Хроники перепутья
— Функциональность важнее поэзии! — отрезал Торвальд. — Смотри сюда. Видишь эти снаряды? Это не просто болты. Каждый из них содержит заряд алхимической смеси — моя собственная разработка, между прочим. Смесь реагирует на магию. Ты стреляешь в эльфа — ну, или в кого-то, кто использует заклинания, — снаряд попадает в цель и высвобождает облако особого газа. Газ этот связывает магические потоки. Проще говоря, после попадания эльф не может колдовать.
Альберик поднял бровь.
— Надолго?
— Зависит от дозы, — гном почесал бороду. — Один снаряд — на несколько минут. Три-четыре — на пару часов. Прямое попадание в сердце... ну, тут уже не до колдовства, сам понимаешь.
— А если эльф не колдует? Если он просто стоит с мечом?
— Тогда это просто арбалет, — Торвальд пожал плечами. — Убивает, как обычный арбалет. Но согласись, магистр: эльф без магии — это уже пол-эльфа. Они ведь всё делают через свои заклинания. Даже меч держат с помощью магии, я проверял.
Альберик задумался. Идея была хороша — слишком хороша, чтобы быть правдой. За двадцать три года войны никто не сумел создать оружие, способное нейтрализовать эльфийскую магию. Эльфы были сильны именно этим: их боевые заклинания могли обратить в бегство целый отряд, их иллюзии сбивали с толку опытных воинов, их защитные ауры делали их почти неуязвимыми для обычного оружия. Если «Плачегон» работал так, как утверждал гном, это могло изменить ход войны.
— Ты испытывал его? — спросил маг.
Торвальд замолчал. Потом подошёл к столу, взял один из светящихся снарядов и долго вертел его в пальцах.
— Испытывал, — сказал он наконец. — Один раз. На себе.
— На себе? — Альберик нахмурился.
— Я же не эльф, — гном криво усмехнулся. — Но у меня есть кое-какие артефакты. Амулеты. Защитные. До войны гномы торговали с эльфами, и кое-что осталось. Я нацепил амулет, который создаёт слабую магическую ауру, и выстрелил в себя из этого красавца.
— И?
— И три дня не мог поднять молот, — признался Торвальд. — Руки дрожали, голова гудела, все заклинания, даже самые простые бытовые, отказывались работать. Амулет потух и до сих пор не восстановился. Так что да, работает.
Альберик положил «Плачегон» обратно на бархатную подушку. Оружие было опасным — не только для эльфов, но и для любого, кто пользовался магией. Включая его самого.
— Ты понимаешь, что создал нечто, способное изменить правила войны? — спросил он тихо.
— Я создал нечто, способное закончить войну, — поправил гном. — Ты идёшь на переговоры с эльфами. И я очень надеюсь, что эти переговоры пройдут мирно. Но если нет... — он взял «Плачегон» и протянул его Альберику, — если нет, пусть у тебя будет преимущество.
Маг принял оружие. Взвесил в руке. Оно было лёгким, почти невесомым — гномья работа всегда отличалась точностью и изяществом, несмотря на грубость самих мастеров.
— Сколько ты успел сделать?
— Пять штук, — ответил Торвальд. — И по двадцать снарядов к каждому. Больше не успел — времени не было, да и материалы... сам понимаешь. Алхимическая смесь требует редких ингредиентов. Я потратил почти все свои запасы.
— Я оплачу, — сказал Альберик. — Из своего кармана. Назови цену.
Гном покачал головой.
— Не надо денег, магистр. Я делал это не ради золота. — Он помолчал, глядя куда-то в темноту, за пределы круга света от масляной лампы. — У меня была семья. Жена, двое сыновей. Они погибли при эльфийском рейде — том самом, что сжёг мою кузницу в предгорьях. Я не мстителен. Месть — плохое топливо для работы, от него только руки дрожат. Но если это оружие поможет остановить войну... значит, я сделал его не зря.
В кузнице повисла тишина. Где-то вдалеке, за стенами, слышался мерный стук молотов — подмастерья Торвальда продолжали работу, не подозревая, что их мастер только что вложил в руки мага судьбу целой войны.
