Точка замерзания

Он был сыт. Вечером ему попалась крыса — жирная, переболевшая, с всё тем же сладковатым привкусом. Он съел её и вернулся в подсобку, к плееру. Он не расставался с ним — только на охоте, когда нужно было сосредоточиться, он откладывал его в сторону. Но едва добыча была поймана, едва последний звук агонии затихал в его ушах, он снова вставлял наушники. Музыка стала его миром. Его зрением. Его воздухом.

Однажды плеер смолк. Батарейки сели, и музыка умерла. Слепой испытал то, чего не испытывал даже в самые страшные дни одиночества — панику. Чистую, животную. Он бросился в фойе, где на стеллажах ещё оставались батарейки, и дрожащими пальцами перебрал упаковки, пока не нашёл нужные. Когда он вставил их и плеер ожил, из наушников грянуло:

«Что нас ждёт, море хранит молчанье,Жажда жить сушит сердца до дна,Только жизнь здесь ничего не стоит,Жизнь других, но не твоя!»

Он засмеялся тогда — громко, безумно, и смех его разнёсся по пустой заправке. Он был счастлив. Он победил тишину.

Теперь он лежал и слушал, изредка пощёлкивая языком — просто чтобы проверить, что мир на месте. Стены подсобки. Стеллаж. Топчан. Дверной проём. Фойе. Колонки. Дорога. Всё было как всегда.

Он щёлкнул снова.

И замер.

Их было много. Они приближались со всех сторон — не крадучись, не таясь, а открыто, как сила, которая не привыкла скрываться. Серые, рыжие, тёмные тела, рассыпавшиеся широкой дугой. Они окружали заправку, и даже при желании бежать было некуда — кольцо сжималось, неотвратимое, как лавина.

Слепой понял всё за долю секунды. Понял так же ясно, как понимал любой звук, любой щелчок, любой отражённый сигнал.

Они пришли за ним. Они пришли лишить его музыки.

И внутри у него что-то оборвалось. Не страх — ярость. Чистая, клокочущая, застилающая разум. Он не позволит. Он не останется в тишине. Он не отдаст им песни.

Он вскочил с топчана, опрокинул его и прижал к дверному проёму, загораживая проход. Подсобка была крошечной — топчан, полка на стене, две тумбочки в разных углах. Он выхватил оба ножа, но тут же передумал и, сунув их за пояс, схватил одну тумбочку. Подпёр ею топчан — хлипкая баррикада, но хоть что-то. Вторую, ту, что потяжелее, он поднял над головой и замер.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Он видел, как первый пёс — крупный, мускулистый, с грубой тёмной шерстью — рванул к дверному проёму заправки. За ним — ещё несколько, помельче. Они не колебались. Они знали, где он.

Слепой оскалился. Ну что ж. Пусть идут. Пусть попробуют отнять.

Чужак ворвался в здание первым. Его челюсти были распахнуты, готовые сомкнуться на горле добычи. Он видел проём подсобки, видел баррикаду и фигуру за ней. Двуногий. Крупный. Он стоял неподвижно, и Чужак уже предвкушал вкус крови.

Последние метры. Прыжок.

И в этот момент двуногий метнул что-то тяжёлое, тёмное — и оно понеслось прямо в Чужака.

Удар был чудовищным. Тумбочка врезалась в грудь пса на полном скаку, и столкновение вышло таким, что оба — и зверь, и деревянный снаряд — разлетелись в разные стороны. Чужак рухнул на пол, проехался по бетону и врезался в стену. В глазах у него поплыло, в ушах стоял звон, и он не понимал, где находится. Он попытался встать, но лапы не слушались. Он замотал головой, пытаясь вернуть ясность, и в этом состоянии — полуоглушённый, дезориентированный — выполз наружу, подальше от источника боли.

Альфа видел это. Он видел, как его лучший боец вылетел из схватки, даже не добравшись до цели. Видел, как Чужак рухнул у стены заправки, тяжело дыша и тряся головой. Видел, как следом за ним ринулись остальные.

Добыча оказалась не такой беспомощной, как могло показаться.

Тумбочка ещё летела, а он уже выхватил ножи.

Первый пёс был выведен из строя — Слепой слышал, как тот врезался в стену и сполз на пол. Но времени на торжество не было. Следующий враг уже прыгал в дверной проём — серая, поджарая, с оскаленной пастью и мутными глазами.

Проём был узким. Слепой рассчитал верно: здесь они не могли навалиться на него скопом. Только по одному. И это был его шанс.

