Бусина из муранского стекла

Лучиана промолчала, хотя почувствовала, как щеки вспыхнули от удовольствия: похвала отца была не частым подарком.

– О твоем будущем мы поговорим после ритуала, а пока…

Отец осторожно открыл крошечный золотой флакон, который, не снимая, носил на длинной цепочке на шее. Лучиана даже помнила, как именно ощущаются пальцами изящные завитки узоров и глянцевая поверхность крошечных вставок эмали. Когда она была совсем маленькой, отец иногда позволял ей забираться к нему на колени и играть с изящной вещицей.

В комнате запахло сладко и тяжело – миррой и драгоценным ладаном, превращенными магами воды в масло столь дорогое, что его могли позволить себе лишь маги. Пахучие, дурманящие капли упали на ее запястья, а потом отец, нежно касаясь, начертил на ее коже невидимые символы, что-то едва слышно бормоча.

По коже пробежали мурашки. Лучиана поежилась, старательно кусая губы, чтобы не рассмеяться в такой момент, она ужасно боялась щекотки, а запястья щекотало и почему-то жгло. Но все быстро закончилось.

Отец отпустил ее руки и нежно погладил по щеке.

– А теперь идем. – Крошечная золотая крышечка флакона закрылась, и он затерялся среди золотых нагрудных украшений Верховного мага.

Спустя четверть часа, когда на праздник по случаю ее совершеннолетия начали съезжаться гости, которых приветствовали мать и старший брат, Лучиана в сопровождении отца все еще шла по длинному каменному тоннелю. Он был построен раньше, чем сам кастелло, и когда-то служил тайным ходом, который мог позволить скрыться незамеченным Верховному магу из резиденции подле центрального Собора Четырех Стихий. Предосторожность необходимая, так как еще какую-то сотню лет назад волнения по всему городу, да и по всей территории полуострова вспыхивали постоянно.

Обряд четырех стихий проходили все знатные жители города в день своего совершеннолетия. Магия могла проснуться и раньше, но при рождении родители запечатывали силу своих детей, чтобы те не пользовались ей хаотично и бездумно. Сильный бесконтрольный дар мог навредить окружающим. А с возрастом, удерживаемый специальными символами, он стабилизировался и вызревал, словно молодое вино. Каждый ребенок учился теории и контролю, и, когда дар открывался во время специального ритуала, его было намного проще обуздать. Так, во всяком случае, рассказывал отец. И у Лучианы не было причин ему не верить. Ведь, во-первых, он был Верховным магом четырех стихий, а, во-вторых, оба ее брата были необычайно сильными магами. И их дар, раскрытый во время обряда, слушался прекрасно.

Были и недовольные, которые считали, что стоит позволять способностям развиваться вместе с ребенком, но их, как инакомыслящих, могли и изгнать из города, а то и похуже.

Для магии нужны были здравые мысли и контроль. А какой контроль может быть у ребенка?

Отец шел совершенно молча. Он не проронил ни слова с тех пор, как вложил в ее руки факел в самом начале их пути. Его крупная фигура, уверенный разворот плеч и даже тяжелый, такой насыщенно-бордовый плащ на собольем меху, что в свете факелов казался черным, внушали уверенность. Отец не был ни нежным, ни понимающим, но он всегда являлся опорой, стержнем их семьи и всего города. Мощный, сильный, как пламя, пожирающее непокорных на городской площади.

Лучиана зябко поежилась от неожиданно возникшего в голове сравнения, а может быть, из-за того, что в коридоре гулял сквозняк, качающий пламя факелов, которыми они освещали себе дорогу.

Вечером, когда солнце садилось за черепичные крыши и кроны пиний, становилось не так тепло, как при свете солнца. Осень постепенно вступала в свои права. Скоро начнется сбор урожая и самый приятный сезон, когда уже не так душно и можно сбегать в город на прогулку. Деревенские девушки и парни привезут виноград и будут давить его на центральной площади, и все будут танцевать и веселиться, и после, через неделю, когда все празднования останутся позади, – пить молодое, еще кислое вино.

Лучиана отстраненно подумала, что если отец планирует в скором времени выдать ее замуж, то уже не получится улизнуть из кастелло и танцевать на площади, флиртуя с симпатичными мастеровыми. Придется держать спину и стоять подле жениха на балконе. Хотя танцы в парадном зале кастелло все равно будут. И уж конечно, жених или даже муж будет танцевать вместе с ней. Отец всегда танцевал с матерью.