— Ты пойдёшь с нами? — вдруг спросил Альберик.
Гном удивлённо поднял глаза.
— Куда? В долину Трёх Камней?
— Да. Принцесса собирает отряд. Торговец, воин, маг — и кузнец, который знает своё оружие лучше, чем кто-либо. Ты мог бы пригодиться.
Торвальд долго молчал. Потом медленно, словно пробуя слова на вкус, произнёс:
— Я не был на поле боя десять лет. С тех пор, как... с тех пор, как погибла моя семья. Я думал, что больше никогда не возьму в руки оружие.
— Ты только что создал оружие, — напомнил Альберик. — И вложил его в мои руки.
— Это другое.
— Ничего не другое. Ты уже на поле боя, Торвальд. Просто пока не осознал этого.
Гном вздохнул. Подошёл к столу, взял один из светящихся снарядов, повертел в пальцах. Синий свет отразился в его глазах, и на мгновение лицо его стало моложе — таким, каким оно было до войны, до потерь, до десяти лет одиночества в прокопчённой кузнице.
— Я пойду, — сказал он наконец. — Но не ради короны. И не ради принцессы, какой бы храброй она ни была. Я пойду ради того, чтобы увидеть, как моё оружие остановит войну. Или хотя бы попытается.
— Этого достаточно, — кивнул Альберик.
Он спрятал «Плачегон» в складках плаща — оружие было достаточно маленьким, чтобы не привлекать внимания, — и направился к выходу. У двери остановился.
— Торвальд.
— Да?
— Ты сказал, что назвал его «Плачегон». Но у хорошего оружия должно быть второе имя. Тайное. Которое знают только создатель и владелец.
Гном усмехнулся в бороду.
— Ты прав. Есть второе имя. Я назвал его «Надежда».
— Надежда?
— Ну да. Потому что если эта штука сработает, у нас у всех появится надежда. А если нет... — он развёл руками, — что ж, тогда надежды нет ни у кого.
Альберик кивнул и вышел в рассвет. За спиной у него осталась кузница, полная грохота и огня; впереди ждала дорога в долину Трёх Камней. В плаще его, рядом с посохом из морёного дуба, теперь лежало оружие, способное лишить эльфов магии. Оружие, которое гном, потерявший семью, назвал Надеждой.
Ирония этого названия не ускользнула от мага. Но, шагая по кривым улочкам Нижнего Горна, он думал о том, что ирония — возможно, единственное, что остаётся людям, гномам и всем прочим смертным, когда боги отворачиваются от них.
Вечером того же дня Торвальд закрыл кузницу на все засовы, собрал инструменты, надел дорожный плащ и отправился в цитадель — впервые за десять лет покидая свой район не ради закупки металла, а ради чего-то большего. Подмастерья смотрели ему вслед с удивлением: старый гном, который годами не выходил за пределы Нижнего Горна, вдруг запер кузницу и ушёл в ночь, оставив горн остывать.
А в покоях принцессы Илэйн, склонившись над картой долины Трёх Камней, Альберик разложил перед ней пять маленьких арбалетов. Снаряды светились в полумраке синими огоньками, похожими на светлячков.
— Что это? — спросила Илэйн, беря один из «Плачегонов» в руки.
— Наше преимущество, — ответил маг. — Или наша последняя надежда. Зависит от того, как пройдут переговоры.
Он рассказал ей о гноме, о кузнице, о снарядах, связывающих магию. Принцесса слушала молча, и лицо её становилось всё более задумчивым.
— Если эльфы узнают об этом оружии, — произнесла она наконец, — переговоры закончатся, не начавшись. Они сочтут это угрозой.
— Поэтому они не узнают, — сказал Альберик. — «Плачегоны» будут спрятаны. Мы применим их только в случае крайней необходимости.
— Крайней необходимости, — повторила Илэйн и покачала головой. — Знаете, магистр, я начинаю думать, что эта война — не просто столкновение армий. Это столкновение страхов. Мы боимся их магии — они боятся нашей стали. Мы создаём оружие против их магии — они создают что-то против нашей стали. И так до бесконечности.
