Галактика Андромея. Улвий Лимус: Темнейший век
— Судьба каждого из нас, бремя, которое мы несем с честью и гордостью, Улвий. Не будь мы такими, то никогда бы не стали возвышающимися над обычным людом ангелами! — восторженно воскликнул Клиций.
— Спорить с вами не стану: я не легионер.
— И слава Свободе — мрачно произнёс Улвий.
Улвий и Катрина шли уже без Клиция, минуя однотипные коридоры крейсера, иногда давящие на разум своей серостью, от которой становились словно бесконечными. Сержант чувствовал, что на самом деле устал, но продолжал выглядеть достаточно бодро.
Вокруг сверхчеловеческого воина и обычной человеческой женщины царило спокойное безмолвие. Вдруг, у владычицы корабля родился вопрос — она пять лет служит вместе с легионерами IX легиона и хорошо знает Улвия, но не знает, какой была его жизнь до того, как он стал ангелом Свободы. Этот вопрос долго мучал Катрину, посчитавшей его неуместным и неэтичным, но настолько был велик её девичий интерес, что она не удержалась и задала его.
— Знаешь, Улвий, спустя столько времени у меня появилась мысль, — начала капитан, посмотрев на своего спутника, — я никогда не задавалась этим вопросом, но почему ты стал легионером?
— Вас это правда интересует? — вопрос заставил сержанта удивиться — он его не ожидал.
— Понимаю, это могло прозвучать неэтично, так что можешь не отвечать, — как будто виновато произнесла Катрина.
— Я стал легионером, чтобы выжить, и стать кем-то бо́льшим, чем был тогда, — честно признался легионер.
— Как это? — удивленно спросила она.
— Я родился на планете Катахариус, мире, который из лап ксеноидов отвоевали воины IX легиона много десятилетий назад, принеся доминацию человечества и свет самой Свободы. Но планета страдала, гнила от множества проблем и от бедности. Говоря о бедности, я имею в виду не только финансовое положение, но и моё отношение к людям Катахариуса.
Например, моя мать умерла так неожиданно от болезни, когда я был совсем мал, что не помню не то что её лица, а даже её образа. Всё, что я о ней помню — это её нежный голос и колыбельную, которую она мне пела. — Эти воспоминания приносили легионеру боль, он помрачнел, но в какой-то момент задумался, похоже, пытаясь что-то вспомнить. — Колыбельную я запомнил надолго, наверное, запомнил на всю жизнь. Она, как клеймо, отпечаталась в моей голове. И таковы были судьбы многих жителей мира.
— Я соболезную твоей утрате. Прошу прощения, я не знала. — Лицо девушки тоже помрачнело. Она видела боль Лимуса, поэтому не настаивала на продолжении.
— Не стоит, это лишь прошлое, ныне не играющее никакого значения, ведь сейчас я ангел Её, — гордо произнес Улвий, разбивая цепями долга и службы мрак воспоминаний. — Меня воспитали отец и старшая сестра. Похвастаться хорошей жизнью мы не могли, ведь денег и еды не всегда хватало. Отец хотел, чтобы я, как и он, стал обычным рабочим местного завода, а потому очень злился, если я говорил, что хочу стать кем-то другим.
Однако через некоторое время денег стало совершенно не хватать на еду и жильё, так как мой родитель начал выпивать из-за стресса, хотя не знаю настоящей причины его проблем, многое из моей памяти о прошлой жизни как будто постепенно стирается после становления легионером. Так что если говорить без всякого поэтизма, то сестра заменила мне мать. — Лимус сделал небольшую паузу и посмотрел на стоявший на пьедестале бюст одного из героев Черной Стражи. Сержант приложил ладонь к основанию, посмотрев на лицо скульптуры. — Чтобы добыть пропитание я вошёл в компанию таких же отроков, и мы начали красть еду на рынках, магазинах и где только могли. Отец узнал о том, чем я занимаюсь, и в порыве гнева прогнал меня на улицу. Что ж, питаться пришлось помоями и жить под открытым небом.
Но спасение ко мне пришло откуда я не ждал. Каждый из нас слышал истории об ангелах человечества, сражающихся за лучшее будущее всей нашей расы, и каждый из нас мечтал в детстве отдать обычную жизнь на наковальню Объединения.