Рука с факелом тяжелела. Пламя, плясавшее на сквозняке, жаром опаляло щеку, множило зыбкие тени. Лучиане казалось, что они, а вовсе не отец, ведут ее по тоннелю. Может быть, так просыпается ее магия? Тяжелые запахи мирры и ладана теперь преследовали ее, раздражали обоняние, смешиваясь с горьковатым чадом факела. Отец пояснил только, что по пути в Собор заговор и специальное масло на запястьях разрушат запирающие ее дар печати.

Лучиана даже замедлила шаг, прислушиваясь к ощущениям. Но все было как прежде. Никакой особой силы, легкости, покалывания в пальцах и всего того, что перечислял ей Джованни, она не ощущала. Хотя Джованни мог и пошутить.

Наконец, слишком быстро, как показалось Лучиане, они очутились у маленькой неприметной дверцы. Отец открыл ее ключом, который снял с цепочки на шее. Лучиана вновь выхватила взглядом изящный флакончик с маслом.

Она ожидала, что дверь скрипнет, но нет, механизм открылся совершенно бесшумно, и даже массивные кованые петли не издали ни звука. Отец оставил факел в скобе на стене, и Лучиана последовала его примеру. Она знала, что делать: учителя много раз проговорили с ней все этапы ритуала, а детали она выведала у Джаккомо.

Поэтому не удивилась, когда отец отогнул край гобелена и они вышли в тускло освещенную факелами узкую галерею. Никакой магии во время ритуала, чтобы не сбить привередливые стихии. Отец шел широким шагом, не думая подстраиваться под ее торопливые шаги, и Лучиана была слишком занята тем, чтобы не наступить на подол непривычно тяжелого платья и не отстать. Гневить отца своей нерасторопностью не хотелось.

Они остановились у массивных дверей. Отлитые из меди, они были щедро украшены золотыми и серебряными барельефами, изображающими четыре стихии и соответствующие им элементы.

Лучиана много раз видела эти створки распахнутыми: в Собор Четырех Стихий стекался народ во время праздников, сюда приходили просить благословения у стихий и отдохнуть в тишине, чтобы усилить свою магию.

– Ты знаешь, что делать, дочь. – Голос отца разорвал тишину так внезапно, что Лучиана вздрогнула. – Я рассчитываю, что ты получишь магию воды, но на все воля стихий.

Лучиана кивнула, опуская глаза в пол:

– Да, отец.

– По традиции, перед тем как будущий маг отправится проходить обряд, старший в роду вручает дар, который может помочь раскрыться магии, – проговорил отец, и Лучиана подняла на него взгляд. – Возьми.

Отец протянул ей длинную нитку бус из разноцветного стекла. Разного размера, но одинаково круглые, бусины походили на дорогие восточные сладости. Длинные и тяжелые бусы легли ей на шею, и тогда Лучиана увидела, что к центральной нити прикреплена еще одна, по венецианской моде, и на конце словно алая капля повисла самая крупная бусина.

– Спасибо, отец. – Она дотронулась до прохладного стекла, думая, что этот дар, верно, выбирал не сам отец, а Джаккомо во время последней поездки в Венецию.

Отец кивнул, молчаливо принимая благодарность, и больше ничего не добавил, отворачиваясь к дверям. Он, не прикладывая видимых усилий – там, верно, был какой-то хитрый механизм, – толкнул створки, и они легко распахнулись. Лучиана замерла было на пороге, потому что увиденное потрясло ее, но ощутимый тычок под лопатки напомнил, что надо шевелиться, и она прошла вперед, прежде чем отец добавил что-то еще. Вряд ли он пожелал бы ей удачи. На все была воля стихий.

Двери с тихим стуком закрылись за ее спиной. Лучиана осталась одна в огромном величественном зале. Обманчивое ощущение, потому что она знала, что пока они с отцом шли по длинному переходу, галерею, опоясывающую купол, занимали гости. Ритуал был сокровенным таинством и праздником одновременно. Маг должен был остаться наедине с собой, чтобы ничто и никто не мог сбить стихии с выбора. Вот только это работало в маленьких храмах, тех, в которых обряд проходили дети не самой богатой и привилегированной знати. А она была дочерью Верховного мага. И все знатные семейства наверняка уже собрались высоко под куполом. На улице совсем стемнело, и света из круглых окон высоко вверху хватало, только чтобы обозначить сизые во мраке контуры. Даже если там была толпа людей, их не было видно и слышно. А значит, можно было представить, что там никого нет.

