Точка замерзания
Теперь — припасы.
Он открыл кухонные шкафы и начал сортировать то, что осталось. Гречка, рис, макароны — это всё с собой не увезёшь, слишком тяжело. Консервы, которые он нашёл ещё в первые дни, — штук шесть, не больше. Их он взял все. Сахар, соль, спички — половину туда, половину сюда.
Он раскладывал запасы по двум кучам. Одна — то, что отправится в тачку и рюкзак. Вторая — то, что останется здесь. Он смотрел на эту вторую кучу и думал: кому это достанется? Кто-нибудь вообще сюда зайдёт? Город выглядел мёртвым, но Алексей знал: это ничего не значит. Он сам сидел в своей квартире днями, не подавая признаков жизни. И где-то в таких же квартирах могли сидеть другие — голодные, напуганные, ждущие помощи.
Он достал лист бумаги и написал:
«Здесь есть припасы. Ищи на кухне. Воды нет, но есть крупы, соль, сахар. Если ты читаешь это — значит, ты выжил. Удачи».
Он перечитал записку и кивнул сам себе. Завтра или послезавтра, когда будет уходить, он прикрепит её к двери. Запирать не станет. Смысла нет.
Дневник. Он давно не делал записей — последняя была после битвы с мышами в овощном ларьке, кажется, целую вечность назад. Алексей достал потрёпанную тетрадь, перелистал страницы, пробежал глазами по строчкам. «День 6. Вылазка в овощной ларёк. Взломал дверь. Внутри — мыши...» Тогда это казалось важным. Теперь — почти невинная запись на фоне всего, что случилось потом.
Он взял ручку и дописал:
«День 9. 23 августа. Вчера убил пса. Крупный, слепой, мутировавший. Копьё выдержало удар, но обмотку пришлось заменить. Добыл велосипед, тачку, газ, одежду, карту. Начал сборы. Маршрут до Кирова разбит на отрезки по 25 км. Расчётное время в пути — около месяца. Завтра или послезавтра выхожу.
Странное чувство: я готов. Не знаю, что ждёт впереди, но сидеть здесь больше не могу. Девочки под липой. Я вернусь к ним. Когда-нибудь.
Если кто-то найдёт этот дневник — знайте: вирус не убивает до конца. Он оставляет тело в вечной зиме. Но жизнь продолжается. Ищите выживших. Не сдавайтесь».
Он закрыл дневник и отложил в сторону. Потом подумал и дописал на полях: «P.S. Вчера мне повезло. Надеюсь, это не последний раз».
Вчера ему действительно везло. Магазин со всем необходимым нашёлся почти сразу. Тачка — случайно, но очень кстати. Бой с псом — он вышел победителем, хотя противник был силён. Судьба благоволила ему, и он не знал, благодарить её или бояться: такое везение не могло длиться вечно.
Теперь, когда основная масса вещей была собрана, оставалась последняя задача: еда. Консервов, добытых в первые дни, было мало — от силы на неделю. Нужно было ещё. А заодно — что-то, что скрасит долгие вечера в пути. Шоколад. Чай. Может быть, кофе. И ещё — он поймал себя на мысли, что хочет проверить новую одежду в деле. Пройтись, покрутить педали, почувствовать, как сидит куртка и не жмёт ли обувь.
Он оделся в новую экипировку. Термобельё, свитер, куртка. Ботинки. Шапка, а поверх шапки — маска. Сейчас в ней не было нужды, но кто знает, что ждёт в дороге: может, мошкара полезет в глаза, может, придётся ехать под дождём. Маска должна сидеть плотно, не сползать на глаза при движении. Он покрутил головой, наклонился, подпрыгнул — маска держалась. Хорошо.
Он спустился вниз, вывел из подъезда велосипед с прицепленной тачкой и, взяв копьё в правую руку, тронулся в путь.
Он не хотел лезть в большие магазины — тёмные, с выбитыми стёклами, где в каждом углу могла таиться опасность. Риск был неоправдан. Вместо этого он решил проехать по округе в поисках ларька — небольшого, компактного, который можно быстро осмотреть и так же быстро покинуть. Ему и надо-то не много. Много с собой не увезёшь.
Больше часа он кружил по пустынным улицам, расширяя круги поиска. Екатеринбург был мёртв и тих — ни движения, ни звука, только ветер да шорох травы. Наконец он увидел то, что искал: обычный ларёк, каких сотни стояли по всему городу. С металлическими ставнями, с окошком для торговли, с облупившейся вывеской. Дверь была заперта.
