Бусина из муранского стекла

Лучиана боялась, что Джаккомо поведет ее туда, но они шли знакомым путем. В пустующих подземельях замка они часто играли детьми, сбегая сюда от присмотра нянек и учителей. Тогда этот жуткий спуск казался веселым, щекочущим воображение приключением. Сейчас же она дрожала и цеплялась за руку брата, кусая губы, чтобы снова не разрыдаться.

Они остановились у небольшой, окованной железом двери, и Джаккомо выпустил ее руку, чтобы с силой постучать тяжелым кольцом ручки. От грохота Лучиана содрогнулась всем телом и обняла себя руками, чтобы хоть как-то сохранять тепло и скрыть предательскую дрожь.

Дверь открылась не сразу. Мерзнущей Лучиане показалось, что прошла вечность, пока они стояли там, но она радовалась этой отсрочке. Ей хотелось столько всего сказать брату, однако она молчала, глядя, как он хмурится, что-то обдумывая.

Дверь скрипнула, приоткрываясь.

– Синьор! – Молодой юноша в военной форме цветов отцовского герба почтительно склонился, скользнул любопытным взглядом по Лучиане и поспешно отвел взгляд. – Синьора.

Лучиана горько усмехнулась.

– Клето, ты сегодня один? – небрежно поинтересовался Джаккомо, подталкивая Лучиану вперед.

– Да, милорд. – Клето поспешно отступил внутрь, его уши смешно заалели, и в другое время Лучиана непременно бы нашла для него доброе слово или веселую шутку; молодой воин отца явно терялся перед ней.

– Дай мне ключи от камер, – приказал Джаккомо, повелительно протягивая руку.

Лучиана поежилась от этого уверенного резкого жеста – так он ей напомнил движения отца. С ней брат вел себя совсем иначе, а здесь в этой маленькой, каменной комнатке, где было душно от чада факелов, пахло кисловатым вином и затхлым помещением, он был герцогом, наследником своего отца. Сильным магом. Возможно, здесь, в подземельях, он был даже сильнее отца, потому что сама земля и эти каменные стены откликались на его магию.

Лучиана неожиданно ощутила что-то. Словно обострились чувства, и громада камней, все эти стены вокруг и земля на много сотен километров внизу, под ногами откликнулись, наделили ее силой. Она даже протянула руку, потому что хотелось поймать, уложить в ладони эту мощь, но тяжело звякнула связка ключей разных форм и размеров на металлическом кольце. И брат, оставив свечу на столе, перехватил ее за запястье и потянул за собой в узкую каменную арку.

Они очутились в длинном коридоре, разбитом на узкие, забранные решетками закутки. Факел горел только один, у самого начала. Пламя трещало и давало слишком мало света. Джаккомо бросил взгляд через плечо, жестом показывая Клето, что нет нужды следовать за ними. Стражнику явно было любопытно, но он, мгновенно повинуясь, перестал маячить в арке.

Джаккомо же пошел дальше, вглубь коридора, все так же удерживая Лучиану за запястье. Коридор неожиданно изломился под прямым углом и открылся точно такой же, только вполовину короче и оканчивающийся лестницей, ведущей вниз.

Здесь было всего три камеры, Лучиана успела посчитать, прежде чем Джаккомо загремел ключами и открыл среднюю.

– Прошу, – с шутовским поклоном сказал он, но лицо оставалось мрачным, а глаза не смеялись.

Лучиана вошла в камеру длиной в пять-шесть ее шагов, а шириной и того меньше. Кучка соломы на полу, цепи, свисающие со стены, и серый стылый камень.

– Джаккомо… – начала было она, но брат приложил палец к ее губам и сказал громко:

– Здесь ты пробудешь до суда. Моли стихии, чтобы Старейшины просто отправили тебя в изгнание.

Лучиана отшатнулась. После всех событий этого дня она не сразу поняла, что Джаккомо разыгрывает представление для единственного охранника этих подземелий.

– Я поговорю с теми из Старейшин, кто лоялен ко мне, – понизив голос, торопливо проговорил Джаккомо. – Твоей жизни ничего не угрожает, Лучик. Представь, что мы просто играем в подземельях.

Брат нежно обхватил ладонью ее щеку и коснулся лбом ее лба. Лучиана всхлипнула и обняла его трясущимися руками, сдерживая рыдания: не стоит тревожить его еще сильнее.

