Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

— Час, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Может быть, два. Тропа обрушилась в трёх местах. Придётся перелезать. Носилки не пройдут. Раненых придётся нести на руках. Остальных — по одному.

Эйнар смотрел на тропу, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я пойду первым. Лис — за мной. Ирис — с ранеными в центре. Рагнар — замыкает. Носилки оставляем здесь. Раненых несём на руках. По одному. Если кто-то упадёт — не поднимаем. Продолжаем движение. Мы не можем ждать. Мы не можем останавливаться. Мы не можем бояться. Идём.

VII

Они двинулись дальше. Тропа сужалась, стены сходились, и воздух становился тяжелее, почти осязаемым. Пахло камнем, сыростью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

Эйнар шёл первым, его шаги были тихими, почти бесшумными, и в этой тишине, в этом ожидании, в этом страхе, ему казалось, что он слышит не только своё дыхание — он слышит, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Почти механически. Как пульсация пустоты. Как песня пыли, которая больше не поёт. Как ожидание.

Лис шла за ним. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени, которые становились всё длиннее, всё чернее, всё маслянистее.

Ирис шла в центре, держа за руку Орма. Молодой «Волк» шёл, опираясь на неё, и его лицо было бледным, почти прозрачным, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Он не жаловался. Не просил помощи. Он шёл, потому что если он остановится — Ирис остановится. А если Ирис остановится — отряд остановится. А остановиться сейчас означало смерть.

— Орм, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как лекарство. — Ты молодец. Ты идёшь. Не останавливайся. Не думай о боли. Думай о том, что будет после. О том, как ты снова возьмёшь в руки копьё. Как ты снова будешь сражаться. Как ты снова будешь жить. Не как память — как человек. Ты заслуживаешь этого. Мы все заслуживаем.

Орм не ответил. Не мог. Он только смотрел вперёд, на спину Эйнара, на его правую руку, которая лежала на рукояти меча, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была надежда. Тонкая, хрупкая, почти невидимая, как трещина в Первом Зеркале, но она была. Которая держала его. Которая не давала ему упасть.

VIII

Рагнар замыкал колонну. Его шаги были тяжёлыми, медленными, почти ломающими, но он не останавливался. Его левая рука висела плетью, пальцы не двигались, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на спину Лис, на её чёрный, потрёпанный плащ, на волчью голову на нашивке. Он шёл, потому что если он остановится — умрут те, кто идёт за ним. А умирать он им не позволял.

Он не заметил, как камень под его ногой осыпался. Не услышал, как гравий посыпался в пропасть. Не почувствовал, как его нога скользнула по краю тропы. Он просто шагнул — и земля ушла из-под него.

— Рагнар! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду!

Она бросилась к нему, но было поздно. Рагнар падал. Он чувствовал, как воздух свистит в ушах, как уходит земля из-под ног, как его левая рука — беспомощная, мёртвая — не может ухватиться за выступ на стене. Он падал в пустоту, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Я умру. Я умру здесь. Я не увижу перевалов. Я не увижу союзников. Я не увижу дома. Я умру».

IX

Корень был чёрным, маслянистым, почти живым. Он торчал из скалы в двух-трёх метрах от тропы, изогнутый, как коготь, как клык, как память. Рагнар не увидел его — он почувствовал. Его правая рука, сжимавшая меч, вытянулась вперёд, и пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — вцепились в корень. Кожа лопнула, кровь потекла по запястью, но он держал. Он держал, потому что если он отпустит — он умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от руки пустоты.

Он повис над пропастью, его ноги болтались в воздухе, и он слышал только звон в ушах и собственное дыхание. Грудь горела, сердце колотилось где-то в горле, и каждая мышца его тела кричала от напряжения. Но он держал. Он держал, потому что если он отпустит — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял.

— Рагнар! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Держись! Я иду! Я достану тебя!

Он лёг на живот на самый край тропы, свесившись вниз, и протянул правую руку. До Рагнара не хватало — полметра, не больше, но этих полметра хватило, чтобы разделить жизнь и смерть. Эйнар смотрел на Рагнара, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не страх — ярость. Ярость на пустоту, которая пыталась забрать его друга. Ярость на корень, который мог сломаться в любой момент. Ярость на себя, который не мог достать.

— Держись, идиот! — крикнул Эйнар, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Не смей умирать! Ты нужен мне живым! Ты нужен нам всем! Держись!

