Небыль: давно и неправда

С перекошенной и перепуганной ухмылкой стоял внизу летавец, весь серый от опавшего на него дождя древесной золы, и любовался аккуратным, маленьким, но веселым костерком, с резвым аппетитом поглощающим трещащий хворост. К тому же куча вдвойне уменьшилась: половину натасканного расщепил в себе бесследно исчезнувший в воздухе столб.

Летавец сделал пару шагов к костерку, опасаясь, не выкинул бы тот еще чего, но огонь показался ему вполне мирным. Он подошел еще ближе, протянул на пробу руку, подождал и уселся на корточках рядом, вертя в руках чудесный камень.

Да-а… мощная, однако, вещица!

«Не привлечь бы кого лишнего…» – подумал он с опаской, вспоминая встречу у реки.

И вот, не прогадал. Привлек.

В чащобе послышался треск и ровный топот. Причем с нескольких сторон.

Летавец вскочил, выхватив из огня горящую ветвь, и вгляделся в синеватый мрак впереди. Там, меж деревьев, неслась приземистая, почти круглая тень с небольшим горбом посередине. Несмотря на явную массивность, существо во мгле бежало быстро и уверенно, ловко огибая деревья и шумно сминая небольшие кустарнички, попадающиеся на пути. Заметив стоящего в полный рост летавца, горбик на спине существа вдруг издал звонкий, улюлюкающий клич, чем-то напоминающий крик человека, и в темноте махнула маленькая, будто детская рука.

Человек замер в недоумении, но тут из-за спины донесся ответный клич.

Совсем рядом.

Летавец одним движением развернулся и чуть не упал от неожиданности.

Прямо на него неслась такая же клиновидная тень с четырьмя мелкими блестящими точками двумя побольше – внизу, двумя поменьше – на горбике.

Увидев, что человек развернулся, тень резко затормозила и встала в нескольких шагах от него. Летавец даже почувствовал накатившую на него воздушную волну, вызванную быстрым торможением нападающего, недовольно фыркающего и перебирающего копытами по лесной подстилке в трех-четырех метрах от него. Впрочем, его уже можно было разглядеть в свете костра: вытянутая морда с крупным черным пятаком, два больших желтоватых клыка по ее бокам, злобные маленькие глазки, щетина.

«Кабан», – смекнул летавец, рассмотрев стоявшее в темноте животное, встряхивающее острыми ушами и недовольно поводящее головой, видя в руках человека факел.

Да, не будь у летавца горящей ветви, зверь налетел бы на него с разгону и либо насадил на клыки, либо поддал мордой и закинул прямиком в костер. Благо, летавец вовремя успел повернуться к противнику.

Но не так необычайна встреча в ночном лесу с диким кабаном, это дело не столь уж редкое, как столкновение с кабаном ездовым. А тем более с его всадником.

Морда зверя была оплетена простенькой паутиной кожаных и берестяных ремней наподобие конской уздечки. В том едва заметном месте, где крепкая и короткая кабанья шея переходила в мощное тело, было небольшое плетеное седло, в котором сидело необыкновенное существо. Оно было небольшого роста, по колено летавцу, с маленькими глазами-бусинками, носом с горбинкой и растопыренными розовыми ушами, в общем-то человеческими, но заостренными. Поверх мохнатого тельца была накинута одежка из мха, включавшая в себя даже небольшой капюшон. Создание было настроено явно недружелюбно и угрюмо глядело на человека своими мелкими, светящимися во тьме глазками.

Оно что-то выкрикнуло, и ему вторили несколько точно таких же голосов. Летавец обернулся и тут же заметил еще одного ездового кабана, подкрадывающегося к нему с левого бока и уже приоткрывшего пасть, чтобы в этот самый бок вцепиться.

– Ага! – воскликнул человек и пронес горящую ветку у самого свиного рыла.

Кабан взвизгнул, отступил.

Вокруг раздавался тихий шепот. Летавец осторожно оглянулся и увидел, что его костер окружили немногим меньше десяти кабаньих наездников.