– Ты вся дрожишь… – Джаккомо порывисто сорвал с себя тяжелый, подбитый мягким кроличьим мехом плащ и накинул его на плечи Лучианы. – Держись, Лучик. Все будет хорошо, я обещаю.

– Но отец…

– С ним я тоже поговорю.

Решетка захлопнулась с таким оглушительным лязгом, что Лучиана едва не закрыла уши руками. Эхо насмешливо подхватило и, словно издеваясь над ее бедой, многократно повторило звук опускающегося засова и закрывающегося замка.

Джаккомо бросил на нее последний взгляд, даже не стараясь обмануть улыбкой, и ушел, оставив одну в стылом полумраке.

Она стояла у решетки, прислушиваясь к удаляющимся шагам брата, кутаясь в его слишком большой для нее плащ – оглушенная и опустошенная. Эхо коридора донесло до нее невнятные голоса брата и Клето, и все стихло. Остался только слишком громкий в этой тишине звук ее дыхания. Даже сердце билось ровно и спокойно. Не гудела в ушах кровь. Лучиана опустилась прямо на холодный пол и только теперь разрыдалась по-настоящему.

Лучиана думала, что не сможет заснуть на полу, тем более на отсыревшей, неприятно пахнущей соломе, и проведет ночь, терзаясь мыслями, но волнения прошедшего дня сделали свое дело. Устав прислушиваться и выдумывать самые страшные варианты развития событий, она кое-как устроилась подальше от стылой стены и завернулась в теплый плащ брата. Знакомый горьковатый запах трав и ветра окутал ее, и, уткнувшись носом в мягкий кроличий мех, Лучиана моментально заснула. Ей не снилось никаких снов, и даже снующие мыши не потревожили ее покой: их больше привлекали остатки ужина Клето, чем свернувшаяся в комочек девушка.

Проснулась она от скрежета выдвигаемого засова, испуганно дернулась и едва не простонала от ломкой боли во всем теле. Сон на каменном полу явно не пошел на пользу.

– Buongiorno[8], синьора. – Клето протягивал ломоть хлеба и простую кружку, кажется, жестяную.

Моргая от трепещущего света факелов, Лучиана не смогла точно разобрать. Потерянная после сна она нашла в себе силы кивнуть и молча забрала кружку и хлеб.

– Если что-то понадобится, синьора… – Клето неловко потоптался, отводя взгляд. – Не положено… Но вы ведь синьора. Вы покричите, и я приду. Здесь хорошо слышно.

Он бросил на нее быстрый и смущенный взгляд, который в любое другое время ее бы позабавил.

– С-спасибо, – прошептала она, боясь, что ей изменит голос и она позорно, недостойно своему статусу разрыдается.

Хотя какой теперь у нее статус, если ее ждет Суд Старейшин и родной отец считает ее ведьминским отродьем? Проклятая магия! Лучше бы она вовсе была ее лишена.

– Я вам тут еще принес. – Клето сделал маленький осторожный шаг вперед и протянул ей какую-то тряпицу, с которой капала на пол вода. – Не положено, но я подумал, что вы захотите умыться.

Лучиана прерывисто вздохнула, потому что в горле застряло что-то колкое, мешающее нормально дышать, а глаза предательски защипало. Она сжала кружку посильнее, руки задрожали, а проливать воду не хотелось – в горле было сухо.

Хотелось, чтобы этот молодой мужчина – смешной и нескладный, совсем не похожий на тех велеречивых синьоров и их сыновей, с которыми она пересекалась на балах и приемах, – скорее ушел и не видел ее такой. Никто, кроме няньки и служанок, не видел ее с утра с тех пор, как отец позволил ей переехать из детской в собственные покои. Даже Джованни перестал забегать к ней до завтрака, пока она еще нежилась в кровати. Застав его как-то рано утром в ее комнатах, мать сурово выговорила, что не стоит синьору вламываться в спальню к молодой девушке. Даже если она его сестра.

И теперь, хотя Лучиана была полностью одета, она чувствовала себя очень уязвимой.

– Ох, что же это я. Сейчас. Простите, синьора, я не подумал. Вы же к такому не привычны…

Он осекся и взглянул на нее испуганно, словно она могла рассердиться. Лучиана же дрожала и смаргивала слезы.

Как так случилось, что она проснулась в этом каменном мешке, а не в своей уютной спальне? Почему из-за какого-то дурацкого ритуала, когда она даже не понимала, что делает, и уж точно не пыталась причинить кому-то вред, ее заперли здесь, словно опасного преступника? В чем она провинилась?