Он не успевал ударить ножом — слишком близко, слишком быстро. Он сделал единственное, что мог: выставил левое предплечье навстречу раскрытой пасти.

Зубы сомкнулись.

Боль была ослепительной. Острой, горячей, разрывающей. Челюсти серой впились в мышцы, дробя и сжимая, и по телу Слепого прокатилась волна агонии. Но он ждал этого. Он знал, на что идёт.

Его правая рука уже была в движении. Нож вошёл в брюхо серой по самую рукоятку и рванулся вверх, вспарывая плоть от паха до грудины. Кровь хлынула фонтаном — густая, сладковатая, с тем самым химическим оттенком, — заливая дверной косяк, стены, пол и самого Слепого. Из распоротого брюха вывалились петли кишок — длинные, блестящие, струящиеся жидкостью. Они повисли до самого пола, и серая, уже мёртвая, всё ещё сжимала челюсти на его руке, не понимая, что её больше нет.

Слепой не стал ждать, пока она упадёт. Он уже переключился на следующего.

Третий пёс — тощий, недавно примкнувший к стае — прыгнул, не дожидаясь, пока тело серой осядет на пол. Он видел, как его товарка вцепилась в добычу, и решил, что это удачный момент. Слепой почувствовал его движение — короткий разбег, толчок задних лап, полёт.

Он поднял левую руку выше, перегораживая проём. Теперь на ней висело уже мёртвое тело, и эта дополнительная масса стала щитом. Пёс, не имея выбора, вцепился в плечо той же руки — туда, где уже смыкались челюсти его мёртвой товарки.

Новая вспышка боли. Рука онемела и отказала.

Но правая уже опускалась. Нож вошёл в загривок — точно между позвонками, разрывая связь между мозгом и телом. Пёс даже не взвизгнул — просто обмяк и соскользнул на пол, где и остался лежать, подёргивая лапами в агонии.

Слепой выдохнул и замер в дверном проёме, готовый встретить следующего.

Но следующего не было.

Псы кружили в фойе, рыча и фыркая от запаха крови. Они не решались приблизиться. А тот, первый, — тот, что врезался в стену, — исчез.

Слепой использовал передышку. Схватил за шкирку висящую на его руке серую, разжал её челюсти и отшвырнул в угол — туда, где уже лежал второй, всё ещё подёргивающийся. Левая рука висела плетью. Он не чувствовал её. Если бы он мог видеть, он бы увидел рваные раны, из которых струилась кровь — его и чужая, смешанные в одну густую жидкость, капающую с пальцев на пол. Лужа под ногами росла, и в ней плавали ошмётки плоти, сгустки крови и содержимое кишок. Стены подсобки блестели в лунном свете каплями — кровь сворачивалась, темнела, становилась похожей на смолу.

Он стоял, пошатываясь, но не отступал. Одна рука умерла, вторая сжимала нож. Этого было достаточно. Пусть идут. Он не отдаст им музыку. Не отдаст.

Альфа обходил заправку по кругу уже в третий раз.

Он видел, как пали два его бойца. Видел, как Чужак, всё ещё оглушённый, лежал у стены и не мог подняться. Видел, как оставшиеся в фойе псы кружат у входа в подсобку, не решаясь атаковать. Они боялись. И этот страх был хуже поражения.

Двуногий дрался как загнанный зверь — яростно, умело, без колебаний. Он использовал узкий проём как щит, и лобовая атака захлебнулась. Альфа понял это. Он уже сталкивался с противником, которого нельзя было взять в лоб — тогда, в начале, с бойцовским псом. Тогда его спасла стая. Сейчас стая не могла помочь — они просто не помещались в эту щель.

Нужно было что-то другое.

Он обходил здание снаружи, когда заметил окно. Маленькое, подслеповатое — такие делают в подсобках, чтобы был хоть какой-то свет. За мутным стеклом угадывался силуэт. Двуногий стоял прямо за ним, у дверного проёма, и ждал атаки спереди.

Альфа замер. Вот он. Шанс.

Он издал короткий рык — команда. Два пса, всё ещё кружившие в фойе, одновременно бросились к дверному проёму подсобки. Двуногий встретил их — щёлкнул, оскалился, выставил нож. Он был готов. Он ждал.

Но он не ждал того, что случилось через секунду.