На планете объявили набор рекрутов. Восхищающийся доблестью и подвигами черных стражей и желавший получить крышу над головой и еду, я увидел, как легионеры маршируют по главной улице прекрасным строем, поднимая знамена, а девушки из Астра Легио Хорум распевали ангельские песни.
Все кричали, все прыгали, пытаясь сделать так, чтобы их заметили. Но я, я вышел вперёд, толкнув другого паренька с большой грубостью в толпу, в грязь. Этого оказалось достаточно, чтобы меня заметили те, кто ныне являются моими командирами и наставниками: капитан Тарон и капеллан Асмоний. Я как сейчас помню исходившие от них величие, свет и, одновременно, жестокость.
Они спросили, как меня зовут, а затем капитан Дувалор предложил Сэкрему взять меня на испытание в ряды рекрутов. Несмотря на легкий протест капеллана, считавшего меня слабым, я всё равно попал на испытание, — с небольшой горечью и гордой ностальгией рассказывал Улвий, вспоминая отдалённые моменты из своей жизни, случившееся около восьмидесяти шести лет назад, — Эти испытания были чем-то необычным.
Мне понравилось, ведь я ощутил, что могу стать чем-то большим, чем просто оборванцем с улицы. Мне нравилась перспектива становления заступником Империи Свободы. Но испытания воспитывали во мне жестокость, равнодушие, железную дисциплину, а под конец испытаний и обучения нас резко стали перестраивать, прививая рыцарское братство, проверяя нашу адаптивность.
— А что было на тех испытаниях? — с неким трепетом спросила Катрина, чувствуя, как дрожь страшного предвкушения разносится по её телу. Она пять лет служит с чёрными стражами и достаточно изучила их культуру и историю, но услышать действительность из уст того, кто самолично прошёл всё это, было куда интереснее.
— Что там было? Поначалу это были жесткие спортивные эстафеты и упражнения, которые многие спокойной преодолевали, но затем нам дали задачу сразиться с огромными катахарийскими пауками, высотой с меня без брони. И лишь объединившись в команду у нас получилось убить одного паука, но вскоре были выпущены ещё три. Часть из нас погибла, а я смог выжить, как и некоторые другие. Сутью этого испытания было отсеять слабых, научить нас работать в команде и принести понимание того, что служение человечеству нередко оборачивается смертью.
Однажды нас всех забросили в заснеженные лесистые горы и заставили выживать неделю, не выдав ничего кроме легкой теплой одежды. Нас вновь проверяли на работу в команде и на способности переносить экстремальные условия не столько физически, сколько психологически.
Если говорить о телесных стимуляциях, то для нас обычным делом были удары электрохлыстом по спине, ногам и рукам, а также моменты недоедания или недосыпа. Нас ломали, владычица корабля, но это делалось не из бесчеловечности наших наставников, а по причине того, что ужасы галактики безграничны, и никто не знает, с чем ты столкнешься в любой момент.
Но особенно хорошо я помню самое последнее рекрутское испытание: оставшихся кандидатов разделили на пары и, не выдавая никакого другого оружия, кроме падающих со смотровых площадок деревянных посохов или мечей, заставили убивать друг друга. Я помню своё удивление, когда услышал приказ убить того, с кем был объединён в пару и с кем прошёл столько испытаний. Что ж, я сделал это, и до сих пор помню как.
— Неужели это правда? Вы убивали друг друга? — рассказ сержанта заставил Катрину очень сильно удивиться, она и представить не могла, чтобы будущих неофитов заставили бы убивать друг друга после того, что они прошли вместе. — Но я не могу понять, неужели такая практика происходит во всем легионе? Это же расточительство человеческих жизней!
— Такой жесткий отбор происходит лишь в пятнадцати Великих ротах, в число которых входит и Тринадцатая. Это обусловлено тем, что изначальные, рыцарские пятнадцать рот исключительно опытные, старые и способные выполнять самые тяжелые задания. — Улвий выдержал небольшую паузу. — Однако, на самом деле, спустя столько лет это стало всего лишь традицией, полагающей, что в Великие роты должны попасть только сильнейшие. Это может показаться неподготовленному человеческому уму аморальным. Но если бы люди знали все ужасы, с которыми мы столкнулись и до сих сталкиваемся во мраке космоса, они бы сами отдали не пять, не десять, а сотню и тысячи своих сыновей.