– Сейчас, сейчас. – Клето забрал из ее дрожащих пальцев кружку, аккуратно поставил прямо на пол и положил сверху ломоть хлеба.

А потом протянул тряпицу.

– Она чистая, правда, – смущенно добавил он. – Я бы принес воды… но не положено. Да и лить пришлось бы прямо на пол…

– Я… – Лучиана с трудом проглотила комок в горле, – спасибо. Можно я…

О стихии! Будет еще более неловко, если она попросит его уйти? Она же не будет умываться при нем.

Клето оказался сообразительным, его уши покраснели так сильно, что это было заметно даже в слабом факельном освещении, но зато он кивнул и поспешно ретировался. Не настолько, впрочем, поспешно, чтобы забыть запереть на замок решетчатую дверь.

Когда хлеб был съеден, а вода выпита и Лучиана кое-как обтерла наверняка опухшее от слез лицо, подрагивая от холода мокрой тряпицы, вновь раздались шаги. Эхо действительно было сильным, и только сейчас Лучиана подумала, что вероятно, Клето вчера слышал ее рыдания. Она уже собиралась поблагодарить его за участие, когда перед решеткой оказался тот, кого она совершенно не ожидала увидеть.

– Отец. – Она поспешно склонила голову и слегка присела в привычном полупоклоне, которым всегда его приветствовала, и только потом осмелилась взглянуть в его лицо.

Он выглядел так же, как и всегда, – только симара была незнакомая, наверное новая, с темным, мягким даже на вид мехом на груди и на плечах, рыжевато поблескивающим в дрожащем свете факелов.

Он смотрел на нее молча, тяжелым взглядом, и было сложно разобрать из-за теней и трепещущего света хмурится ли он, недоволен или просто задумался.

– Сегодня утром собирался Совет Старейшин, – бесцветно произнес он, отводя взгляд в сторону, словно не мог даже смотреть на нее.

Утром Лучиана неожиданно осознала, что даже не знает, который час. Как высоко солнце поднялось над терракотовыми крышами Рима? В тени ли от моста та часть Тибра, что видна из окон ее спальни, или разбрасывает золотые искры солнца по каменной кладке стены кастелло, уходящей прямо в воду? И вышло ли вообще солнце или день ненастный и ветреный?

Отец снова молчал, словно принимал какое-то решение. И у Лучианы вспыхнула робкая надежда, что сейчас он ее выпустит. Скажет, что все произошедшее – странное, нелепое стечение обстоятельств и страшная ошибка. И что все станет как прежде. И вот сейчас он отдаст приказ Клето открыть решетку, и она вернется в свои комнаты.

– Мнения Совета Старейшин разделились, – наконец произнес отец. – Часть из них считает, что стоит просто изгнать тебя из города, а лучше попробовать выдать замуж, как и планировалось, за Паскари. Глупый план.

Лучиана стиснула пальцы, потому что сказанное было совсем не похоже на то, на что она уже робко начала было надеяться.

– Другая половина считает, что подобная магия чрезвычайно опасна. – Отец смотрел все так же безучастно. – Я склонен согласится с ними, но…

Лучиана молчала, потому что голос совершенно точно бы ее подвел. Она знала, что стоит за этим «но». Честь семьи, их доброе имя, положение в обществе. Статус отца как Верховного мага.

Он ненавидел магов, которые могли черпать любой из видов магии и вкладывать в предметы, считал это ересью. И вся его семья, она сама, весь город и все герцогства, которые находились под влиянием могущественного во всех смыслах Верховного мага – Галеацио Паццо, – только поддерживали его в этом мнении. Она сама молчаливо стояла на балконе кастелло и безучастно смотрела на пламя, подбиравшееся к осужденным за то, что во время ритуала, пусть и неосознанно, совершила сама. Она даже не могла зажать уши руками и отвернуться, потому что это бы означало, что она предает их род, не разделяет мнения главы. Из них всех только Джаккомо имел смелость, или, как она часто сама считала, глупость, – говорить, что это неправильно.

Удивительно ли сейчас, что отец готов сделать то же самое с ней? После того как они все столько раз поддерживали его взгляды?

– Отец, – начала было она, даже не зная, что хочет сказать, потому что понимала, что он не услышит ее, не услышит ни одного из доводов, которые теперь казались такими логичными и правильными, потому что на кону стояла ее собственная жизнь.