Альфа разбежался. Его тело, закованное в ороговевшую броню, двигалось с такой скоростью, на какую только был способен мутировавший организм. Последние метры — толчок задних лап — и он взвился в воздух, целясь головой в окно.

Роговой шлем ударил в стекло.

Звук был такой, будто взорвалась бомба. Стекло лопнуло тысячей осколков, брызнувших в разные стороны. Альфа пролетел сквозь оконный проём, осыпаемый дождём стеклянной крошки, и приземлился на пол подсобки, в метре от двуногого.

Двуногий начал разворачиваться, но псы из фойе уже прыгали на него.

Он не успел. Альфа бросился вперёд и вонзил клыки в ногу двуногого. Челюсти сомкнулись, разрывая мышцы и дробя кость. Двуногий зашатался. Его нож мелькнул в воздухе, но удар пришёлся по броне Альфы и соскользнул.

В следующую секунду в подсобку ворвались остальные.

Белоглазый, чуявший кровь и ярость, прыгнул первым. За ним — остальные. Двуногий рухнул на колени, и стая набросилась на него, как единая волна — клыки, когти, рычание. Они рвали его, вымещая злость за павших товарищей, за унижение первой неудачной атаки, за страх, который он заставил их почувствовать.

Слепой уже не отбивался. Он лежал на полу, и жизнь покидала его вместе с кровью, льющейся из десятков ран. Но губы его шевелились. Он не кричал. Он шептал одно и то же, снова и снова, пуская кровавые пузыри:

— Не отдам… Моя музыка… Не отдам…

Альфа подошёл к умирающей добыче. Он смотрел на двуногого, который даже сейчас, поверженный, растерзанный, продолжал бормотать свои бессмысленные звуки. Это был достойный соперник. Самый опасный из всех, кого встречала стая.

Вожак склонился над ним и сомкнул челюсти на его горле. Одно движение — и артерия лопнула. Слепой дёрнулся в последний раз и затих.

В ушах у него всё ещё играла музыка:

«Это всё, что останется после меня,Это всё, что возьму я с собой…»

Плеер выпал из кармана и покатился по залитому кровью полу. Наушник выдернулся, и звук стал громче — хриплый голос заполнил подсобку, разносясь над телами.

Стая замерла.

Альфа стоял над трупом двуногого и тяжело дышал. Он был залит кровью — своей и чужой. Осколки стекла застряли в пластинах брони. Но он победил. Стая победила. Сегодня они заплатили цену, но добыча была взята.

Он поднял голову и осмотрел поле боя. Чужак, всё ещё оглушённый, лежал у стены заправки. Двое бойцов были мертвы — Серая и новичок, которому нож перебил позвоночник. Ещё двое получили ранения разной тяжести. Это была самая тяжёлая битва в истории стаи. Но они выстояли.

Альфа перешагнул через тело и подошёл к плееру. Маленькая коробочка продолжала издавать звуки. Он не понимал, что это такое. Но запах двуногого всё ещё висел в воздухе — и этот запах был запахом существа, которое дралось не за еду. Дралось за что-то другое. Что-то, что Альфа не мог назвать, но мог запомнить.

Он оставил плеер там, где он лежал, и вышел из подсобки. За ним потянулась стая.

Он вышел наружу и сразу увидел его.

Белоглазый крутился у дороги, припадая носом к асфальту. Его хвост ходил ходуном, ноздри раздувались, втягивая воздух — жадно, глубоко, как перед большой охотой. Он ничего не видел, но его нос рисовал картину ярче любого зрения.

Альфа подошёл и втянул воздух.

Запах был едва уловимым — кровь успела впитаться в асфальт, смешаться с пылью и выветриться за несколько дней. Но нос Альфы, обострённый мутацией, различил его безошибочно. Настоящая кровь. Горячая. Ароматная. Не тронутая вирусом. Так пахла жизнь — та самая, которую он уже пробовал дважды: в схватке с бойцовским псом и когда загнал здорового зайца.

Такая добыча была самой желанной.

Разведчики уже кружили вокруг, тыкаясь носами в асфальт. Запах прерывался на проезжей части — там, где двуногий сел в машину, — но его перебивал другой, резкий и химический: резина. Горячая резина колёс. Разведчики чуяли её отчётливо, и этот запах вёл их по следу не хуже крови.

Белоглазый поднял голову и издал короткий, отрывистый звук. Он взял след.

Альфа посмотрел на стаю. Чужак всё ещё лежал у стены, восстанавливая силы. Двое бойцов были мертвы, ещё двое ранены. Остальные тяжело дышали после боя — уставшие, но сытые. Им нужен был отдых.