— Ну конечно, — пробормотал Алексей без особой досады. Это уже стало ритуалом.
Он остановился, прислушался. Тишина. Осмотрелся по сторонам — никого. Достал из рюкзака молоток и отвёртку и принялся за работу. Замок поддался быстрее, чем в прошлые разы, — то ли он набил руку, то ли замок оказался проще.
Дверь открылась. Алексей зажёг фонарик и вошёл, готовый увидеть знакомую картину: наглые мышиные морды, сверкающие из каждого угла. Но внутри было пусто. Тихо. Никого.
— Повезло, — сказал он вслух.
Запах был так себе — где-то что-то испортилось, прокисло, протухло, — но терпимо. Он не стал задерживаться. Быстро прошёлся вдоль полок, выхватывая фонариком нужное.
Лапша быстрого приготовления — в рюкзак. Халва — в рюкзак, он не ел халву сто лет, и сейчас она показалась ему деликатесом. Банки с мясными и рыбными консервами — вот то, что он искал. Этого надо побольше. В рюкзак, в рюкзак.
Минералка. Пяток баночек колы — побаловать себя, чёрт возьми, он заслужил. Приправы — несколько пакетиков, чтобы не тосковать над пресной гречкой. Чай, кофе — несколько упаковок. Печенье в пачках — осмотрел, целое, не погрызенное. В рюкзак. Шоколадки — в рюкзак.
Сухари. Диетическое печенье. Уже давно приелось есть тушёнку с макаронами или просто так, без хлеба. А сухари — хоть какая-то замена. Тоже в рюкзак.
Он осмотрелся, проверяя, не пропустил ли что-то важное. В углу заметил холодильник с прозрачной дверцей — он давно не работал, но пиво не тот продукт, что испортится без холода. Алексей открыл дверцу и набрал банок. Вынес их на улицу и сложил в корзину на велосипеде.
Вернулся. На стене висел стенд с сигаретами. Он не разбирался в сортах — просто посмотрел, какие подороже, и сгрёб их с верхней полки. Распихал пачки по карманам куртки и штанов — раздулся, как хомяк, но это было даже смешно. Рядом со стендом обнаружилась подставка с зажигалками. Он схватил её целиком и высыпал содержимое в тачку. Огонь в пути пригодится.
Всё. Он вытащил набитый до отказа рюкзак на улицу, уложил в тачку, затем вернулся в ларёк и тщательно, не торопясь, прикрыл дверь — не хотел, чтобы какая-нибудь тварь забралась внутрь и устроила там логово. Может, кому-то ещё пригодится. Затем выпрямился, взялся за руль и направился домой.
Дома он снова сортировал добычу. Одна куча — то, что отправится с ним. Вторая — то, что останется здесь. На комоде и около него в коридоре уже образовалась небольшая гора вещей, которую унести пешком было бы проблемно. Хорошо, что теперь у него есть транспорт. Хорошо, что он не пешеход.
Он сел на кухне, открыл банку тушёнки и съел её вприкуску с диетическим печеньем. Запить хотел колой, но передумал и взял одну из банок пива. Открыл и выпил залпом, утоляя жажду. Пиво было тёмным, креплёным, с горчинкой — раньше он такое не любил, но сейчас вкус показался приятным. Он взял ещё одну, такую же.
Сидел и потягивал пиво, когда взгляд упал на фотографию.
Он принёс её из зала на кухню несколько дней назад — хотел, чтобы они всегда были с ним. Ирина и Зоя. Снимок был сделан года три назад, в парке, под той самой липой. Солнечный день, Ирина смеётся, Зоя корчит рожицу в объектив. Он тогда не хотел фотографироваться, отмахивался, но Ирина настояла. «Лёша, это для истории. Ты потом спасибо скажешь». Сказал. Только она не услышала.
Ком подкатил к горлу.
Он уйдёт. Он их бросит. Сейчас они ещё близко — через дорогу, в парке, под старой липой. Пусть их больше нет, но они здесь — через дорогу, в парке. А когда он уйдёт, он оставит их навсегда. От этой мысли внутри что-то оборвалось.
Он захмелел, но не замечал этого. Когда банка опустела, он взял следующую — первую, что попалась под руку, не разбирая. В голове шумело, но этот шум не заглушал голос, который твердил одно и то же: ты их бросаешь, ты их бросаешь, ты их бросаешь.