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — был страх. Не тот, животный, который заставляет бежать, — другой. Экзистенциальный. Страх перед тем, что ты видишь себя со стороны. Перед тем, что ты — не ты. Перед тем, что ты — ошибка, исключение, то, чего не должно было быть. Он не хотел умирать. Он хотел жить. Он хотел помнить. Он хотел сражаться. Он хотел видеть, как этот чёртов трон разлетается на осколки. Он хотел видеть, как Эйнар улыбается. Он не видел его улыбку много дней. С тех пор, как он отдал надежду. Он хотел вернуть её. Не для него — для себя. Для всех, кто верил. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Я... — начал Рагнар, но его голос сорвался. Корень под его рукой скрипнул, и он почувствовал, как земля, в которую он врос, начала осыпаться. Он не мог больше держать. Его пальцы разжимались. Он падал.

X

Эйнар не думал. Не считал. Не вспоминал. Его тело знало, что делать, быстрее, чем разум. Он не протягивал правую руку — он протянул левую культю. Сломанный протез, который Тоомас сковал много месяцев назад, который сорвался на мосту через Чёрную реку, который он не носил несколько дней, был привязан к его культе остатками ремней. Криво. Неудобно. Почти бесполезно для боя. Но обсидиан оставался обсидианом. Чёрным, маслянистым, почти живым. Он протянул его вниз, и его пальцы — которых не было — сжали воздух. Но протез был твёрдым. Он был там. И он мог держать.

— Хватайся! — крикнул Эйнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — За протез! За ремни! Хватайся, я вытащу тебя!

Рагнар смотрел на него с непониманием. Протез был сломан. Ремни порваны. Обсидиановые пластины треснули. Как это могло держать его? Но в глазах Эйнара была не надежда — была уверенность. И Рагнар, повинуясь инстинкту, протянул правую руку и вцепился в протез. Пальцы встретили обсидиан — холодный, маслянистый, почти живой. Они сжались на сломанных ремнях, и Рагнар почувствовал, как его тело перестало падать.

Эйнар тянул. Он тянул изо всех сил, используя весь свой вес и силу. Его культя болела — впервые за неделю — острой, мучительной болью, и из-под ткани начала проступать голубоватый свет. Свет Стекла. Свет пустоты. Свет платы. Он тянул не рукой — всем телом, спиной, даже зубами. Позади него Лис и Орм схватились за его сапоги, помогая держать его на тропе. Слышен был хруст — это рассыпался корень, который держал Рагнара, но он уже был на полметра ближе. Ещё секунда — и Рагнар, вместе с Эйнаром, откатился обратно на твёрдую землю.

XI

Они лежали на камнях, тяжело дыша. Эйнар — на животе, его лицо и голова лежали на сгибе правой руки. Культя пульсировала болью, и из-под ткани текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная. Он не чувствовал боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — облегчение. Он спас его. Он спас Рагнара.

Рагнар лежал на спине, глядя в серое, равнодушное небо. Его правая рука была разодрана в кровь — корень врезался в ладонь, оставляя глубокие, рваные раны. Но он был жив. Он был жив, потому что его правая рука держала протез, а протез держал Эйнар. Он смотрел на свои пальцы — они дрожали, но они были. Они были живы. Он не умер. Он выжил.

— Ты идиот, — сказал Рагнар, и его голос был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Ты мог умереть. Ты мог сорваться вместе со мной. Ты мог исчезнуть. Ты мог стать пылью. Зачем ты полез? Зачем ты рисковал? Зачем ты не бросил меня?

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было гнева. Не было обиды. Не было усталости. Было что-то другое. Правда. Та самая, которую он нёс с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты.

— Потому что ты — мой брат, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Эйнар. Зеркальный Пророк. И я не сдаюсь.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что Эйнар не бросил его. От того, что он был жив. От того, что он — не ошибка, не исключение, не то, чего не должно было быть.

— Спасибо, — прошептал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Спасибо, Пустой. Я... я не ожидал. Я думал, ты убьёшь меня. Я думал, ты обрадуешься. Я думал, ты — такой же, как я. Но ты — другой. Ты — тот, кто помнит. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Ты помнишь. Ты — надежда. Не для меня — для них. Для Лиры. Для Ирис. Для Лис. Для всех, кто ждёт. Для всех, кто надеется. Для всех, кто не сдаётся. Ты — надежда, Эйнар. Не теряй её.

— Не потеряю, — ответил Эйнар, и он поднялся. Ноги дрожали, спина болела, культя пульсировала. Но он стоял. Он стоял, потому что если он упадёт — за ним упадут другие. А упасть он им не позволял. — Мы идём дальше. Сейчас. Пока мы живы. Пока мы помним. Пока мы не сдаёмся. Идём.

---

Часть третья. После падения

XII

Ирис подбежала к Рагнару, опустилась на колени. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на его руки, на глубокие, рваные раны, которые оставил корень, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — была тревога. Не страх — тревога.

— Твоя рука, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Она разодрана. Кровь не останавливается. Скверна может проникнуть через раны. Дай я перевяжу.