Он принял решение мгновенно. Группа разведчиков — пятеро во главе с Белоглазым — двинется по следу. Остальные останутся здесь: есть, отдыхать, зализывать раны. Когда разведчики найдут добычу, они вернутся. И тогда стая выйдет на охоту.

Белоглазый уже бежал вдоль дороги, припадая к земле. Его нос вёл его туда, где запах резины и крови смешивались в одну нить. Туда, где скрылась добыча с самым вкусным мясом из всех, что знала стая.

Альфа смотрел им вслед, пока пять силуэтов не растворились в сером утреннем свете. Он не знал, куда они идут. Но он знал: когда они вернутся, у стаи будет новая цель.

Их было тринадцать. Завтра будет больше.

Позади, в подсобке, на залитом кровью полу, продолжала играть музыка.

«Ты не плачь, если можешь, прости,Жизнь — не сахар, а смерть нам — не чай,Мне свою дорогу нести,До свидания, друг, и прощай…»

Глава 31. Последний день

День 8–9. 22–23 августа 2029 года. Деревня Масленники.

Проснулся он поздно.

Сказалась вчерашняя поездка — рана на руке дёргала всю ночь, и Илья то проваливался в тяжёлое забытьё, то выныривал обратно, глядя в тёмный потолок. Когда серый утренний свет наконец заполз в окно, он сел на диване и первым делом осмотрел левое предплечье. Повязка пропиталась сукровицей, но крови было немного. Он осторожно размотал бинт, стащил присохшую марлю и осмотрел раны. Собачий укус выглядел уже лучше — края стянулись, припухлость спала. А вот новая рана от ножа Слепого — длинная, по касательной вдоль предплечья — ещё саднила. Но гноя не было, и запах нормальный.

— С добрым утром, Березин, — пробормотал он. — Рука на месте, голова тоже. Уже неплохо.

С лежанки донёсся требовательный писк. Туман проснулся и немедленно дал понять, что завтрак по расписанию.

— И тебе доброе, пушистый диктатор, — отозвался Илья. — Сейчас будет молоко. Потерпи, я пока только одну руку чувствую.

Он спустил ноги на пол, покрутил затёкшей шеей и бросил взгляд в окно. Во дворе сиротливо стояла «буханка» — вчера он даже не стал ничего выгружать. Рука болела, сил не было, да и необходимости не видел: бензин в бочке и канистрах никуда не денется, а таскать тяжести одной рукой — то ещё удовольствие. Машина так и простояла с вечера — с виду невзрачный фургон, внутри которого поместился склад, гараж и молочная кухня одновременно.

Он развёл огонь в печи, поставил греться воду и занялся Туманом. Волчонок сосал жадно, урча и перебирая передними лапами, а Илья гладил его по жёсткой шерсти и отмечал про себя: растёт как на дрожжах. Загривок стал ещё плотнее, и под кожей уже отчётливо прощупывались твёрдые утолщения — не то будущие пластины, не то просто кости.

— Ты, смотрю, броню отращиваешь, — сказал он задумчиво. — Ну, давай, отращивай. Лишней не будет.

Туман, не отвлекаясь, дёрнул ухом.

Покончив с кормлением, Илья взялся за раны. Промыл обе перекисью, залил йодом, наложил свежие повязки. Получилось аккуратно — сказывалась армейская практика. Потом достал таблетку амоксициллина, закинул в рот и запил водой.

— Доктор Березин продолжает лечение, — хмыкнул он. — Пациент скорее жив, чем мёртв.

За окном стоял серый августовский день — не холодный, но и не тёплый. Такой, когда впору сидеть у печки и никуда не высовываться. Но Илья, оглядев себя — грязного, пропотевшего, в засохшей крови на рукаве, — принял решение.

— Знаешь, Туман, — сказал он, поворачиваясь к волчонку, — я, конечно, не привереда. Но от меня сейчас пахнет так, что даже слепые псы за километр чуют. Надо мыться. Устроим банный день. Всё равно рука болит, подвиги совершать не тянет — так хоть человеком себя почувствую.

Он подбросил дров в печку, поставил на огонь два больших ведра и принялся ждать, пока вода нагреется. Пока ждал, вынес во двор старую бабушкину лохань — деревянную, рассохшуюся, но ещё крепкую. Поставил у сарая, где не так дуло. Притащил с веранды кусок хозяйственного мыла и чистое полотенце.