Все из них крепко сидели на своих приземистых скакунах и неподвижным, светящимся взглядом смотрели прямо на летавца.

– Кто вы? – выкрикнул он, оглядывая диковинное окружение.

Существа ничего не ответили, лишь некоторые свиньи раздраженно попятились от громкого выкрика.

– Кто вы?! – вновь безуспешно вопросил он, поспешно добавив: – Я пойду!

Он приглядел небольшой проем между двумя всадниками, стоящими прямо перед ним, и спокойным ровным шагом направился туда. Однако карлики едва заметно дернули за уздцы, и вепри встали почти что бок о бок, грозно наклонив свои клыкастые морды, угрожающе засопели.

Летавец растерянно смотрел на существ, неизвестно чего хотящих от него, и уже думал в отчаянии броситься на них с огнем…

А там будь что будет! Но…

– Сю-да! – воскликнул голос, похожий ни то на бас, ни то на пищание.

Это слово летавец знал. Оно являлось вполне человеческим, хоть и было произнесено с ударением на первый слог.

Он оглянулся и увидел воскликнувшего. Это было одно из этих созданий, явно мужского пола. От прочих оно отличалось лишь наличием короткой седой бороды, а также мохнатыми белыми бровями, похожими на маленькие сугробы. Выделялся и его ездовой зверь: то был старый могучий секач с густой гривой, мощными бивнями и парой больших шрамов на морде, говорящих о славных былых сражениях с другими кабанами и прочими зверьми.

– Сюда! – настойчиво повторил важный карлик и легонько стукнул о землю завитым посошком, сделанным из ветви какого-то диковинного дерева.

Делать нечего. Летавец повиновался, переложил камень в правую руку и правым же боком повернулся к костру. Левую руку, где теперь была горящая ветка, он отвел в сторону окруживших его существ. Кабаны недовольно фыркнули, и в свете огня заблестели их оскаленные пасти и мокрые пятаки, а наездники лишь слегка дернули уздцы, отводя своих скакунов назад. Сделав это, следуя примеру своего предводителя, они покинули седла и встали рядом с кабанами. Каждый из них держал в лапе по небольшому, но очень крепкому и острому копью, более походящему на маленькую сулицу или уж слишком громадный дротик. Их небольшие, словно старческие лица, чем-то напоминающие мордочки грызунов, имели одинаковое холодно-каменное выражение. Опасливо и строго глядели из-под низких сморщенных лбов глазки-бусинки, крепко сжимали древки копий мозолистые мохнатые лапки. Казалось, сделай летавец лишь неверный шаг в сторону, поднеси слишком близко факел, мигом ринутся в атаку, попутно подстегнув по щетинистым бокам своих кабанов, и уж верно ничем не уступят им в ярости.

Все они сдерживали боевое спокойствие. Лишь один, самый юный, еще детеныш, никак не мог смирить свой воинственный дух. Скаля острые мелкие зубы, прижимая ушки к голове и хищно щуря глаза, звереныш рвался в бой на человека, размахивая громадным листом лопуха, чуть ли не превышающим его собственные размеры. Завидев врага, он злобно и пронзительно заверещал и попытался кинуться, но его мигом одернула цепкая лапа карлика-отца, с суровым видом стоявшего позади беснующегося чада. Летавец на то не обиделся, даже захотел рассмеяться, но не сделал этого, а лишь весело усмехнулся и даже подмигнул пушистому драчуну.

Вот еще два шага – и летавец оказался перед старейшиной этих существ.

В свете костра на сморщенном лице карлика, вокруг крупного горбатого носа и поблекших уставших глаз, виделись то ли колдовские рисунки, то ли боевая раскраска.

Существо отпустило уздцы секача, и тот слегка посторонился, отступая перед человеком. Летавец встал рядом с подозвавшим его вождем, и предводитель лесного народца протянул ему маленькую морщинистую лапку. Человек ответно протянул свою длань и дал обхватить пару перстов. Потянув за пальцы, старый карлик повлек летавца за собой, стараясь семенить побыстрее, поскольку каждый шаг человека покрывал несколько его.