Высокие арки собора смыкались над головой, поддерживая величественный купол, где на невообразимой высоте собрались люди. Она знала это, как знала, что и отец присоединился к наблюдающим.

Не подвести. Не запятнать честь семьи. Она должна соответствовать.

Лучиана вздохнула, боясь пошевелиться.

Вокруг, зажженные безо всякой магии, горели свечи. Сотни, тысячи свечей разных форм и размеров были расставлены прямо на полу. А сам пол был залит водой, и свет дробился и мерцал, и казалось, что у нее под ногами черная бездна, освещенная лишь огоньками пламени. Прохладный ночной ветер, влетающий во всегда распахнутые окна высоко наверху, под самым куполом, не мог разогнать жара пламени. И казалось, что тонкий слой воды на полу не остановит пожара, если пламя вдруг вырвется на свободу. Но стены храма – из сероватого, отполированного до зеркального блеска мрамора – были олицетворением четвертой стихии – земли и остановили бы любой пожар.

Лучиана скинула легкие, уже намокшие туфли из сафьяна и, медленно ступая, боясь поскользнуться, босиком двинулась в центр величественного зала.

Вода, несмотря на жар свечей, была прохладной, и ступни неприятно закололо. Хотелось идти быстрее, но свечи стояли очень плотно, и только узкий проход оставался для нее. Не задеть бы подолом пламя, а то мигом вспыхнут дорогая ткань и волосы, и никто не поможет, потому что во время ритуала будущий маг может рассчитывать только на себя.

Спустя, казалось, целую вечность Лучиана дошла до центра. Здесь было небольшое круглое возвышение, из центра которого бил родник. Вода даровала жизнь, была основой всего, поэтому храм и построили на этом месте. Все стихии были равны, но именно маги воды могли врачевать. Могли заставить кровь бежать по телу быстрее или остановиться. Неудивительно, что именно мага воды хочет заполучить сыну в жены старый Франческо Паскари. Венеция потому и сильна, что они держатся за воду.

Лучиана замерла в центре и зябко поежилась. Ногам становилось все холоднее, ступни сводило: вода из родника била ледяная. Подол платья тоже промок.

Она неуютно переступила на холодном влажном мраморе. На этом моменте все знания относительно ритуала у нее заканчивались. Она знала только, что что-то должно произойти. Сколько она ни допытывалась у братьев и у матери, те только загадочно улыбались. Как-то она должна почувствовать свою стихию. Но пока она чувствовала только стылый холод пола да жар свечей.

Лучиана прикрыла глаза, отгоняя мысли о десятках взглядов из темноты. Все они смотрели на нее. Все они думали, чего стоит младший ребенок Верховного мага. А что, если она вообще не маг?

Лучиана замерла, неожиданно оглушенная этой мыслью. Она не думала об этом раньше, но ведь бывали случаи, когда даже в самых знатных семействах рождались дети без дара. Пустышки. Позор семьи.

Покалывающий ноги холодок словно бы побежал выше, сковывая тело, подбираясь к сердцу. Сомнения были губительны для мага. Маг не должен сомневаться в своих силах.

Лучиана зажмурилась изо всех сил, пытаясь ощутить хоть что-то. Как может ощущаться магия? Она столько раз спрашивала об этом у братьев и у матери, но они только и говорили, что когда придет время, она все поймет.

А она ничего не понимала и чувствовала только пробирающий холод. Может, она все-таки маг воды и именно так это должно ощущаться?

Лучиана вдохнула, и горячий от свечей воздух словно обжег горло. И неожиданно она очень остро почувствовала твердость мрамора под босыми ногами и порыв ветра, качнувший пламя так, что замелькали красноватые всполохи под веками. Лучиана, повинуясь какому-то наитию, подняла руки, кончики пальцев закололо, когда она зачерпнула и прохладу ветра, и капли воды, и жар огня. Ей показалось, что даже твердость камня она смогла поймать в сложенные лодочкой ладони.

Ей так хотелось быть магом. Достойной. Сильной. Гордостью семьи.

Свечи погасли разом. Словно кто-то одновременно накрыл все огоньки. Она не увидела этого, но почувствовала. Потянуло холодком, и следом за ним по огромному залу пробежал гул голосов, но Лучиана не была в этом уверена. В ушах гудело и так, а сердце колотилось где-то в горле.