— Именно поэтому кто-то должен разорвать круг, — напомнил Альберик её собственные слова. — Завтра мы выступаем. Спите, Ваше Высочество. Дорога будет долгой.
Он вышел, оставив принцессу в одиночестве. Пять синих огоньков мерцали на столе, отражаясь в её глазах. И где-то в глубине цитадели, в комнате без окон, король Эдрик Четвёртый всё ещё лежал в стазисе, и серебристое свечение окутывало его грудь, не давая сердцу остановиться окончательно.
Завтра они отправятся в долину Трёх Камней. Завтра начнётся новый виток войны — или её конец. А пока над городом плыла ночь, пахнущая гарью, полынью и отдалённым звоном кузнечных молотов.
Старый гном собирался в дорогу, и молот его, ещё не остывший, ждал своего часа.
Глава VIII. Дым над деревней
Дорога в долину Трёх Камней пролегала через земли, которые на картах, хранившихся в цитадели Каэр-Дуна, всё ещё значились как «королевские владения». В действительности же это была ничейная полоса — широкая, изъязвлённая старыми пожарищами равнина, на которой люди селились на свой страх и риск, не надеясь ни на корону, ни на богов, ни на удачу. Война обходила эти места стороной лишь потому, что брать здесь было нечего: ни богатых городов, ни стратегических переправ, ни плодородных полей. Только деревеньки, прилепившиеся к берегам пересохших ручьёв, точно ласточкины гнёзда к карнизу, — такие же хрупкие и такие же упрямые.
Отряд принцессы выступил на рассвете, как и было задумано. Пять всадников — Илэйн, Дариан, Альберик, Веньян и Торвальд — миновали городские ворота прежде, чем город проснулся, и направились на восток, в сторону линии фронта. Ехали молча: каждый понимал, что путешествие предстоит опасное, а исход его неясен никому, даже магу с посохом из морёного дуба.
Принцесса Илэйн держалась в седле прямо, как и подобает дочери короля, но Альберик замечал, как она то и дело касается рукой небольшого кожаного футляра, притороченного к поясу. Там лежал «Плачегон» — один из пяти, что передал ей маг накануне. Дариан ехал рядом с женой, и его парадный камзол сменился на дорожный дублет с металлическими вставками — не полноценный доспех, но достаточная защита от случайной стрелы. Меч его, тот самый, что был спрятан в тюке с шерстью, висел на боку в простых, но добротных ножнах. Веньян, торговец с перекрёстка трёх дорог, трясся на низкорослой лошадке, которую он арендовал в городской конюшне и с которой уже успел разругаться из-за норова. За спиной у него висел обещанный арбалет — маленький, но убедительный, как он сам выразился. Торвальд-гном ехал на пони — единственном животном, способном выдержать его вес, — и всю дорогу что-то бурчал про неудобное седло и «человеческую привычку всё делать неправильно».
К полудню они достигли деревни под названием Ржавый Луг.
Деревня была маленькой — два десятка домов, крытых соломой, часовня с покосившимся крестом, кузница (при виде которой Торвальд презрительно фыркнул) и трактир без вывески. В мирное время здесь, должно быть, кипела жизнь: Ржавый Луг стоял на перекрёстке двух старых торговых путей, и караваны частенько заворачивали сюда на ночлег. Но сейчас, в разгар войны, деревня выглядела вымершей. Ни дыма из труб, ни лая собак, ни детского смеха. Только ветер гонял по улице пыль вперемешку с сухой травой.
— Слишком тихо, — произнёс Дариан, сжимая поводья. — Для деревни такого размера — слишком тихо.
— Может, жители попрятались, — предположила Илэйн. — Увидели всадников и решили, что это рейд.
— Тогда они выставили бы дозорного, — возразил Альберик. — И дозорный уже окликнул бы нас. А здесь — ничего.
Он спешился и, опираясь на посох, медленно двинулся по главной улице. Остальные последовали за ним, ведя лошадей под уздцы. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в дальнем конце деревни скрипит незапертая дверь — ритмично, тоскливо, словно маятник.