Они направились к могучему дубу, что стоял в центре поляны. Дуб был огромен – в несколько обхватов, а кора его на вид была прочна как сталь. Аки змеи впивались в почву его толстые спутанные корни и выдерни их достигли бы у поверхности, должно быть, такой длины, что могли бы питаться соком из самого центра земли. Не уступала ничуть и раскидистая крона лесного великана: многочисленные ветви могли бы вместить в себе тысячи птичьих гнезд, служа домом даже самой Стратим-птице, а то и вовсе быть прямой лестницей в Ирий.

Может, оно так и было, а быть может, так токмо казалось.

Одно было ясно: несмотря на то, что костер находился практически под дубом, и огненный столб вставал аккурат под его могучей кроной, ни один листочек, ни одна веточка или сучок не обгорели в страшном пламени. Даже далекие ели стояли очерненные золой, и находящиеся рядом березки торчали обглоданные злобным пламенем.

Но дуб был невредим.

Летавец подивился такому чуду, да так засмотрелся на раскидистые ветви, что совсем не заметил, как оставила его рука лесного карлика, отступившего назад, к своему отряду.

Тьма едва слышно заскрипела, и от ствола отделилась тень. Ровно и не спеша выступала она из мрака, сверкая зелеными глазами, приближаясь в свете костра. Именно в нем почудилось человеку, что бредет к нему необыкновенного вида создание, в человеческий рост и человеческого же облика, но со странной, словно из древесной коры, кожей. Кора та была крепкая, с множеством шероховатостей и неровностей, отчего на лице существа, казалось, было много морщин. Волосы и борода у него словно сделаны из какого-то меха, а то и ваты, но отдаленно напоминающие человеческие. Средь них пестрели поросли лишайников и мха.

Существо глядело на летавца, не мигая и не меняясь в лице. Хотя нет, меняясь. С каждым шагом кора на его теле разглаживалась, превращаясь в человеческую кожу, и вскоре предстал перед незваным гостем добродушного вида старичок, запахнутый в кожух наизнанку и подпоясанный красным кушаком. Лишь в последний момент, когда выставил перед собой старик руку с посохом, сделанным из того же тайного древа, что и посошок карлика, увидал летавец, как корявая деревянная лапа с иссушенными пальцами-сучками распухла, наполняясь людской плотью и кровью, и вмиг стала похожа на мозолистую руку обыкновенного деревенского деда.

– Какими судьбами? – спросил старик с добродушной усмешкой, и в голосе его послышался отголосок скрипа, какой можно услышать в еловом лесу во время сильного ветра.

– Я, дедушка, заблудился… – проговорил нерешительно летавец.

– Заблудился, значит… – проговорил дед, щуря зеленые очи. – Заплутал…

– Заплутал, – согласно кивнул на то летавец и продолжал: – Я сегодня в лесу проснулся.

– А как уснул, помнишь? – поинтересовался дед.

– Нет. Лишь как проснулся. А больше ничегошеньки не помню. Хожу по лесу, ищу человека…

– Что ж, – хмыкнул дед. – Искал бы на здоровье. А костер зачем разводить, а? Так тем паче под самим Стародубом?

– Стародубом? – переспросил растерянно летавец.

Старец кивнул на стоящее позади него дерево:

– Стародуб. Главный дуб этого леса. Хранитель его.

– Так он и не погорел… – заметил на то человек.

– Дам я ему погореть, как же! – усмехнулся лесной дед и так тряхнул бородой, что оттуда вылетела маленькая птаха. – Это же мой дуб. Да не простой – колдовской мощью защищенный, силой да камнем самого Велеса!

– А вы, дедушка, кто, стало быть?

Старик усмехнулся и с веселым упреком посмотрел на путника:

– Який ты, сынка, недогадливый! Али тебя в детстве с яслей роняли? Известно кто – сам Лесной Хозяин!

– Леший, значит! – догадался радостно летавец, но мигом смутился.