Через час он стоял во дворе, поёживаясь от августовской прохлады, и поливал себя тёплой водой из ковша. Мыло пенилось плохо, но своё дело делало. Он тёр плечи, грудь, здоровую руку, стараясь не замочить повязку на левой. Вода стекала в лохань серыми ручейками, и Илья смотрел на них с мрачным удовлетворением.

— Вот так, — бормотал он. — Помывочная номер один. Филиал банно-прачечного комбината деревни Масленники. Единственный клиент — бывший контрактник с дырявой рукой.

Он вымылся, ополоснулся остатками чистой воды, растёрся полотенцем и переоделся в свежее. Ощущение было такое, будто он скинул с плеч не только грязь, но и часть усталости.

— Жить можно, — резюмировал он, возвращаясь в дом. — Даже в апокалипсисе.

Весь оставшийся день он посвятил отдыху. Подтопил печь, сварил себе макароны с тушёнкой, выкурил пару сигарет, глядя в окно на серое небо. Рука всё ещё болела, но уже не дёргала. К вечеру он снова покормил Тумана, проверил ружьё и лёг спать.

Утро наступило такое же серое, как и предыдущее. Илья проснулся рано — сказалась привычка, выработанная ещё в армии, — и первым делом проверил руку. Повязка была сухой, рана не кровила. Он сменил бинт, проглотил очередную таблетку амоксициллина и покормил Тумана.

— Доброе утро, штурман, — сказал он. — Сегодня — сборы, завтра — в дорогу.

Остаток утра он посвятил сборам.

Решение ехать в Киров было принято ещё позавчера, но теперь, после стычки со Слепым, Илья чувствовал: тянуть нельзя. Холода придут раньше, чем кажется. Август в этом году — как октябрь в прошлом. Кто знает, что будет в сентябре? А если снег выпадет раньше времени? Дороги развезёт, а потом и занесёт — и тогда всё, сиди в деревне до весны.

Пока дороги ещё относительно нормальные и нет затяжных дождей, нужно смотаться в разведку. Посмотреть, что там, в Кирове. Где можно осесть. Где найти припасы. Может, даже людей.

Он решил не выгружать бензин. Весь запас — бочка, канистры — пусть остаётся в машине. В пути мало ли что, а топливо лишним не бывает.

С продуктами он поступил так же. Собрал в рюкзак и закинул за пассажирское сиденье самое необходимое: десяток банок консервов — тушёнка, рыбные, — десяток упаковок лапши быстрого приготовления. Две коробки молочной смеси для Тумана. Примус и запасной баллончик с газом к нему — без этого не вскипятить воду для смеси. Тарелку, ложку, кружку — всё в рюкзак, к продуктам. Из колодца набрал пятилитровую бутыль воды и поставил её в грузовой отсек, к канистрам, туда же бросил пару бутылок минералки — пусть будут, запас воды необходим в дороге.

Отдельно собрал аптечку: йод, спирт, бинты, пластырь, жгут, упаковку амоксициллина — антибиотик нужно продолжать пить ещё несколько дней, да и перевязки в дороге никто не отменял. Всё уложил в пластиковый пакет и сунул туда же, за сиденье.

Проверил фонарик — работает, батарейки ещё живые, — и бросил в рюкзак запасную упаковку. В дороге без света никак. Туда же отправился набор инструментов: молоток, отвёртки, плоскогубцы — пригодятся, если придётся что-то взламывать. Кто знает, что ждёт в Кирове. Двери, замки, может, решётки — лучше быть готовым ко всему.

К вечеру «буханка» была готова — загружена, проверена, масло в норме. Илья закрыл задние двери и вернулся в дом.

Туман проснулся и требовал ужина.

Илья развёл смесь, сел на табуретку и взял волчонка на руки. Тот, как обычно, вцепился в соску и заурчал. Илья гладил его по голове, по жёсткому загривку, по ещё мягким бокам — и вдруг замер.

Туман перестал сосать. Его веки дрогнули. И медленно, словно створки крошечных ворот, разомкнулись.

Глаза.

Илья затаил дыхание. Он ждал этого момента с тех пор, как нашёл волчонка у норы, но сейчас, когда это случилось, — растерялся. Он осторожно, стараясь не спугнуть, наклонился ближе.

Глаза были… странными. Не такими, как у обычного волка. Радужка — янтарная, глубокая, почти золотая в свете огня из печи. Зрачок — чёрный, живой, реагирующий на движение. Но вокруг радужки, по самому краю, шла тонкая белёсая каёмка — будто иней на стекле. Ледяная корона.