Первое тело они нашли у колодца.
Это была женщина лет сорока, одетая в простое крестьянское платье. Она лежала ничком, раскинув руки, и в её спине, чуть ниже левой лопатки, торчала стрела с чёрным оперением. Лужа крови под телом уже запеклась, превратившись в тёмную корку, над которой лениво кружили мухи.
— Эльфийская, — коротко сказал Дариан, выдернув стрелу и осмотрев наконечник. — Узнаю работу. Тонкая кость, зазубрины только с одной стороны. Люди такими не пользуются.
— Свежая? — спросила Илэйн. Голос её звучал ровно, но лицо побледнело.
— День. Может, два.
Альберик молча двинулся дальше. Он уже понял, что они найдут в остальных домах, и не ошибся. Тела лежали повсюду: у порогов, в дверях, на огородах, где их застала смерть. Мужчины, женщины, старики — эльфийские стрелы не щадили никого. Лишь в одном из домов маг обнаружил выжившего — мальчика лет десяти, который забился в подпол и просидел там, судя по всему, целые сутки, не смея вылезти. Когда Альберик открыл люк, ребёнок зажмурился от света и закричал — тонко, отчаянно, как кричат зверьки, попавшие в капкан.
— Тихо, тихо, — Альберик опустился на колени и протянул мальчику руку. — Мы не враги. Мы из Каэр-Дуна. Солдаты... мы не солдаты, но мы поможем. Как тебя зовут?
Мальчик долго молчал, глядя на него огромными, запавшими от голода и страха глазами. Потом прошептал:
— Тим. Тимус. Сын мельника.
— Где твои родители, Тимус?
Ребёнок покачал головой. Губы его задрожали. Альберик всё понял без слов. Он поднял мальчика на руки — лёгкого, как пушинка, пропахшего землёй и сыростью — и вынес на улицу.
Тем временем Веньян и Торвальд обходили деревню в поисках выживших. Торговец, который ещё утром жаловался на неудобное седло, теперь двигался молча, с лицом, застывшим в каком-то неестественном, почти каменном спокойствии. Он видел смерть и раньше — на перекрёстке трёх дорог её всегда хватало, — но одно дело слышать о резне от проезжих купцов, и совсем другое — ступать по земле, пропитанной кровью тех, кто ещё вчера был жив.
Гном остановился у кузницы. Вернее, у того, что от неё осталось: дверь была сорвана с петель, горн разбит, инструменты разбросаны по земле. Рядом с наковальней лежал кузнец — мужчина огромного роста, с руками, покрытыми шрамами от ожогов. В одной руке он сжимал молот, в другой — пустоту. Его убили выстрелом в спину: он так и не успел обернуться к врагу.
Торвальд долго смотрел на мёртвого кузнеца. Потом опустился на одно колено, закрыл ему глаза и произнёс что-то на древнегномьем — гортанно, отрывисто. Молитву. Или проклятие. Или и то, и другое сразу.
— Здесь больше никого, — сказал Дариан, возвращаясь из дальнего конца деревни. — Я насчитал сорок два тела. Может быть, больше — в некоторых домах не смог войти, слишком сильный запах.
— Сорок два, — повторила Илэйн. — Сорок два подданных моего отца, которых больше нет.
Она стояла посреди улицы, выпрямившись во весь рост, и лицо её было белее мела. Альберик видел, как она сжимает кулаки — так, что костяшки побелели. Принцесса, потерявшая двух братьев на этой войне, теперь потеряла ещё сорок два человека, которых даже не знала по именам. Но они были её народом. И она была их будущей королевой.
— Это не случайный рейд, — произнёс Альберик, опуская мальчика на землю и набрасывая ему на плечи свой плащ. — Слишком чисто сработано. Никаких следов сопротивления. Никаких раненых эльфов. Они пришли, убили всех и ушли. Быстро, профессионально, без единой ошибки.
— Разве это не обычная тактика эльфов? — спросил Веньян. — Я слышал, они так воюют: налетают, жгут, исчезают.