Внезапно он поднялся. Оделся, сунул в карман куртки две шоколадки и, взяв копьё, вышел из квартиры. Сумерки уже начали сгущаться, и парк за дорогой тонул в серой мгле, но он не мог ждать. Что-то тянуло его туда, под липу.
Он прошёл через дорогу, через заросли травы, через темноту, которая уже почти стала ночью. Липа стояла на месте — старая, раскидистая, с тёмной корой и густой кроной. Под ней темнели два холмика.
Алексей остановился. Положил по шоколадке на каждый холмик — сладость для его девочек.
— Привет, — сказал он тихо.
Голос дрогнул, но он продолжил.
— Я пришёл попрощаться. Мне нужно уходить. Завтра или послезавтра. В Киров. Помните, я рассказывал про «Нановак»? Там лаборатория. Там могут быть ответы. Я должен...
Ком поднялся выше, и слова застряли. Он замолчал, глядя на холмики, и вдруг почувствовал, как слёзы текут по щекам. Он не заметил, когда они начались. Просто лицо стало мокрым, и в горле стоял такой тугой узел, что он не мог вздохнуть.
Он стоял и плакал, не вытирая слёз. Они катились по щекам, падали на землю, на холмики, на шоколадки, которые он принёс. Плакал по жене, которую больше никогда не обнимет. По дочери, которая больше никогда не нарисует ему единорога. По себе — тому, прежнему, который умер вместе с ними.
— Я всегда буду помнить вас, — сказал он, когда голос вернулся. — Всегда. Где бы я ни был. Вы — моё всё. Вы — то, ради чего я ещё дышу. И я вернусь. Когда-нибудь. Обещаю. Я вернусь к вам.
Ветер шумел в кроне липы. Ему никто не ответил.
Он простоял ещё некоторое время, глядя на холмики. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. В груди было пусто и тихо, как после грозы. Он развернулся и, уже почти в темноте, побрёл обратно.
Квартира встретила его тишиной. Квартира, что раньше была их очагом любви и нежности, а теперь больше походила на большой гроб с четырьмя стенами. Он сел на кухне, открыл очередную банку пива — первую попавшуюся под руку — и сделал глоток.
Фотография всё ещё стояла на столе. Ирина и Зоя смотрели на него, и он начал говорить с ними. Рассказывал про велосипед, про тачку, про карту, про то, как смешно вилял по дороге, пока не вспомнил, как ездить. Рассказывал про пса, которого убил, и про то, что ему было страшно, но он справился. Рассказывал про «Нановак» и про то, что надеется найти там ответы.
Он говорил и плакал, плакал и говорил. А потом достал из кармана пачку сигарет и закурил — неумело, просто пуская ртом дым, как паровоз. Затянулся, закашлялся, вытер слёзы и затянулся снова.
Весь остаток вечера он пил, курил и разговаривал с фотографией. Рассказывал, как любит их. Как жалеет, что мало говорил об этом при жизни. Как хотел бы всё изменить, повернуть время вспять, оказаться с ними в том солнечном дне под липой и никогда больше не уходить.
Хмель смилостивился над ним лишь за полночь, подарив спасительное забвение. Он уснул прямо за столом, положив голову на руки, а рядом стояла фотография, и два лица смотрели на него с бумаги — с любовью, которая уже никуда не исчезнет.
Глава 29. Инстинкт стаи
День 6–9. 20–23 августа 2029 года. Окрестности Орлова.
Они покинули город на рассвете.
Стая вытекла из промзоны, как единый организм — серый, многолапый, с десятками глаз и носов, жадно втягивающих воздух. Впереди, на острие, двигались разведчики — тощие, вёрткие, с обострённым нюхом и слухом. Лучшим среди них был Белоглазый. Он ничего не видел, но чуял мир так, как не чуял никто. Его нос вёл стаю.
Чуть позади, в центре, шёл Альфа. Он больше не охотился сам — только наблюдал. Его тело, закованное в ороговевшую броню, двигалось плавно и мощно. Пластины вдоль позвоночника тускло блестели в сером утреннем свете. Он был вожаком. Он был мозгом. Он был осью, вокруг которой вращалась стая.
За ним, рассыпавшись полумесяцем, двигались бойцы. Чужак — самый крупный, с грубой тёмной шерстью и одним зрячим глазом, — возглавлял их. Его челюсти, способные перекусить позвоночник косули, были слегка приоткрыты. Он ждал команды. Остальные — Хромой, Серая, Молодой, ещё пять или шесть новых, прибившихся за последние дни, — держали строй.