Он остановил ее одним едва заметным мановением руки. Пламя факелов вспыхнуло и потянулось к потолку – жаркое, горячее и непримиримое – воплощение сущности ее отца. Он сам был таким же – непримиримым и жестоким.

– Я приму решение до заката солнца, – уронил он тяжело, но Лучиана не видела сомнений на его лице.

Он уже знал, что решил, его останавливали лишь последствия, которые его решение навлечет на род Паццо. Род, к которому ей так не повезло принадлежать.

– Он ее приговорит. – Симонетта лихорадочно ходила по своим покоям, заламывая тонкие руки. – Джаккомо, ты же знаешь! Мы должны что-то сделать!

Домашняя симара насыщенного серо-серебристого, почти стального цвета тревожно разлеталась от ее шагов.

Служанок Симонетта отослала еще четверть часа назад, как только на пороге появился Джаккомо – мрачный, под стать дню за мелкими, ромбовидными стеклышками окон. Рим хмурился тучами, небо потяжелело и давило на город.

– Мама, per favore[9], успокойся. – Джаккомо пришлось встать на ее пути и, мягко направляя, усадить в изящное кресло у окна. – Мы дождемся решения Совета и не будем торопиться.

– Я не хочу смотреть, как ее сожгут на площади, словно преступницу! – Симонетта попробовала было вскочить, – когда она нервничала, раскрывалась порывистость ее натуры, то, что она тщательно скрывала от посторонних глаз, то, что диктовала ей ее магия, – но Джаккомо мягко удержал.

– Ее не сожгут, – успокаивающе проговорил он.

– Будто ты не знаешь своего отца! Что лучина – вспыхивает, а потом думает.

– Мама, это была именно что вспышка. Ты думаешь он позволит, чтобы кто-то узнал о произошедшем? Лучиана не пострадает.

– Весь город был в Соборе во время ритуала! А кто не был, тому уже рассказали. Слухи в Риме расползаются быстрее, чем вспышки чумы летом.

Джаккомо отошел к окну, выглядывая, отмечая, что стража сменилась, и, сложив руки на груди, сказал, понизив голос:

– Они обсуждали брак Лучианы с Паскари. Половина голосов Совета за то, чтобы выдать Лучиану замуж, как и планировалось.

– Не может быть, – покачала головой Симонетта.

Рубиновые серьги качнулись в ушах, подчеркивая белизну ее безупречной шеи; даже трое родов и несколько неудачных беременностей не оставили следа на прекрасной Симонетте. Она, как и все женщины полуострова, не могла в полной мере использовать свою магию. Девушек не обучали, в отличие от наследников, пользоваться магией. Так – легкие простые заклинания, ничего серьезного. Но магия продлевала жизнь, давала молодость. И это было единственным, что оставалось доступным для женщин. Не везде, где-то нравы были свободнее, но в Риме вся власть была у Верховного мага. И его сторонников.

Их женам надлежало служить украшением и рожать наследников, укреплять власть мужей и рода, куда они входили после свадьбы. Контролировать свой дар и передавать его наследникам.

Лучиане же передавать было нечего. Ее дар был другим, и это вызывало в Симонетте не только сильную тревогу, но и гордость. Симонетта была из рода Боскони, а они иначе смотрели на мир и то, кому положено колдовать, а кому нет. В роду Симонетты быть артефактором – значило держать в своих ладонях власть. И теперь Симонетта, кроткая и нежная Симонетта, так умело успокаивающая вспышки гнева мужа, надеялась, что ростки знаний, которые она тайком передавала своим детям, прорастут и сделают этот мир лучше.

Но Лучиана! Она не хотела, чтобы что-то случилось с ее Лучиком.

– Даже если Галеацио сможет все замять в Риме, старый Паскари сразу поймет, что Лучиана – не просто маг, а артефактор, – сказала Симонетта, тревожно постукивая кончиками пальцев по позолоченному подлокотнику. – А что твой друг?

Джаккомо недовольно поморщился:

– Сойтись с Якопо ему не удалось. Он прислал гонца с письмом, где сообщил только, что расскажет все лично. Возможно, он уже в Риме, и скоро мы получим вести.

– Джаккомо… – Симонетта поднялась и прошлась по комнате, но в ее движениях уже не было ломкой тревожности, она задумалась и кусала подкрашенные красным соком губы – привычка, которая вызвала невольную улыбку у Джаккомо: точно так же делала Лучиана, когда планировала очередную каверзу, которую ему бы пришлось скрывать от отца. – Твой друг… Он же из Флоренции?