— Ну ничего себе, — прошептал Илья.

Туман моргнул. Потом ещё раз. Его взгляд — ещё мутный, неуверенный — скользнул по лицу Ильи, задержался на мгновение и ушёл в сторону. Он ещё не умел фокусироваться, но он уже видел.

— Ты видишь, — сказал Илья, и голос его дрогнул. — Ты видишь меня, пацан. Ты не слепой.

Он вспомнил псов в магазине — их белёсые, затянутые плёнкой глаза. Вспомнил волчицу — её мутный, невидящий взгляд. Вирус отнял у них зрение. Но Туману повезло. Вирус не отнял — он дал. Или, по крайней мере, не тронул.

— У тебя глаза красивые, — сказал Илья, и в горле у него стоял ком. — Серьёзно. Янтарные. С такой ледяной каёмочкой… Я таких никогда не видел.

Туман снова моргнул и снова уставился на Илью. Теперь его взгляд был чуть более осмысленным — или Илье просто хотелось в это верить.

Он рассмеялся. Громко, от души — впервые за долгое время.

— Ну всё, штурман, — сказал он, поднимая волчонка на уровень глаз. — Теперь ты у нас зрячий. А это значит… Это значит, что мы это дело отметим. У нас с тобой праздник.

Он уложил Тумана в гнездо, а сам отправился на кухню.

Сначала — картошка. Настоящая, с бабушкиного огорода. Он накопал её ещё вчера, пока возился по хозяйству, и теперь она лежала в ведре, ждущая своего часа. Нарезал крупными ломтями, бросил на сковороду. Масло нашлось в закромах — подсолнечное, с запахом детства. Картошка зашкворчала, зарумянилась, и по кухне поплыл такой густой, такой домашний запах, что у Ильи защемило сердце.

Затем — соленья. Из погреба он достал банку огурцов и банку помидоров — бабушка солила их прошлым летом, и они до сих пор хранили её тепло. Открыл, выложил в тарелку.

Затем — тушёнка. Не просто разогреть, а красиво, на тарелку, с лучком.

Затем — виски. Он помнил, что среди запасов с магазина была бутылка дорогого виски, он специально отложил её для особого случая. Бутылка стояла в ящике с алкоголем, и сейчас он извлёк её на свет, протёр от пыли и поставил на стол.

— Вот, Туман, — сказал он, усаживаясь. — Праздничный ужин. Ты, конечно, на молочной диете, но компанию составить можешь.

Волчонок, свернувшись в своём гнезде, смотрел на него новыми, янтарными глазами.

Илья налил виски в кружку. Понюхал — пахло дорого. Сделал глоток — пошло мягко, согревая.

— Ну, за тебя, — сказал он. — За твои глаза. За то, что ты видишь. За то, что мы вместе. И за то, чтобы добраться до Кирова и найти там… ну, хоть что-нибудь хорошее.

Он выпил.

Виски тёк в горло, но хмель не приходил. То ли организм после болезни перестроился, то ли стресс последних дней что-то переключил в голове, но алкоголь действовал иначе. Не было того оглушающего забытья, как раньше. Только лёгкий, почти незаметный хмель в голове и приятное, разливающееся по телу расслабление.

— Странно, — пробормотал он, разглядывая кружку. — Раньше от такой дозы меня бы уже шатало. А сейчас — ничего. Только тепло. Приятно, конечно… Не экономно, но приятно.

Он сидел за столом, неспеша ел картошку, закусывал солёными огурцами, курил и разговаривал с Туманом.

— Знаешь, пацан, — говорил он, выпуская дым в приоткрытое окно, — я вот думаю. Мы с тобой уже столько пережили за эти дни. И магазин этот чёртов, и псов, и слепого на заправке… А ведь это только начало. В Кирове, наверное, вообще неизвестно что творится. Может, там целые орды мутантов. Может, наоборот — люди. Нормальные, живые. Сидят, обороняются. Может, и нам место найдётся.

Туман смотрел на него, склонив голову набок.

— Нет, ты не думай, — продолжал Илья, — я не боюсь. Мне просто… интересно. Понимаешь? Раньше я жил и знал, что завтра будет то же, что вчера. Армия, контракт, деревня, бабуля… Всё понятно. А теперь — каждый день сюрприз. И это, знаешь… бодрит.