— Но как же так? Каждая человеческая жизнь важна, и какую бы цель вы не преследовали, служа Свободе, вы обязаны сохранять нравственность!
— Слабым нет места в легионе, флот-капитан, и вы должны понять, что в наших реалиях нет места понятиям добра и зла, — сделал жесткое, но вполне правдивое замечание сержант. — Черная Стража не то место, где можно показывать слабость. Мы существуем ради защиты и объединения человечества, даже несмотря на собственные конфликты и сомнения, потому что служим цели выше нас самих.
— И тебя это устраивает?
— Я не могу дать ответа на этот вопрос. Меня не устраивает столь холодное отношение к человеческим жизням, хотя, быть может, это и есть цена, которую платит человечество за то, чтобы быть защищённым.
— Неужто власть не интересуется тем, что происходит в легионах? — несколько наивно спросила девушка.
— Мы обладаем легионной хартией, предоставляющей каждому легиону иметь во владении звездные системы и обладать полной в них властью. С другой стороны, за последние сто лет пропасть между армиями Великого Объединения и руководством Империи увеличилась настолько, что, по крайней мере, наш легион закрылся, неизменно следуя догмам холодной жестокости и цинизма.
— Не думаешь ли ты, что причинами этому послужили как раз ваши предрассудки по идеологической самоотверженной борьбе за Свободу и человечество, культы выносливости и строгости, а также ваше жестокое воспитание, подавляющее человечность? Может, всё это повлияло на то, что легион впал в духовную отчуждённость?
— Смело это говорить в лицо чёрному стражу.
Улвий помрачнел, устремив на владычицу корабля испепеляющий душу взор. Девушка мгновенно поняла, что позволила себе недопустимое высказывание. Катрина побледнела, а её сердце бешено забилось от тревоги.
— Именно поэтому мы сочли вашу кандидатуру самой лучшей, навис-капитан. Ваше бесстрашие то, что нужно легиону. Но я понимаю вас. Похоже, вы хотели сказать, что нашими пороками могут являться непоколебимая жестокость и расчёт на победу любой ценой. Да, возможно, мы действительно перегибаем палку, но именно чёрные стражи веками стойко переносят все ужасы и невзгоды, ни разу не нарушив заветов своего первого прайма.
— Ты так многое понимаешь. Но ты одновременно против и за, — задумчиво произнесла Катрина, ощутив резко нахлынувшее облегчение.
— Я могу казаться категоричным, это так. Могу, быть может, будто противоречить себе, но таков наш мир, владычица корабля. Он слишком многогранен и неординарен, слишком хаотичен, и, чтобы сдержать это, необходимо порой прибегать к радикальным методам.
— Звучит мудро, Улвий.
— Возможно, — сухо ответил Лимус. — Легионеру не нужно много времени, чтобы осознать это, из-за чего многие в моём возрасте уже считаются достаточно сильными и, наверное, мудрыми.
— Сколько же тебе тогда лет? — заинтересованно спросила она.
— Мой возраст составляет полными сто пять лет.
— Сто пять лет? — удивленно переспросила владычица корабля.
— Это вполне стандартный возраст для легионера. Век жизни, восемьдесят лет службы, которая закончится лишь в смерти.
— По сравнению с обычными людьми это действительно много!
— Не смею не согласиться. Однако более опытные заступники нашей расы имеют возраст двести или триста лет, как капитан Тарон, чей возраст оценивается в двести пятьдесят семь лет, если дата его рождения точна.
— Как я понимаю, легионер, чей возраст превышает двух веков, считается в некотором роде долгожителем? — на лице Катрины появилась легкая улыбка.
— Да. К сожалению, в нашем легионе ныне долгожители стали редкостью, поскольку Центральное командование отправляет нас на осадные задания, в которых мы часто увязаем. Однако самым старым ныне живущим легионерам, начавшим свой путь с последних этапов Объединительных Войн и сражающихся по нынешнее время, больше шести сотен стандартных лет. Они живая история!
— Шестьсот лет Я не представляю, какого и как это. Восхитительно! Нам, обычным людям, тяжело вообразить хотя бы пятьдесят лет, не то чтобы сто, но тут, тут всё иначе. С другой стороны, как же им может быть тяжело нести бремя времён?