Джаккомо кивнул, начиная понимать, что задумала мать, и она подтвердила его догадки.

– И он в Риме сейчас или будет очень скоро. И он благородный…

– Ну тут я бы не поручился, – хмыкнул Джаккомо, и Симонетта совсем не аристократично закатила глаза.

– Невинность – это меньшее, что нас волнует сейчас. Костер, Джаккомо! Костер!

– Скорее яд. Или, может быть, удавка. Или брак с Паскари.

Симоннета замерла на середине движения, застыла, словно прекрасная статуя из тех, что так нравилось коллекционировать ее мужу.

– Конечно. Несчастный случай, верно? А потом приспущенные флаги, печальная траурная процессия, и род Паццо скорбит.

Джаккомо издал звук, которым не то выразил согласие, не то отвращение от такого исхода.

– Не хочется верить, что Галеаццо способен на подобное… Но тогда наш план тем более сработает. Галеацио, конечно, организует погоню. Может быть, что-то будет подозревать, но уверена, что я смогу его отвлечь.

Симонетта остановилась спиной к окну, и неожиданно выглянувшее солнце золотым ореолом подсветило всю ее фигуру. О да, его мать могла отвлечь кого угодно, но все же была верна только его отцу, в этом Джаккомо не сомневался.

– Во Флоренции она будет в безопасности, Джаккомо, – глаза матери сияли. – А потом мы что-нибудь придумаем.

Глава 4

Побег

После того как отец ушел, Лучиана не могла усидеть на месте и нервно мерила шагами камеру. Пять шагов туда, пять обратно. Внутри билась кипучая, требовавшая выхода энергия.

Что ей теперь делать? Не сидеть же покорно и ждать решения отца? Лучиана даже пнула решетку от досады и злости и зашипела от боли.

Что она может сделать, сидя здесь?

Она была магом, не просто так же отец собирался от нее избавиться? А он собирался, теперь Лучиана понимала это особенно хорошо. В лучшем случае она станет удачным вложением и укрепит политические договоренности с Венецией, став женой одного из Паскари (и что-то ей подсказывало, что вовсе не сына, потому что тому как раз нужна была жена с магией воды в крови). В худшем – кинжал, яд, а может быть, и публичная казнь на площади. Последнее – маловероятно, братья и мать сумеют отговорить отца, но теперь она ни в чем не была уверена. Отец очень умело выстроил вокруг нее иллюзию того, что она ценна и важна. Так и было, пока не оказалось, что она обладает неугодной магией.

Хотелось плакать, но слез не осталось. Кажется, она выплакала все прошедшей ночью, пока горевала о несправедливой судьбе. Неудивительно, что даже этот нескладный и, кажется, робкий стражник проникся к ней сочувствием. Она-то себя не контролировала (непозволительное состояние для девушки ее положения), а гулкое эхо, вероятно, превратило ее всхлипывания в настоящие стенания.

Осененная идеей, Лучиана замерла и сразу же, не дав себе времени передумать, подергала решетку и что было сил постучала по ней ладонью:

– Клето! Кле-ето!

Только бы стража не сменилась, мысленно взмолилась она с замиранием сердца, когда эхо донесло до нее торопливые шаги.

Ее мольбы были услышаны: к решетке приблизился Клето. Его худое лицо выражало высшую степень беспокойства.

– Синьора, с вами все в порядке, синьора?

– Нет, совсем нет, – торопливо проговорила Лучиана. – Послушайте, Клето, я не вправе требовать ничего от вас, вы подчиняетесь моему отцу и брату, но, возможно…

Она замолчала, запоздало собираясь с мыслями. И что ей мешало продумать свои мольбы заранее? Станет ли ее положение хуже, если Клето не согласится и передаст ее слова отцу?

– Для вас – все, что угодно, госпожа, – порывисто воскликнул Клето, и Лучиана успела заметить, как дернулась его рука, словно он хотел дотронуться до ее пальцев, сжимающих холодный металл решетки.

Эхо насмешливо передразнило, искажая и коверкая интонации:

– Что-угодно-угодно-угодно…

Они оба замерли, прислушиваясь. Но в подземельях было тихо. Только пламя факелов тихонько потрескивало.