Стая выросла. Теперь их было пятнадцать.
Они шли через поля, заросшие дикой травой, через перелески, через брошенные деревни. Мир был пуст и тих, но стая знала: это обман. Тишина скрывала добычу. Нужно только найти.
Первая охота случилась ещё до полудня.
Разведчики учуяли мышей — целую колонию, копошащуюся у корней старого дуба. Белоглазый издал короткий, отрывистый звук — сигнал. Стая мгновенно рассредоточилась.
Чужак рванул первым. Его бросок был страшен — мышцы вздулись под шкурой, и он врезался в самую гущу колонии, давя и круша. Мыши брызнули в стороны, но везде натыкались на оскаленные пасти. Хромой перекрыл левый фланг. Серая — правый. Молодой и новички добивали тех, кто пытался уйти.
Это была не охота. Это была бойня.
Альфа наблюдал с пригорка. Он не участвовал. Он чувствовал — не запах крови, не хруст костей, а удовлетворение. Глубокое, холодное. Его стая работала как единый организм. Каждый знал своё место. Каждый выполнял свою роль. И никто — ни один — не был ранен.
Когда всё закончилось, Белоглазый поднёс ему самую крупную мышь — жирную, ещё тёплую. Альфа принял дар и съел. Остальное досталось стае.
Они двинулись дальше.
За следующие дни стая разорила ещё несколько мышиных колоний, задрала стаю ворон, которые слишком ослабли от вируса, чтобы взлететь, и двух зайцев-мутантов с мутными глазами и сладковатым привкусом химии в крови. Всё это было однообразно и привычно. Альфа уже начал забывать, что бывает другая добыча.
Но на третий день они наткнулись на косулю.
Разведчики учуяли её за полкилометра — запах был слабым, но Белоглазый взял след мгновенно. Стая перестроилась в боевой порядок. Чужак выдвинулся вперёд, остальные бойцы развернулись широкой дугой.
Косуля паслась на краю поляны, у кромки леса. Она была молода и быстра. Почуяв стаю, она рванулась прочь — длинные ноги мелькали над травой. Но стая уже знала, что делать.
Чужак бросился наперерез, отрезая путь к лесу. Хромой и Серая зашли с флангов. Белоглазый, ориентируясь только на запах и звук, гнал её прямо на засаду. Косуля металась, меняла направление, но везде натыкалась на оскаленные пасти.
Первым её настиг Чужак. Его челюсти сомкнулись на задней ноге. Косуля рухнула. Секунда — и вся стая была на ней.
Альфа подошёл, когда всё было кончено. Он разорвал горло добычи — ритуальный жест, знак вожака, — и первым припал к крови. Она была сладковатой, с тем самым химическим привкусом. Косуля переболела. Вирус оставил в ней свой след, но не убил.
Он ел. Стая ждала.
Потом был ещё один день — из тех, что стая запоминала надолго.
Белоглазый взял след ещё на рассвете. Запах был необычным — ярким, густым, без единой ноты той сладковатой химии, к которой стая уже привыкла. Такой же, как у пса, с которым он схлестнулся тогда, в начале. Запах жизни, не тронутой вирусом. Он вёл стаю через поле, через овраг, к опушке леса. И там, под кустом орешника, они его подняли.
Заяц.
Маленький, серый, с белым пятном на груди. Его глаза были чистыми и блестящими. Его шерсть лоснилась. Он не хромал, не трясся, не выглядел истощённым.
Он был здоров.
Он не болел.
Заяц рванул с места с такой скоростью, что даже Чужак на мгновение замешкался. Но инстинкт сработал быстрее разума. Белоглазый, не видя, но чуя каждое движение добычи, повёл стаю. Чужак бросился в погоню. Хромой и Серая зашли слева. Молодой — справа.
Заяц петлял, как молния. Он знал эту местность. Он знал каждую кочку, каждую ямку. Но стая была везде. Она сжимала кольцо — неумолимо, методично, без единого шанса на спасение.
Чужак загнал его в тупик у ручья. Заяц замер, прижавшись к земле. Его сердце колотилось так, что Альфа слышал этот стук за двадцать шагов. Запах его страха был острым, пряным — запах жизни, а не болезни.
Чужак сделал последний бросок. Челюсти сомкнулись.