— Обычная — да, — согласился Альберик. — Но обычно они атакуют военные объекты. Посты. Патрули. Обозы. Иногда — приграничные деревни, чтобы посеять панику. Но Ржавый Луг... — он обвёл рукой окрестности, — Ржавый Луг не имеет стратегического значения. Он просто стоит на пути к долине Трёх Камней.
— На пути к месту переговоров, — закончила Илэйн.
Повисла пауза. Все пятеро — маг, принцесса, воин, торговец и гном — стояли посреди мёртвой деревни и думали об одном и том же. Кто-то знал, что они едут в долину. Кто-то знал их маршрут. И этот кто-то — или что-то — оставлял за собой послание. Написанное на языке мёртвых тел и чёрных стрел.
— Это предупреждение, — сказал Дариан. — Эльфы дают понять: не лезьте. Не приближайтесь. Не пытайтесь договариваться.
— Или наоборот, — возразил Альберик. — Это попытка сорвать переговоры. Заставить нас обвинить эльфов в том, чего они, возможно, не совершали.
— Вы думаете, это не эльфы? — Илэйн удивлённо подняла брови. — Стрелы эльфийские. Почерк эльфийский. Кому ещё это может быть нужно?
— Есть те, кому не нужен мир, — тихо сказал маг. — И эти люди есть по обе стороны фронта. Ваш дядя, лорд Годрик, только и ждёт, чтобы вы оступились. А у эльфов наверняка есть свои лорды Годрики, которым война выгоднее мира.
Илэйн ничего не ответила. Она подошла к мальчику, который всё ещё дрожал, закутанный в плащ Альберика, и опустилась перед ним на корточки.
— Тимус, — сказала она мягко. — Ты видел тех, кто это сделал?
Ребёнок поднял на неё глаза. Он всё ещё молчал, но в глазах его, помимо страха, начало проступать что-то осмысленное — воспоминание, пробивавшееся сквозь пелену ужаса.
— Они... — прошептал он, — они были высокие. И светились. Немножко. Как луна. Но среди них был один... один не светился. Он говорил на нашем языке. Приказал им уходить, когда всё закончилось.
— Один не светился? — переспросил Альберик. — Ты уверен?
Мальчик кивнул.
— У него был шрам. Вот здесь. — Он провёл пальцем по левой щеке, от виска до угла рта. — И он сказал... он сказал что-то странное. Я не понял.
— Что именно?
— «Передайте принцессе, что это только начало». И они ушли.
Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелее, чем все предыдущие. Даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь. Илэйн медленно поднялась с корточек. Лицо её теперь не было бледным — оно было каменным.
— Послание для меня, — произнесла она. — Кто-то очень хочет, чтобы мы знали: за переговорами стоит нечто большее. Кто-то играет нами.
— И этот кто-то — не эльф, — добавил Альберик. — Или, по крайней мере, не обычный эльф. Человек среди эльфов. Среди светящихся. Человек со шрамом, который говорит на нашем языке и знает имя принцессы.
— Предатель? — спросил Дариан.
— Хуже, — Альберик задумчиво постучал посохом по земле. — Кукловод.
Они похоронили жителей Ржавого Луга на закате того же дня. Торвальд и Дариан копали могилы — одну большую, потому что на сорок две отдельных не хватило бы ни времени, ни сил. Веньян, превозмогая дрожь в руках, помогал переносить тела. Илэйн стояла у края ямы и читала отходную молитву — негромко, но твёрдо, как и подобает той, кто завтра может разделить участь этих людей. А маленький Тимус, завёрнутый в плащ мага, сидел на пороге часовни и смотрел в пустоту.
Когда могилу засыпали, а на вершину холмика водрузили грубо сколоченный крест, Альберик отвёл принцессу в сторону.
— Мы можем повернуть назад, — сказал он. — Это не трусость. Это благоразумие. Противник знает наш маршрут и оставляет послания из трупов. В долине нас может ждать засада.
— Я знаю, — ответила Илэйн. — И я не поверну. Если тот, кто это сделал, хочет запугать нас — он просчитался. Теперь я хочу встретиться с эльфами ещё больше, чем раньше. Потому что либо они замешаны в этом, либо им тоже угрожает опасность. И в том, и в другом случае переговоры необходимы.