— Да, но ты не замечаешь, как проходит это время, ведь вся твоя жизнь — вечная война. В твоей жизни нет ничего, кроме вечной войны, но ты привыкаешь к этому, и это становится чем-то обыденным, твоим долгом и твоей честью. Твоя жизнь станет отражением твоего ответа Свободе на смертном одре, — Улвий говорил уверенно, без сомнения, без тьмы, но Катрина улавливала практически незаметные ноты, похожие на сомнение.
— Признаться честно, я не завидую вашей жизни.
— После перестройки организма и психики для нас это становится нашей природой, но каждый всё равно справляется с этим по-своему. Кто-то даже получает удовольствие. — На уставшем лице сержанта сверкнула мягкая улыбка, под которой скрывалось что-то мрачное, что-то такое, что Катрина не могла прочесть.
— Получают удовольствие от войны?
— Да, мы ведь созданы для этого, и некоторые адаптируются настолько, что начинают получать удовольствие от убийств, бойни, а звуки войны для них стали музыкой, некой симфонией.
— Это ужасно с точки зрения человеческой морали, — растерянно произнесла Катрина.
— Как я и говорил, люди привыкли делить всё на добро и зло, но многим пора уяснить, что их не существует, потому что того требует высшая цель, достижение которой приведет нас к великому будущему, — Улвий сделал небольшую паузу. — Вот наша реальность.
Прошло больше половины суток. Пройдя часовой сеанс медитации, Улвий вновь надел свои доспехи, которые к этому времени очистили от сажи, пыли и засохшей вражеской крови. Сержант шагал своими силовыми сабатонами по металлическому полу, издавая глухой грохот. Его сопровождали крохотные по сравнению с ним три представительницы Астра Легио Хорум[26], держащие кадила и серебряных орлов на цепях, позволяя другим понять, что сейчас они выполняют поручение.
Коридор постепенно обрастал священными реликвиями, статуями и украшениями, пока Улвий и его спутницы вовсе не дошли до роскошных дверей Покойных палат. По обе стороны массивных дверей, украшенных серебряными и бриллиантовыми ветвями, окрылявшими большой кипенно-белый жадеитовый череп, под которым расположилась освещенная голубыми светодиодами надпись: «In vistu defraie absolvu serverus pro legionary«In vistu defraie absolvu serverus pro legionary»[27], опустили головы две статуи легионеров Черной Стражи, опирающиеся на мечи, направленные острием в беломраморные пьедесталы, возвышаясь над всеми, кто подходил к месту временного упокоя павших.
Подойдя к биометрической панели управления дверьми, Улвий приложил ладонь к сетчатому экрану, издавшему мурчащее жужжание, соприкоснувшись с перчаткой. Несколько мгновений и двери медленно открылись под аккомпанемент грубого грохота.
— Милорд, разрешите задать вопрос, — прервала молчание главная из служительниц, Хельга, чьи ярко-пшеничные волосы блестели на падающем на них свету.
— Я слушаю, — одобрительно произнёс Улвий, глянув в её пресиние глаза, сиявшие чувством долга и сестринским теплом.
— Почему вы решили посетить палаты раньше основной церемонии прощания? — спросила Хельга.
— Это, сестра, моя личная дань памяти. Я прослужил с ними всё время, что являюсь частью легиона, и потому обязан лично проводить в последний путь тех, кто на протяжении восьми десятилетий защищал мои тело и душу, — без строгости, спокойно объяснил сержант.
— Воистину легионерское братство сильно, — сказала девушка, преклонив голову.
— Да. Легионеры одного легиона скреплены не только общими клятвами, а кровью и ответственностью, предназначением и идеалами. Наше братство является фундаментальным явлением для каждого воинства Галактио Легионос, и тем мы духовно отличаемся от всех иных.
— Это ведь к лучшему, потому что именно вы стоите в авангарде Великого объединения.
— Возможно, но не значит ли это создание некой пропасти между легионерами и остальным человечеством?
Все зашли в кубическое помещение, усеянное колоннами, пилястрами и арками в готическом стиле. С потолка свисали огромные люстры, чьи лампы были максимально приближены к горящим свечам. Стены и потолок были в темных, даже черных тонах, в то время как пол и колонны с арками были окрашены в бежевый, близкий к цвету слоновой кости. На другом конце зала стоял скромный серебряный амвон с вытянутой вверх готической аркой, с подвешенными фонарями со светящимися внутри, будто бриллиантовыми, лампами. Из центральной арки выходили два трубообразных кадила, из которых шел приятный запах масляных благовоний. Главное строение амвона заключало фреску, на которой был изображен гениальный Вальт Нарро, держащий скипетр с крылатым черепом на конце. Остальные, боковые сооружения так же держали в себе фрески, изображающие уже великих праймов Вальдемара Велитария и Гримальда Кауруса, каждый из которых опирался на силовой меч, направленный к пьедесталу.