Руки ныли, и ладони жгло, словно она держала что-то неощутимое, но невозможно тяжелое. Лучиана осторожно приоткрыла глаза и едва не отпрянула.

Над ее сложенными лодочкой ладонями мягко сверкала крошечная искорка. Теплый и мягкий огонек. Он парил в воздухе, легкий, словно пойманный солнечный свет, разгоняющий ночную тьму в храме. Но руки дрожали, ныли спина и плечи, словно в руках Лучиана удерживала стопку самых тяжелых книг из библиотеки Джаккомо.

Мелькнули в памяти записи, которые она украдкой читала, изящный артефакт, нарисованный умелой рукой на случайно раскрытой странице.

И Лучиана, с неимоверным трудом удерживая сияющую искру на ладони, дрожащими пальцами другой руки нащупала на груди тяжелое длинное ожерелье из стеклянных бусин, потянула вверх, перебирая гладкое стекло, отыскивая нужную. Самую крупную, центральную в длинной нитке, алую, словно капли крови, словно драгоценные рубины в сережках матери.

На лбу выступили капельки пота, но Лучиана уже подцепила и зажала плохо слушающимися пальцами бусину.

А теперь просто вложить.

Лучиана не знала, что делает, но подняла неимоверно тяжелую руку, и искра послушно скользнула с ее ладони. Алая бусина вспыхнула ярко, обожгла на мгновение пальцы. И погасла. Под сводами храма стало темно и тихо, а Лучиана счастливо вздохнув, осела на совершенно сухой пол.

Лучиана очнулась от того, что было нестерпимо холодно. Озноб пробирал, казалось, до самых костей, все тело ломало и выкручивало, словно она поймала горячку. Маги, даже когда их магия была запечатана, практически не болели. Но сейчас ее состояние напоминало ледяную хворь, которую она однажды подхватила.

Лучиана попыталась вспомнить, что произошло, но ничего кроме тепла и тяжести от сияющей искорки не приходило в гудящую голову. А еще очень хотелось пить. Глаза она открыла с трудом, преодолевая накатывающую слабость.

Сложно было понять, поймала ли она случайную простуду из-за ледяной воды на каменных плитах собора, или таким образом раскрывался дар. Она прошла обряд вовремя, и все должно было пройти как положено. Но ничего нового она не чувствовала. Только слабость и холод. Ни о чем подобном ей не рассказывали ни родные, ни учителя.

Лучиана заставила себя сесть и осмотреться. Она была в своей комнате, все в том же платье, в котором проходила ритуал. И ожерелье из бусин было по-прежнему на ней. Она коснулась самой крупной, и мягкое тепло согрело ее ледяные пальцы. Ей показалось, что нечто внутри дрогнуло, отозвалось, и по телу прошла легкая теплая волна. Она сжала бусину в ладони, и озноб, сотрясающий дрожью ее тело, внезапно прекратился. Стало легче дышать. Почувствовав себя лучше, Лучиана с опаской выпустила бусину из руки, боясь, что слабость и холод вернутся, но нет.

Обрадовавшись, она порывисто спрыгнула с кровати и хотела было уже налить воду с лимоном из кувшина, который кто-то предусмотрительно оставил на широком подоконнике, когда за дверью раздались голоса.

Сначала это были просто гневные крики, как будто кто-то, громко возмущаясь, шел по коридору. Но по мере того, как они приближались, Лучиана смогла разобрать обрывки разговора.

– Cazzo![5] – Кажется, раскатистый голос принадлежал отцу. – Мы не сможем это скрыть!

– Отец!

Лучиана насторожилась и прислушалась.

– Ты не можешь!

– А что я должен делать, если это ведьминское отродье?! – Голос отца был так громок, что она вздрогнула, и вода в кувшине, который продолжала сжимать в руках Лучиана, пошла рябью.

Или это у нее затряслись руки, потому что показалось на мгновение, что отец говорит про нее? Но ведьминское отродье? Так обычно отец назвал тех магов, которые вкладывали магию в артефакты, но это ведь она еще ничего не умела и только-только прошла обряд.

– Amato[6], прошу тебя, amato, не кричи так. – Голос матери раздался прямо за дверью.

В следующее мгновение она распахнулась с такой силой, что грохнула по стене, а Лучиана едва не выпустила из рук кувшин, который все еще продолжала держать.