И в этот момент Альфа впервые за долгое время двинулся сам. Он подошёл к Чужаку, и тот, повинуясь безмолвному приказу, разжал пасть и отошёл. Заяц был ещё жив — его бока судорожно вздымались, из прокушенного бока текла кровь.
Альфа наклонился и втянул запах.
Это было… другое. Не сладковатая химия, не холодный привкус смерти. Настоящая кровь. Горячая, солёная, первобытная. Она пахла жизнью — той самой, какой она была до вируса, до катастрофы, до всего.
Он убил зайца одним укусом.
И начал есть.
Мясо было нежным, сочным, без единой ноты той отравы, что пропитала всех переболевших тварей. Каждый кусок отдавал силой. Каждый глоток крови был как глоток власти. Альфа ел, и его тело пело. Он не делился. Он съел зайца целиком — от головы до задних лап, оставив лишь клочья шерсти на земле.
Стая ждала. Никто не рычал. Никто не просил.
Когда он закончил, он поднял голову и посмотрел на них. Пятнадцать пар глаз. Пятнадцать тел, готовых идти за ним куда угодно. Его творение. Его армия.
Они двинулись дальше.
Шли дни. Стая рыскала по полям и перелескам, находя добычу за добычей. Они загнали ещё одного зайца — тоже здорового, но Альфа уже не ел его один. Он позволил стае разделить добычу. Они заслужили.
Стая стала как единый организм. Разведчики — нос и уши. Бойцы — клыки и когти. Загонщики — мышцы, неутомимо гнавшие добычу. Альфа был мозгом. Он думал за всех. Он вёл.
И никто — никто — не мог им противостоять.
Однажды, на закате, разведчики наткнулись на свору одичавших собак — пятерых, крупных, злых, с густой шерстью и голодным блеском в глазах. От них не пахло вирусом. Они были обычными — теми, кто выжил, не заразившись, и теперь боролся за место в новом мире. Свора, спаянная инстинктами, а не мутацией. У них был свой вожак — матёрый кобель с рваным ухом, — и они не собирались уступать.
Альфа выступил вперёд и послал импульс. Сильный. Требовательный: подчинитесь.
Ничего.
Псы даже не вздрогнули. Вожак своры зарычал громче и оскалился, а остальные, повинуясь его примеру, сжали кольцо. Ментальный сигнал Альфы, безотказно работавший на мутировавших, здесь был просто звуком. Пустым. Бессмысленным.
Альфа понял: эти — другие. Они не слышат его. Они не станут частью стаи. Их можно только убить.
Он издал короткий, резкий звук — сигнал к атаке.
Чужак бросился первым. Остальные — за ним. Через минуту всё было кончено. Стая разорвала свору, даже не запыхавшись.
Альфа стоял над растерзанными телами и чувствовал, как внутри разливается что-то горячее и тяжёлое. Не голод. Не жажда. Это было глубже — в костях, в мышцах, в самом основании черепа. Его стая только что разорвала тех, кто не подчинился. Тех, кто даже не услышал его зов. И это не имело значения. Потому что сила, которой он обладал, не нуждалась в словах. Она говорила сама за себя — клыками, когтями, пятнадцатью глотками, которые дышали в унисон.
Мир сузился до простой истины: есть они. И есть все остальные.
Они загоняли. Они догоняли. Они рвали и съедали. И никто не мог им противостоять.
Однажды ночью, когда стая отдыхала в заброшенном овине на окраине поля, Альфа лежал на возвышении и смотрел на них. Чужак, охраняющий вход. Остальные — серые, рыжие, тёмные — спали, набираясь сил для новой охоты. Белоглазого среди них не было — он ещё не вернулся с разведки, и Альфа ждал.
Их было пятнадцать. Завтра будет больше.
Альфа уже начал проваливаться в дрёму, когда у входа послышалось движение.
Белоглазый вернулся не один. С ним были двое разведчиков — тощих, вёртких, с влажными от росы боками. Они тяжело дышали, но в их позах не было страха. Только возбуждение. Их ноздри раздувались, хвосты ходили ходуном.
Белоглазый подошёл к возвышению и издал короткий, отрывистый звук — сигнал, который Альфа знал. Добыча. Но не обычная.
Альфа поднял голову. Белоглазый стоял перед ним, опустив морду, и от него волнами исходил запах. Не крови. Не страха. Запах информации. Он пах тем, что нашёл.