Перед алтарем, заставленным настоящими восковыми свечами, в могильной тишине стояли саркофаги. Все они выделялись барельефами с высеченными на них древними рыцарскими легендами и мифами античных Имериуса и Фибауса. Они сразу ударили в глаза Улвию, ведь были покрыты красным сукном, а поверх, на толстых ножках, стояли высокие серебряные жаровни, наполненные особыми кусками углеродистых осадочных пород, покрытыми слоем масла для розжига. Сержант подошёл к надгробию брата Негаса, недавно павшего на «Царе Лесов».
Служительницы Астра Легио Хорум легкими шажками подошли к специальной стойке с факелами, взяли один и поднесли его сержанту Лимусу, преклоняя головы. Взяв в руку факел, Улвий посмотрел на яркий огонь. Глядеть на огонь было удовольствием, особенно смотреть, как языки пламени поглощают предметы, превращая их в нечто обугленное, уничтоженное. Черный страж лишь раз использовал огнемет, и это было прекрасно. Такого необычного удовольствия он никогда ещё не получал.
Рассматривая факел, Улвий в итоге задумался. Сколько его братьев пало за всё время, сколько славных жизней покинули этот свет, отдав себя смерти во имя Свободы и человечества. Он ощущал некую печаль от новых утрат, он постоянно борется с генетическим равнодушием черных стражей к потерям и эмоциям в своем разуме, но каждый раз генетические особенности пытаются одержать верх.
Внезапно, девы, облаченные в чистейшие белые мантии с золотыми венцами на голове, запели своими нежными голосами, заставив на мгновение легионера дрогнуть. Их голос был прекрасен. Эта песня, эта тонкость чувств и эмоций и изящность были прекрасны. Их песнь эхом расходилась по пустому залу, их белоснежная кожа сияла на свету ламп, а светлые волосы блестели точно звезды на небе. Улвий всегда наслаждался не только их невинным ангельским видом, но и их голосом, который играет не мало важную роль в наборе в Астра Легио Хорум.
Сделав глубокий вдох, а затем и выдох, сержант Лимус поджёг жаровни сначала на одном надгробии, затем на втором, а после и на третьем. Это всё сопровождалось прекрасным пением, трогавшим сердце черного стража чуть ли не до слезы. Он посмотрел на величавую статую грозного, но славного первого прайма Черной Стражи, Вальта Нарро.
— Пусть Свобода обнимет крыльями орла ваши души. Freedas aulus[28], — шепотом произнёс сержант, окинув взглядом надгробия братьев.
Служительницы Хора постепенно затихали, пока их песнь вовсе не растворилась в мрачном молчании. Именно в этот момент в зал осторожно зашёл инициат Хальг. Активировав двери и оказавшись внутри Палат, он увидел проводимый обряд, поэтому остановился, стараясь не нарушать тишины момента.
— Примите мои соболезнования, милорд, — тихо произнесла Хельга.
— Спасибо. Благодарю вас за оказанную услугу. Можете быть свободны. — В знак своей благодарности легионер преклонил голову.
Хельга невольно улыбнулась Улвию, ведь редко когда легионер склоняет голову перед смертными. Лимус всегда нравился ей больше всех благодаря своей близости к обычным людям.
Служительницы Астра Легио Хорум неспешно покинули Палаты, низко поклонившись Хальгу, увидев его.
Инициат медленно, с почтением подошёл к сержанту Лимусу и ударом кулака по груди отсалютовал ему.
— Разрешите обратиться, господин-сержант! — официальным тоном произнёс Хальг, смирно встав.
— Разрешаю, брат инициат. — Нота грусти и размышлений Улвия испарилась в мгновении, стоило сержанту услышать голос молодого воина.
— Я хотел бы поблагодарить вас за то, что спасли меня, — произнес Хальг, бросив короткий взгляд на горящие жаровни.
— Я же сказал тебе тогда — это мой долг, — ответил Улвий, посмотрев инициату в глаза. — Как твоя рана?