– Не говорите так, Клето, пока не услышите моей просьбы, – пробормотала наконец Лучиана, переплела свои подрагивающие пальцы и вдохнула, решаясь. – Клето, вы, возможно, слышали, что обряд обретения магии у меня пошел не совсем так, как должно. Я… я из тех, кого отец без сожалений отправит на…

Слово «смерть» ядовитой горечью осело на языке, словно она уже выпила отраву, которую точно ей поднесут, если не найдется подходящий муж.

– Под суд, – поправилась она, не желая озвучивать свои страхи, словно от этого зависела реальность их воплощения. – Отец отправит меня под суд. Старейшины…

Клето серьезно кивнул и отошел на несколько шагов, вытягивая смешно шею, словно желая оглядеться и убедиться, что их не подслушивают. Пламя факелов подчеркнуло его острые скулы и длинный тонкий нос, углубило тени вокруг уставших глаз. Лучиана подумала, что он выглядит так, будто недоедает. Воинская форма, впрочем, сидела на нем ладно. И двигался он ловко, порывисто, словно ласка. Когда он снова приблизился, вплотную к решетке, Лучиана отметила, как тихи были его шаги.

– Я слышал об этом, синьора. – Его шепот коснулся ее щеки теплом, так близко они склонились друг к другу, чтобы эхо не украло и не разнесло по коридорам доверительный разговор. – Ваш брат… синьор Джаккомо предупредил меня. Вам не стоит беспокоиться. Ваш брат – чудесный человек и позаботится о вас и вашем благополучии.

Лучиана так стиснула прутья решетки, что заныли ладони:

– Клето, боюсь, я не могу ждать. Отец сказал, что решит мою судьбу до захода солнца. Джаккомо может этого не знать. Помоги мне. Прошу тебя! У меня есть украшения. – Она порывистым движением подхватила нитку бус из стекла: – Это стекло, но оно дорого стоит. И еще у меня есть кольца и серьги. Я отдам их тебе. Только, пожалуйста, выведи меня отсюда!

– Синьора! – Клето смотрел на нее с ужасом.

– Клето, я понимаю, ты не хочешь рисковать. Но мой отец… если не получится выдать меня замуж, то от меня просто избавятся. Пожалуйста, помоги мне.

– Но… госпожа. Ваш брат…

– Если ты боишься за свою жизнь, давай уедем вместе! Отправляйся со мной. Я буду рада компании. Денег нам хватит на первое время, а потом… – Лучиана замолчала, потому что так далеко не загадывала, выбраться бы из этой клетки, из удушающих стен кастелло.

Ей нужно выехать из Рима, она чувствовала это так же отчетливо, как шероховатый металл решетки в ладонях. А дальше она что-нибудь придумает! Может быть, удастся связаться с Джаккомо. Перехватить его во время визита в северные герцогства.

– Пожалуйста, Клето, – прошептала она, чувствуя подступающие предательские слезы. – Я не хочу умирать.

Клето молчал, кусая губы. Его вытянутое, слишком худое, чтобы казаться красивым, лицо выражало мучительное сомнение. Лучиана молчала, боясь, что спугнет его, и в большей степени потому, что рыдания опять подступали к горлу. Она была голодна, не выспалась и замерзла, а слова отца выжгли в груди зияющую дыру отчаяния, которую она пока старалась не замечать.

Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем Клето, словно решившись, кивнул своим мыслям.

– Я помогу вам, синьора. Ваш брат просил меня быть готовым и помочь, думаю, этот момент настал.

Он решительно снял с пояса связку ключей и быстро нашел нужный. Сердце Лучианы колотилось так, что за грохотом крови в ушах она не слышала лязга засова и скрипа открывающейся двери.

– Клето, я… – Колючий комок застрял в горле, и Лучиана, не зная, как еще выразить свою благодарность, сжала в своих холодных руках теплую ладонь Клето.

Он, кажется, смутился, потому что уши его снова покраснели, и осторожно сжал ее пальцы в ответ.

– Все будет хорошо, госпожа. Но теперь нам надо торопиться.

Они едва ли не бегом преодолели коридор с рядом пустых камер. В маленькой комнате горели факелы, а на столе стоял кувшин и лежал нарезанный хлеб. Лучиана успела только подумать, что Клето с утра поделился с ней своей едой, как он нашарил на полу какую-то тряпичную котомку, поспешно запихнул туда хлеб и поманил ее за собой.

– Мы выйдем через казармы, но нам стоит поторопиться. После обеда стража патрулирует коридоры, и сюда может кто-то заглянуть.