Альфа втянул воздух глубже, пытаясь прочесть этот запах. Белоглазый был возбуждён сильнее, чем обычно. Его слепые глаза были широко раскрыты, а ноздри раздувались, как перед боем. Он снова издал звук — на этот раз длиннее, настойчивее.
Крупная добыча. Очень крупная. Необычная.
Альфа спустился с настила. Стая зашевелилась — пятнадцать голов повернулись к вожаку. Чужак, лежавший у входа, уже стоял на всех четырёх лапах, готовый к броску. Серая потянулась, разминая мышцы. Хромой перестал зализывать лапу и поднялся.
Белоглазый развернулся и сделал несколько шагов к выходу, потом обернулся и снова издал тот же звук. Зов. Приглашение.
Идите за мной. Я покажу.
Альфа шагнул к выходу. Стая двинулась следом — беззвучно, как серая тень, растекающаяся по лунному полю. Белоглазый уже бежал впереди, припадая к земле, ловя носом невидимый след.
Запах, который вёл Белоглазого, становился всё сильнее. Он был как у переболевших — та самая сладковатая химия, — но такой густой и мощный, словно добыча была размером с целую свору. И к этому запаху примешивалось что-то ещё — знакомое и одновременно чужое. Так пах человек, которого он ел в первую ночь, но здесь этот запах был резче, гуще, смешанный с металлом и бензином. Человек. Огромный. Переболевший. От него веяло силой — или безумием. Стая чуяла это, и возбуждение разведчиков передалось остальным.
На рассвете они вышли к дороге.
Белоглазый остановился на опушке и замер. Его нос ходил ходуном, втягивая воздух. Он повернул голову к Альфе и издал тот же звук — короткий, отрывистый.
Там. За деревьями. У дороги.
Альфа выглянул из-за кустов. Впереди, в сером утреннем свете, темнел силуэт здания. Колонки. Вывеска. Полуприцеп с рваным тентом. Заправка.
И оттуда, из темноты, доносился звук.
Тихий. Сухой. Ритмичный.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Альфа замер. Он не знал этого звука. Он не знал, что это такое. Но инстинкт, древний и безошибочный, сказал ему: там добыча. Крупная. Опасная, возможно, — но добыча. И её хватит, чтобы накормить всю стаю.
Он повернулся к своим. Пятнадцать пар глаз смотрели на него. Пятнадцать тел, готовых идти за ним куда угодно.
Альфа шагнул вперёд.
Глава 30. Право на музыку
Утро. 23 августа 2029 года. Заправка на дороге местного значения.
Они вышли к заправке в серый предрассветный час.
Альфа стоял на опушке и смотрел на здание — приземистое, с облупившейся вывеской, с мёртвыми колонками и полуприцепом, ржавеющим у дороги. Запах, который привёл их сюда, стал густым и плотным, он пропитал всё вокруг — сладковатая химия переболевшего существа, смешанная с металлом и бензином. Добыча была там, внутри. Крупная. Опасная. Живая.
Стая рассредоточилась без команды — пятнадцать тел, движущихся как единый организм. Разведчики ушли в тыл, отрезая пути к бегству. Бойцы выдвинулись вперёд, к главному входу. Загонщики развернулись широкой дугой, охватывая здание с флангов. Альфа наблюдал, как кольцо сжимается — неумолимо, методично, без единой щели. Добыча не уйдёт. Ей некуда бежать.
Входная дверь висела на одной петле, и тёмный проём зиял, как раскрытая пасть. Оттуда тянуло холодом и тем самым запахом — гуще, чем снаружи. Альфа втянул воздух и издал короткий, резкий звук.
Чужак сорвался с места.
Его бросок был стремителен — крупное тело мелькнуло в сером сумраке и исчезло в дверном проёме. Секунда — и следом за ним ринулись Серая и трое новичков, тощих, но злых, жаждущих проявить себя перед вожаком. Их когти зацокали по бетонному полу, и звук этот разнёсся по пустой заправке, многократно отражённый стенами.
Альфа не пошёл за ними. Он стоял и ждал. Стая должна была сделать своё дело.
Он лежал на топчане в подсобке и слушал музыку.
В ушах звучала песня — та самая, которую он включил час назад и которая всё никак не могла закончиться, потому что он поставил её на повтор. Тяжёлые гитарные рифы сменялись хриплым голосом, и этот голос был единственным, что отделяло его от тишины. От той тишины, которая сводила с ума.