— Лазаретан сказал, что через полторы недели её уже не будет, только серый шрам.
— Это хорошо, — произнёс Улвий, — брат Рекан профессионал своего дела.
— Согласен. — Хальг немного замешкал, он явно нервничал. — Прошу, примите это как мою благодарность.
Хальг снял с бедра реликвийный тальт-пистолет, который был изящно украшен серебряными узорами в виде крыльев и веток деревьев, с двумя античными мифологическими героями Имериуса, что держали щиты и копья подобно спартанцам. Сразу стало ясно, что это реликвия роты, дарованная Хальгу ныне мертвым сержантом Кератом. От увиденного сержант был охвачен удивлением — ему оказали одну из высших благодарностей. Хальг встал на одно колено и соединил ладони, в которых и лежал этот легендарный пистолет.
— Хальг, — тихо произнёс сержант, ощущая необычное чувство, будто в его горле образовался небольшой комок, не позволяющий ничего сказать, — я не могу это принять, это твоя реликвия, дар.
— Нет, господин. Я прошу вас принять то, что перешло ко мне. Вы спасли мою жизнь, так пусть он однажды спасёт вашу.
— Что ж, я с честью принимаю твой дар и твою благодарность, Хальг, — торжественно произнёс Улвий, взяв в руки реликвийный тальт-пистолет. — А теперь встань. — Хальг послушался, встав на ноги, довольный тем, что его спаситель принял дар, который сам он когда-то получил от ныне покойного наставника. — Это оружие я буду всегда держать при себе.
— Благодарю вас, господин-сержант! — радостно произнёс инициат.
Улвий чувствовал искреннюю радость молодого воина. Он сам понимает, каково инициату видеть согласие старшего — в каком-то роде это даёт юному легионеру осознание, что он делает всё правильно, и служит необходимым для него одобрением.
— Благодарить здесь не за что, я исполнял свой братский долг — помогать своим братьям во имя человечества и легиона. Это истина, которая должна быть кредо каждого ангела Свободы.
— Вы так мудры, господин.
— Мудр? Возможно, друг мой, но до мудрого легионера мне ещё многому нужно научиться. — Улвий немного улыбнулся, хоть этого и не было видно из-за шлема.
— Правда? Мне многие говорили, что вы мудры и гуманны, что делает вас и сильным, и слабым одновременно. Но как одна и та же черта может быть и сильной, и слабой стороной одного человека?
— Человечность даёт человеку сил в нужную минуту, но в иные — может заставить совершать необдуманные действия. Однако, что ж, не удивлен, что обо мне так говорят.
— Не удивлены? Почему же? — наивно спрашивал Хальг.
— Ты знаешь, что наш легион действует по своим, особенным доктринам и принципам. Нашему легиону чужды милосердие и гуманность, а нашим воинам, возможно, это мешает выполнять поставленные задачи, — ответил сержант, — а свои задачи мы выполняем во имя человечества и Свободы, всё ради светлого будущего для нашей расы. В свою же очередь, моим пороком порой выступает эта самая человечность. Как бы с этим не борешься, ты не сможешь подавить то, что столпами вложено в тебя.
— Капелланы нам говорили, что всё ради человечества, и наша жизнь принадлежит Империи, а служим мы во имя Свободы и превосходства человечества, — произнёс Хальг, внимательно слушая сержанта.
— Верно. Эти слова ты должен помнить всегда. Это наше вечное кредо, друг мой.
— Неужто всё, что говорят капелланы — истина?
— Скорее да, чем нет.
— Почему же? — с интересом спросил Хальг.
— Они говорят, что мы ведомы Свободой и высшей целью, но, Хальг, всегда помни, что твой выбор всегда за тобой и только ты властен над собой. Никакое оправдание или отговорка не снимают с тебя ответственности за содеянное.
Инициат промолчал, обдумывая услышанное.
— А мысль, что же насчет мысли?
— В бою мы особо не мыслим: нам это не нужно, ведь главная наша цель — это в пылу сражения выполнить задачу. Мы легионеры, и для нас нет ничего кроме войны. Но без мысли мы станем животными с низменными целями. С мыслью необходимо быть осторожным — она может родить желание, а желание рождает жажду, которая порождает безумие. Но есть лишь одна истинно верная правда, аксиома нашей жизни: наша жизнь — это война.