– Ты! – Отец стремительно пересек комнату и схватил Лучиану за предплечье с такой силой, что она вскрикнула от боли. – Что ты сделала во время обряда?

– Я… я не помню. – Лучиана попробовала освободиться, но хватка отца походила на стальной капкан, вроде тех, что расставляли в пригороде в сезон охоты на кабанов. – Что…

– Молчать! – рявкнул отец, отталкивая ее от себя так, что она едва удержалась на ногах.

Вода из кувшина плеснула на платье, часть попала на роскошный пурпурный камзол отца. Но тот, кажется, даже не заметил, продолжая орать:

– Как ты посмела! Ты! Маленькая!..

– Галеацио, amato, – мать поймала отца за руку, разжала гневно сжимающиеся в кулак пальцы и приложила к своему сердцу. – Не гневись так, Лучиана сама не знает, что произошло. Ведь правда?

Мать смотрела на нее с отчаянной надеждой.

Лучиана кивнула, боясь хоть что-то произнести, чтобы не спровоцировать пышущего гневом отца. Свечи на туалетном столике уже и так совсем оплавились. А едва тлеющие до того угли в камине полыхали, словно туда подкинули свежих дров.

– А кто знает?! Кто?!

– Отец. – Джаккомо стоял в дверях, из-за его спины выглядывал бледный и перепуганный Джованни. – Не кричи так. В зале гости, ты же не хочешь…

– О-о, я хочу! Я хочу, чтобы это… – он указал пальцем на Лучиану, вжимающуюся в подоконник, блеснули в пламени камина драгоценные камни в его перстнях и на богатой вышивке по рукавам. – В темницу ее! Наше имя не будут полоскать на площадях и говорить, что я потакаю этой… этой мерзости в своей семье! Никогда и никто из семьи Паццо не связывался с грязным ведьмовством!

– Amato! – Мать вцепилась в плечи отца, вглядываясь в его лицо.

– Отец! – Голоса Джаккомо и Джованни слились в один возглас ужаса.

– Я не… – начала было Лучиана, не понимая, но дрожа, потому что никогда еще не видела отца в таком гневе, и тем более он никогда не был направлен на нее.

– Но никто ничего не узнает! Мы можем это скрыть!

– Это? Чтобы я это скрыл? – Отец провел по лицу рукой, он выглядел теперь не злым, не страшным, а бесконечно уставшим. – Если мы это скроем, а потом все всплывет? А оно всплывет. В ней же ни крупицы магии стихий, она не сможет колдовать!

– Мы скажем, что она лишена дара, – предложил Джаккомо торопливо.

– Все видели, что она сотворила в храме, – мрачно пробормотал Джованни. – Это было красиво…

– Это было ужасно! – вновь разъярился отец. – Я бы убил ее своими руками, но…

– Amato!

– Отец!

Лучиана совсем вжалась в подоконник, пристраивая на край кувшин, который все это время так и сжимала в руках. Что же она натворила, что отец в таком бешенстве? Возможно ли, что его гнев вызван крушением планов по созданию союза с Венецией?

– Пусть решает Совет Старейшин, – сказал отец, высвобождаясь из рук матери. – Гостям скажем, что она устала. Я смогу уговорить Совет сделать слушания закрытыми.

– Отец, ты же понимаешь… – начал было Джованни.

– Я пойду к гостям, – бросил отец, направляясь к дверям. – Джаккомо, проводи ее в темницу. Если Совет Старейшин ее приговорит, так тому и быть. Теперь уже все равно.

И хотя отец закрыл за собой дверь тихо, Лучиана все равно вздрогнула.

– Джаккомо, что происходит? – Лучиана вцепилась в подоконник, чувствуя под дрожащими пальцами холод камня, казалось, он подбирается к самому сердцу. – Я не понимаю. – Она всхлипнула, смаргивая слезы, подступающие к глазам. – К чему… меня могут приговорить?

– Сara mia[7], – прошептала мать, стремительно пересекая комнату и заключая ее в объятия, тонкие руки лихорадочным, быстрым жестом пригладили ее растрепавшиеся кудри. – Все будет хорошо.

– Не будет, – мрачно уронил Джаккомо, – я не могу не исполнить приказа отца.

– Что такое ты говоришь! – Джованни, встал между матерью и вцепившейся в нее Лучианой и старшим братом. – Ты что же, как и отец, считаешь, что она… ведьмовское отродье?