Рагнар смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль — принятие. Он знал, что его рука может быть потеряна. Он знал, что скверна может подняться выше. Он знал, что он может стать пустотой. Но он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

— Перевяжи, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Но не останавливайся. Мы должны идти. Мы не можем ждать. Мы не можем останавливаться. Мы не можем бояться. Идём.

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Хорошо, — сказала она, и она достала из сумки бинты — последние, которые оставались на донышке мешка. — Я перевяжу. И мы пойдём. Вместе. Все вместе. Мы не сдаёмся. Клянусь.

XIII

Лис подошла к Эйнару, остановилась рядом. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — смотрел на тропу впереди. Она не спрашивала, что случилось. Она видела. Она знала. Она помнила. Разведчики не спрашивают — они смотрят. И они помнят.

— Тропа сужается, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Впереди — обвал. Камни лежат ровно, слишком ровно, как будто их кто-то положил. Или не положил — но они там. Какая разница? Мы не можем пройти с носилками. Раненых придётся нести на руках. Орм — самый лёгкий. Я возьму его. Сверри — тяжёлый. Его понесёшь ты, Пустой. Или Рагнар. Или кто-то из «Волков». Но мы должны пройти. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

Эйнар смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была не усталость — принятие. Он принял то, что она сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Хорошо, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы идём. Я возьму Сверри. Лис — Орма. Рагнар — Эрленда. Остальные — прикрывают. Мы не останавливаемся. Мы не ждём. Мы не боимся. Идём.

XIV

Отряд двинулся дальше. Эйнар нёс Сверри на плечах, его тело было безжизненным, как мешок, и его лицо — бледное, почти белое, с чёрными, маслянистыми жилками под кожей — было неподвижным. Он не стонал. Не жаловался. Он просто был. Как память. Как имя. Как пустота.

Эйнар шёл первым, его шаги были тяжёлыми, медленными, почти ломающими, но он не останавливался. Его культя пульсировала — в такт сердцу, в такт ветру, в такт той тишине, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Он не чувствовал усталости. Не мог. Надежды нет, усталости — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

Лис шла за ним, неся Орма. Молодой «Волк» был лёгким, почти невесомым, и его дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Он не спал — он ждал. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память.

Рагнар шёл последним, неся Эрленда. Его правая рука была перевязана, но он не чувствовал боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — решимость. Холодная, тяжёлая, почти невыносимая решимость человека, который знал, что идёт на смерть, но не мог не идти.

XV

Тропа расширилась через час. Каменная полка превратилась в широкую, ровную площадку, и на ней, на сером, маслянистом камне, они разбили привал. Костры разжигать не стали — боялись привлечь внимание. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и их дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Они не спали. Не могли. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить.

Эйнар сидел у стены, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Его правая рука лежала на рукояти меча, левая культя пульсировала — слабо, почти незаметно, но достаточно, чтобы он чувствовал. Он не смотрел на неё. Не хотел знать, что там, под повязкой. Боялся, что увидит не культю — пустоту.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые теперь были ответы. Но она не говорила. Она просто сидела, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о тех, кто остался. О тех, кто не сдался. О тех, кто всё ещё дышал.

— Ты боишься? — спросила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Нет, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я уже боюсь. Я боюсь не смерти — забвения. Боюсь, что завтра я проснусь и не вспомню, как звали Сверри. Не вспомню, как звали Эрленда. Не вспомню, как звали Орма. Боюсь, что моя память умрёт, даже когда пустота затихла. Это глупо, да? Бояться того, что уже случилось.

— Не глупо, — сказала Ирис, и она взяла его за правую руку — живую, тёплую, настоящую. — Ты помнишь. А память не даёт исчезнуть. Она держит. Как я держу тебя. Как ты держишь меня. Как мы держим друг друга. Мы не дадим тебе забыть. Клянусь.

Она сжала его руку крепче. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала них. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

XVI

Ночью, когда лагерь затих, а люди уснули — кто на камнях, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла, — Эйнар стоял у края площадки, глядя в темноту. Луна скрылась за облаками, звёзды погасли — или их не было с самого начала. Только тьма. Только холод. Только ожидание.

Он смотрел на свои руки. На правую — живую, сильную, с длинными пальцами, сбитыми костяшками. На левую культю — обнажённую, замотанную в грубую ткань, пропитанную мазью, которой больше не было. Он знал: через несколько часов повязка пропитается потом и грязью. Через день — чёрной, маслянистой влагой. Через два — скверна поднимется выше плеча. А через три — он начнёт забывать имена. Сначала чужие, потом свои. Он не знал, сколько у него осталось времени. Может быть, неделя. Может быть, три дня. Может быть, завтрашний день станет последним, когда он ещё помнит, зачем пришёл в это ущелье.