Она повернулась к магу, и в её глазах горел тот самый холодный, расчётливый огонь, который он видел в день их разговора в покоях.
— Кроме того, у нас есть пять «Плачегонов», магистр. Пять штук. И гном, который знает их секрет. И торговец, которому эльфийки почему-то сохраняют жизнь. И муж, который готов умереть за меня. И вы. — Она вдруг улыбнулась — невесело, но искренне. — По-моему, мы не так уж и слабы.
Альберик покачал головой, но спорить не стал. Он слишком хорошо знал эту женщину, чтобы пытаться переубедить её, когда она приняла решение.
Ночью они разбили лагерь на окраине деревни, подальше от запаха гари и смерти. Костёр разожгли небольшой — ровно такой, чтобы согреться и не привлекать лишнего внимания. Торвальд чистил своё оружие, Веньян бездумно крутил в руках снаряды от «Плачегона», Дариан нёс первую стражу. А Альберик сидел у костра, положив посох на колени, и думал.
Человек со шрамом. Человек среди эльфов. Кукловод, который оставляет послания на языке мёртвых тел. Эта война, длившаяся двадцать три года, внезапно перестала быть просто войной. Она стала чьим-то замыслом. И разгадка этого замысла ждала их в долине Трёх Камней — или поджидала в засаде.
Где-то в темноте, за кругом света от костра, снова мелькнул запах полыни. Альберик поднял голову, вглядываясь в ночь, но ничего не увидел. Только звёзды, холодные и равнодушные, смотрели на них с высоты. И мальчик Тимус, проснувшись от ночного кошмара, всхлипывал во сне, прижимаясь к тёплому боку гномьего пони.
Завтра они продолжат путь. Завтра они узнают больше. А пока война спала, свернувшись клубком у костра, и ждала своего часа.
Глава IX. Врата из серебра и теней
Долина Трёх Камней открылась им на исходе третьего дня пути — внезапно и величественно, словно кто-то раздвинул холмы гигантской рукой, приглашая путников ступить на древнюю, пропитанную магией землю. Отряд остановился на гребне последнего перевала, и даже лошади, измученные долгой дорогой, замерли, почуяв неладное.
Долина лежала перед ними, залитая предзакатным солнцем, и была прекрасна той особой, тревожной красотой, какая свойственна местам, где когда-то случилось нечто великое — или ужасное. Три каменных исполина, давшие долине имя, возвышались в центре, образуя почти правильный треугольник. Они были стары — старше любого королевства, старше любой из известных войн, старше, возможно, даже самих эльфов, если верить легендам. Камни, сточенные ветрами и дождями до причудливых, почти живых форм, напоминали трёх склонившихся друг к другу великанов, застывших в безмолвном разговоре.
Между камнями, там, где когда-то стоял храм, которому поклонялись и люди, и эльфы, теперь простиралось поле, поросшее серебристой травой — той самой, что растёт только на земле, политой древней магией. Руины храма ещё угадывались: обломки колонн, оплетённые плющом, остатки алтаря, расколотого пополам, ступени, ведущие в никуда. Но главное, что приковало к себе взгляд Альберика, находилось прямо в центре треугольника, там, где пересекались невидимые линии силы, проведённые от каждого из трёх камней.
Врата.
Они мерцали в воздухе, сотканные из серебристого света и теней, — высокая, раза в три выше человеческого роста арка, внутри которой колыхалось нечто неопределимое, зыбкое, похожее на отражение в воде, потревоженной брошенным камнем. Края арки были покрыты рунами, но не теми, что использовали эльфы в своей магии, и не теми, что были известны людям. Это были знаки иного, более древнего языка — языка, на котором, если верить легендам, говорили боги до того, как покинули этот мир.
— Мать-прародительница, — выдохнул Торвальд, и в голосе его не было обычной ворчливости — только благоговейный ужас. — Это же... это же Предвечные Врата. Я думал, они существуют только в легендах.