Седые брови старца насупились, снова обернувшись зеленым лесным мхом, глаза недобро блеснули, а рот уж было открылся, дабы сделать замечание, но тут его перебил клич:

– Как же ты его так обижаешь, челядь серая? Ты лучше, братка, именуй нашего знакомого дедушкой! Ведь ни домовой, ни лешак не любят, когда их по роду величают. Верно я говорю, дедушка?

Леший поморщился, и волосы на его голове зашелестели, словно березовые листья.

– Верно, Добрынюшка, верно… – проскрипел он, оборачиваясь и недобро смотря летавцу за спину.

Да и другие лесные создания забеспокоились, почуяв чужаков возле дуба. Настороженно и неприветливо глядели карлики и их скакуны на странную пару, стоявшую на поляне. Первый оказался человеком, да не больно-то простым – рост его был на полголовы выше летавского и лишь чутка ниже лешачьего. В плечах он также имел большую ширину, да и сам казался весьма складным и могучим молодцем недюжинной силы. В руке была серьезная, пудовая – уж никак не меньше – палица, а из-за спины виднелся кожаный колчан со стрелами да лук из орешника, мирно покоящийся на плече. К крепкому пояску были прилажены расписные, восточного типа ножны, отобранные, что точно, в честном бою, и из них же торчала чудная витая рукоятка булатного клинка, на ручке своей украшенная красным хазарским камнем. Однако, несмотря на такой грозный набор оружия, лицо молодца было тихим и спокойным. По-доброму смотрели синие глаза из-под высокого строгого лба, увитого белыми кудрями, и не было в этом человеке, казалось, никакого зла. Напрасного зла.

Куда любопытнее был другой встречный. Серый зверь, собака… не собака…

«Волк», – узнал животное летавец.

И точно, волк. Самый что ни на есть лесной волк. Только вот смотрел он как-то по-особенному, больно внимательно и осмысленно. Держался зверь аккурат рядом с Добрыней, да был увит, как скаковые кабаны, странной паутиной ремешков и подтяжек, только не на морде, а по бокам и на спине.

«Не ездовой ли?» – с недоумением глядел на волка летавец.

Но нет, присмотревшись, он понял, что спутник война скорее не ездовой, а вьючный зверь – на боках волка висели маленькие кожаные мешочки, видимо, с продовольствием и прочими нужными в пути предметами. Лесной хищник держался ровно, высоко подняв голову, не обращая внимания на неприятельское хрюканье осторожно отстранившихся от него кабанов, наблюдавших за волком своими маленькими свирепыми глазками. В зубах своих он держал увесистую темную тушку, и, приглядевшись, летавец опознал еще одно знакомое существо…

«Заяц», – подумал он. И то был заяц.

Голос Добрыни вывел его из ступора:

– Чего же ты, дедушка, – обратился он к лешему, – человека зазря аужаешь… али он чем не угодил тебе?

– Не угодил, – сухо отвечал леший, и человеческая кожа на миг снова стала древесной корой. – Видишь, Добрынюшка, костер жжет, паршивец, под самим Стародубом! Придется его…

Глаза лешего недобро сверкнули, а в ухмыляющемся рту летавец заметил ряд острых зубов.

Карлики и кабаны пошевелились, подступили несколько ближе.

– Эй-гей-гей, какие вы на расправу скорые! – усмехнулся богатырь, слегка перехватив в перстах свою палицу и качнув ею в воздухе. Не сильно, но так, чтоб заметили.

Волк, следуя его примеру, как бы невзначай потянулся всем своим телом и спокойным, внимательным взглядом обвел лесное войско.

Силы, впрочем, были не вполне равны. Одним ударом палицы Добрыня мог бы разнести в щепы эту дряхлую корягу, но не стоило забывать верных лешачьих слуг. Да и так ли прост сей дикий дух, если хорошо оснащенный воин не горит желанием вступить с ним в поединок?

Летавец бегло осмотрел окружавших его наездников и остановился взглядом на морде секача, принадлежавшего предводителю карликов. Зверь настороженно прижал уши к голове и, казалось, в любую секунду был готов кинуться на противников, применив против них все – от острых клыков до крепких копыт. Внимательнее всех вепрь следил за волком, перебегающий взгляд которого, впрочем, также чаще останавливался на мощном теле секача, но тут же быстро отходил, словно соскальзывая с него и вовсе не следя, а так, случайно цепляя.