— Ты не спишь, — сказал Рагнар. Он стоял в трёх шагах, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не усталость — благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Не сплю, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не могу. Слишком много шума.

— Шума? — переспросил Рагнар, и он подошёл ближе, остановился рядом. — Здесь нет шума. Только ветер. Только тишина. Ты слышишь что-то, чего не слышу я?

— Я слышу имена, — ответил Эйнар, и он посмотрел на свои руки. — Тех, кого мы потеряли. Хальвдана. Гуннара. Орма. Тех, кто умер, чтобы мы могли жить. Я не хочу забывать их. Я не хочу, чтобы они исчезали. Я хочу, чтобы они помнили. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. И этого достаточно.

Рагнар смотрел на него, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — стояли слёзы. Он не вытирал их. Не прятал. Не стыдился. Он плакал от того, что Эйнар не сдался. От того, что он помнил. От того, что он — надежда. Не для себя — для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

— Ты — хороший командир, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Не лучший — но хороший. Ты не боишься умереть. Ты боишься забыть. Это правильно. Это — единственное, что отличает нас от пустоты. Память. Не меч. Не сталь. Не имя. Память. Ты помнишь. И этого достаточно.

XVII

Эйнар не спал до рассвета. Сидел, сжимая в правой руке клочок ткани от рукава Лиры, и смотрел на восток, туда, где за горами, за лесами, за границей пустоты, ждали перевалы. Ждали союзники. Ждал Ворн с ранеными. Ждала жизнь, которой у него, может быть, уже не было. Он не знал, что будет. Не знал, выживет ли. Не знал, увидит ли завтрашний закат. Знал только, что он должен идти. Потому что если не он — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что он — Эйнар. Зеркальный Пророк. И он не сдаётся.

Ирис спала рядом, положив голову ему на плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она держала его. Не давила — держала. Как человек держит человека. Как память держит имя. Как надежда держит тех, кто не сдаётся. И этого было достаточно.

Утром — в путь. К перевалам. К союзникам. К дому. Война не кончена. Но этот бой — выигран.

---

Часть четвёртая. Цена выживания

XVIII

Потери были: один убитый — Орм, молодой «Волк», который шёл с ними до самого конца. Его тело так и не нашли — оно упало слишком глубоко, в ту самую пропасть, которую они пересекали. Ирис сказала, что он умер мгновенно — не от скверны, не от ран, от падения. Это было почти милосердием. Почти. Но не совсем.

Трое тяжело ранены — Сверри, Эрленд и Рагнар. Сверри был без сознания, его рана вскрылась, и скверна поднялась выше груди, к шее. Ирис обработала её, влила в рот последний отвар из сушёных трав, но он не помогал. Сверри смотрел на неё, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не боль — принятие. Он знал, что умирает. Он знал, что его память умирает вместе с ним. Он знал, что он станет пустотой. Но он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель.

— Ирис, — сказал Сверри, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Я... я не помню, как меня зовут. Я помню только, что я — «Волк». И то, что я не сдаюсь. Этого достаточно?

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что Сверри умирал. От того, что она не могла его спасти. От того, что его память умирала у неё на руках.

— Достаточно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как ложь. — Ты — Сверри. Ты — сын Олафа. Ты — тот, кто не сдаётся. Я помню. Я буду помнить. Клянусь.

Он закрыл глаза. И затих. Не умер — заснул. Или не заснул — провалился в пустоту. Какая разница?

XIX

Эйнар стоял у края площадки, прислонившись плечом к холодному, шершавому камню, и смотрел на тела. На те, что лежали у стены. На те, что упали в пропасть. На те, что умирали у него на глазах. Он не плакал. Не мог. Слёзы высохли ещё в Тронном зале. Он смотрел на них, и в его голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Хальвдан. Гуннар. Орм. Сверри. Хальвдан. Гуннар. Орм. Сверри». Он повторял их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы они не исчезли.

— Мы не можем их похоронить, — сказала Лис, подходя к нему. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был усталым. Такая же усталость, как у Эйнара. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. — Мы не можем их похоронить, Эйнар. Камни слишком твёрдые. Времени слишком мало. Мы должны идти дальше.

— Я знаю, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я должен запомнить. Каждое имя. Каждое лицо. Каждую смерть. Я — командир. Моё дело — помнить. Даже когда память умирает. Даже когда имя исчезает. Даже когда пустота зовёт. Я помню. Хальвдан, сын Эйрика. Гуннар, сын Бьорна. Орм, сын Олафа. Сверри, сын Олафа. Они не забыты. Они не исчезли. Они — моя память. Моя плата. Моё имя. Клянусь.