё, и его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не спал. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

— Ирис, — сказал Орм, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он боялся услышать ответ. — Мы дойдём? Мы правда дойдём до перевалов?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была усталость. Такая же, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Но она не могла позволить ему видеть эту усталость. Она должна была быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Дойдём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы дойдём, Орм. Не все — но мы дойдём. Ты дойдёшь. Я обещаю.

Орм смотрел на неё, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятала. Не стыдился. Он плакал от того, что она сказала правду. Правду, которую он знал, но боялся признать.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответила Ирис, и она поднялась. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

IV

Рагнар стоял у края площадки, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его левая рука висела плетью — пальцы не двигались, и он знал, что уже никогда не сожмутся. Скверна поднялась выше локтя, выше плеча, к шее. Скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет, кто он. Скоро он станет пустотой. Но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

Правая рука сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Меч был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые он не мог заточить, потому что у него не было точильного камня. Но он держал его. Он держал его, потому что если он выпустит меч — он выпустит себя. А выпускать себя он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

— Рагнар, — сказал Эйнар, подходя к нему. Его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты готов?

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

— Готов, — ответил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Я всегда готов, Пустой. Ты знаешь. Я никогда не был не готов.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Рагнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Я знаю, — сказал Эйнар, и он положил руку на здоровое плечо Рагнара. — Я знаю, Рагнар. Ты — брат. Мы идём вместе. Всегда вместе. Клянусь.

Рагнар не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

V

Отряд выступил через полчаса. Солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй.

Эйнар шёл первым. Его шаги были быстрыми, уверенными, почти лёгкими — он не опирался на посох, не смотрел под ноги, не оглядывался. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала — в такт сердцу, в такт ветру, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Он не знал, что ждёт их впереди. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

За ним шла Лис. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени.

Тени на стенах вели себя странно. Они не повторяли движения идущих в точности — иногда замирали, когда люди двигались, иногда тянулись в другую сторону, иногда распадались на несколько частей, а потом снова собирались воедино. Эйнар заметил это, но не сказал ничего. Не хотел пугать остальных. Тени — это не враги, сказал он себе. Тени — это память. Память о тех, кто ушёл. Память о тех, кто не вернулся. Память о тех, кто ждёт. Не бойся их. Просто иди.

За Лис шла Ирис. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, потому что если она остановится — отряд остановится. А если отряд остановится — раненые умрут. А умирать она им не позволяла.

За Ирис шли «Волки» с носилками. Сверри, Эрленд и Орм лежали на них, их лица были бледными, почти белыми, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Они не стонали. Не жаловались. Они смотрели в серое, низкое небо и ждали. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Рагнар замыкал колонну. Его правая рука сжимала меч, левая висела плетью. Он шёл медленно, тяжело, но не останавливался. Не мог. Если он остановится — за ним остановятся другие. А остановиться сейчас означало смерть. Не его — всех.

---

Часть вторая. Камень, который дышит

VI

Тропа сузилась через час. Сначала она была шириной в три шага, потом в два, потом в один. Эйнар остановился, поднял руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Лис, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сколько до конца?

Лис подошла к краю тропы, посмотрела вперёд. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал тропу. Она была узкой, извилистой, с осыпающимися краями. Местами она была шириной не больше плеча, и идти можно было только боком, прижимаясь спиной к холодной, шершавой скале.