«На кабана идешь – гроб теши…» – неожиданно вспомнил какую-то старую поговорку летавец и снова перевел взгляд с вепря на волка, глаза которого казались летавцу чуть ли не человеческими.

– Ты, дедушка, зря паренька-то зажимаешь, – разбавил наконец напряженную тишину Добрыня. – Не спалил же он твоего Стародуба!

– Не спалил, но какой ценой!

Леший поднял и показал богатырю левую руку – все сучки обгорели на ней вплоть до последнего.

– Хм… – отвечал Добрыня, почесывая светлую бороду. – Так я же тебя, дедушка, знаю – у тебя по весне все новое отрастет!

– То верно, – не потерялся леший. – Но только по весне.

– Ну, не велика беда! Вон, нашему брату, коли что отрубят, так и на том свете не возместят! А паренька ты отдай нам. Вон, гляди, неместный он. Совсем ничего не соображает.

– Так кострища жжет… Шкура вон на нем оленья…

– Шкуре, поди, не первый день, не в твоем лесу олень бегал, – не сдавался Добрыня. – А кострище не на том месте он по глупости пожег, да больше, дедушка, не будет. Не будешь же? – усмехнулся богатырь, подмигивая летавцу.

– Н-не буду, – сбивчиво отвечал тот.

– Не будет… – хмыкнул недоверчиво леший.

– Ну и отлично, – потер руки богатырь. – Да и ты, дедушка, чай, не нечисть какая, чтоб невинные души губить!

Леший усмехнулся. Любят и домовики, и лешие, когда их с нечистью не роднят – ибо и не родня они, да и ни полыни, ни чертополоха, ни заветного слова не боятся.

– А за персты… за персты… – подумал Добрыня, подойдя к волку, и снял с его бока мешочек. – Угостись коврижки кусочком! Супруга моя, Настасья Микулишна, сама пекла!

Леший укоризненно посмотрел на богатыря.

– Шучу, дедушка, шучу! – улыбнулся Добрыня. – Знаюзнаю, не любишь ты ни муки, ни теста. Тогда… – Он легонько постучал волка по боку. – Ну-ка, Серый! Положи косого.

Волк вздохнул, повел плечами и пошел к лешему.

Лесной Хозяин довольно хмыкнул, видя приближение разумного хищника:

– Смотрите-ка, волколаки и нам изволят кланяться!

По рядам карликов пробежали противные сдавленные смешки.

Волк спокойно поднес к ногам лешего зайца, аккуратно положил его и, подняв голову, неожиданно возразил:

– Из меня, дедушка, волколак, как из тебя – китоврас.

Леший на то ничего не ответил, лишь подняв с земли левой рукой заячью тушку.

Волк обернулся и пошел назад.

Летавец как завороженный смотрел на говорящего зверя, даже не заметив, как сзади подошел Добрыня.

– Что, дивно? – хлопнул он по плечу встречного. – Ты погоди, он еще и не такое может!

Леший тем временем уложил мертвого зайца на обожженную культю и стал водить над ним своим посохом, нашептывая под нос какие-то только ему известные слова.

Через пару мгновений шерстяной комочек зашевелился, задрожал носом и раскрыл глаза. Леший мягко усмехнулся, глядя на ожившего зайца, и аккуратно посадил зверька на землю. Животина быстро оклемалась, окинула взглядом близстоящих существ и, завидев рядом волка, поджала уши и бросилась в чащобу во всю заячью прыть.

Леший, Добрыня и даже летавец невольно усмехнулись. Карлики откровенно хохотали.

Лишь волк с сожалением посмотрел вслед косому, голодно облизнулся и мрачно проговорил:

– Пропал наш ужин…

Короткое веселье скоро сменилось на прежний, суровый лад.

– Так мы можем идти, дедушка? – вновь спросил у лешего Добрыня.