Лучиана задушенно всхлипнула и поняла, что больше не может сдерживать рыдания. Слезы потекли по щекам. Совет мог приговорить либо к изгнанию, либо к казни. Никаких законов она не нарушала, вот только ритуал прошел не так.

– Ч-что произошло? – Она давилась слезами и дрожала от страха, ей показалось даже, что она чувствует запах гари и паленой плоти, но, верно, это были свечи, оплавившиеся от гнева отца и наложившиеся на страшные картинки воспоминаний когда-то увиденной казни на площади.

– Ты – артефактор, – ответил Джаккомо, и слова прозвучали тяжело и многозначительно в наступившей тишине.

Неужели ее могут сжечь из-за того, что она смогла каким-то образом поместить в бусину своего ожерелья ту крохотную искорку, невесть как сформировавшуюся от одной ее воли и ощущения мира вокруг?

– Мама… – прошептала Лучиана, оседая на пол в объятиях матери, представляя как пинками и тычками ее, босоногую и в одном только нижнем платье, заставляют выйти на площадь, где уже ждет сложенный огромный костер и столб, к которому ее привяжут. – Мамочка…

Она задохнулась от рыданий и, кажется, даже на мгновение потеряла сознание. Перед глазами все помутилось и поплыло, а под нос мать торопливо подсунула крохотный стеклянный флакончик с лимонным маслом. Он пах свежестью, теплом и лимонными рощами побережья, где они часто пережидали жаркие летние месяцы.

– Мне придется отвести ее в темницу. – Голос Джаккомо доносился словно издалека, как когда она ныряла в теплые морские волны, а он и Джованни, смеясь, звали ее с берега. – Иначе Суд Старейшин с радостью приговорит и меня.

– И ты позволишь им… – начал было Джованни, сердито хмурясь и сжимая кулаки, совсем как отец.

Но Джаккомо прервал его быстрым жестом, выглянул в коридор и, прикрыв дверь, сказал, понизив голос:

– Пока лучше сделать, как приказал отец. До слушания Старейшин с Лучиком точно ничего не произойдет, а за это время мы что-нибудь придумаем.

– Джаккомо… – прошептала мать, сжимая Лучиану в объятиях так, что она едва могла вдохнуть. – Пожалуйста…

– Джованни, останься тут. – Джаккомо уже все решил.

Лучиана знала этот уверенный собранный тон. Так старший брат говорил от имени семьи и всегда, когда отец давал ему поручения. Синьор Паццо – вот кем он был в этот момент. Он помог подняться ей на ноги уверенным жестом, как помогал подниматься всегда, и Лучиана мягко высвободилась из объятий матери.

– Все будет хорошо, мама. – Слова дались ей с трудом, потому что она сама в них не верила, и к тому же перемежались всхлипами.

Мать ей убедить точно не удалось. Она так и осталась сидеть на полу, парча ее пурпурного платья черным пятном растеклась вокруг хрупкой, словно мгновенно сломленной горем фигуры, и ловила золотом шитья отблески пламени из камина. Лучиана бросила последний взгляд на нее и Джованни, который показался ей неожиданно взрослым. Он кивнул, безмолвно прощаясь, непривычно хмурый, и опустился на ковер рядом с матерью, приобнимая и поддерживая.

Глава 3

В подземельях кастелло

Джаккомо вел ее все ниже и ниже по винтовой лестнице, уходящей, казалось, в глубь земли. Одной рукой он держал латунный подсвечник с единственной свечой, отбрасывающей тревожные тени на сырые холодные стены, второй периодически осторожно подхватывал ее за руку, чтобы не поскользнулась и не упала. Потертые скользкие ступени кольцами змеились под ногами. Затхлый сырой воздух забивался в легкие, не давая дышать полной грудью, оседал кисловатым привкусом тлена и запустения на языке.

Темницы кастелло использовались нечасто: все преступники и ожидающие Суда Старейшин содержались под резиденцией Верховного мага рядом с центральным собором. Целая сеть катакомб, жуткий муравейник, наполненный болью и страхом. Лучиана никогда там не бывала, но часто ловила обрывки разговоров, видела записи на столе у отца, слышала скупые, лишенные эмоций отчеты Джаккомо, когда он возвращался из долгих поездок, во время которых мать была бледнее обычного и отменяла все развлечения.