– Ступайте, ступайте, – согласился леший и обернулся к летавцу: – Под Стародубом костра больше не жечь. Второй раз не прощу.

– Не пожжет, – отвечал вместо перепуганного летавца Добрыня. – Я за него ручаюсь!

– За себя отвечать надо… – проговорил угрюмо леший и повернулся к костру, задумчиво глядя на него.

– Убрать? – поинтересовался Добрыня. – Так и то можно! – Он склонился к земле за горсткой. – Серый, пособи засыпать!

Волк уже повернулся задом к костру, готовясь закидать его по-собачьи, но леший остановил их.

– Не стоит, – прошелестел он, легонько ударив посохом о землю.

Огонь моментально исчез.

В темноте послышалась возня и говор: карлики вскакивали на кабанов и с веселым улюлюканьем пускались дальше по лесу.

– Спасибо, дедушка, – сказал напоследок Добрыня.

– Всегда рад, – без всякой радости ответил леший, поворачиваясь во мраке.

В темноте он принял свой истинный облик: кора затянула человечью кожу, руки и ноги стали похожи на древесные коряги. Леший начал увеличиваться в размерах, к чему их вид, как и к уменьшению, даже без всяких колдовских способностей, имел уменье от рождения. Леший-то и так обыкновенно выше человека. А может принять обличье и вовсе громадное. Теперь с высоты древесных крон смотрели на путников ярко-зеленые глаза, словно два светляка-переростка, горящие в лесной мгле.

Леший постоял еще мгновенье, затем, кряхтя и треща, как старое полено, побрел в чащу, нагоняя свое войско и пригибаясь под низкими еловыми лапами. Опирался он на все тот же посох, который так же, как и его хозяин, вытянулся в несколько раз.

Еще долго можно было наблюдать меж темных стволов его фигуру, удаляющуюся во мрак.

– Тьфу, дубинюще… – сплюнул сквозь зубы волк.

– Да, приятного мало, – проговорил Добрыня и повернулся к летавцу. – Ну, мил друг, у лешего мы тебя выпросили, теперь сказывай – откуда добыл огонь?

– Да столько, что мы за версту увидели! – усмехнулся волк.

Добрыня ступал впереди, неся в руке факел, а в другой вертел камень, от которого факел зажжен и был.

– Так что, говоришь, не помнишь, откуда он? – окликнул летавца Добрыня, не оборачиваясь.

– Не помню, – признался летавец.

– Он сам-то не помнит, откуда он, – напомнил трусящий рядом волк и заметил Добрыне: – За огнем следи, за огнем! Второй встречи нам не хватало…

– Знаю я, знаю, – спокойно отвечал Добрыня, заслоняя ладонью факел и не отрывая взгляда от камня. – А дядюшка такой, в красной одежке и с огненной бородой, не появлялся перед тобой?

– Нет.

– А волк с пылающими крыльями?

– Нет, не было. Только дева одна.

– Какая дева? – обернулся Добрыня.

– Бледная такая, у реки была.

– За собой звала?

– Звала.

– А спина у ней костяная?

– Да, хребет с наростом.

– Все ясно, мавка… – пробормотал волк. – Камень тут ни при чем.

– А где ты ее встретил? – поинтересовался Добрыня.

– Вон, у реки.

– Сейчас выйдем, покажешь.

Через пару минут они подошли к реке, и летавец указал спутникам место.

– Гляди-ка! – сказал волк богатырю, указывая на человеческие следы на песке, явно принадлежавшие летавцу.

Следы уходили прямиком в воду и вели обратно от нее.

– Так докуда она тебя дотащила? – с сомнением глядя на найденыша, спросил Добрыня.

– До воды. Потом я убег.

– Как же убег?

– Камень ее испугал, – сказал летавец, указывая на ладонь богатыря. – Вот этот.

– Обожди, – перебил волк. – Она тебя полобзать успела?

Летавец запнулся и ответил тихо:

– Было дело.

Добрыня усмехнулся.

– Дела… Поздравляю, теперь не потонешь!