Небыль: давно и неправда

И вот встретились их пути.

За хорошую сумму, от которой барин Трипет раздобрел словно кот от сметаны, остановился Чурило-богатырь шестнадцать лет назад на этом самом дворе, где Негодяй, почти девяти лет от роду, сидел на лавчонке у дома да рассказывал старшой, да пока единственной, дочке барина сказки всякие. Гуляющий по двору пред обедом Чурило услыхал это да пристроился рядышком, отчего и завязалась меж ними беседа о чертях и оборотнях, водяных и ведьмах, заговорах и порчах. Так умен и смекалист показался Чуриле сей отрок, что сговорился он за обедом с барином продать Негодяя ему в оруженосцы и прислужники, да обрел в его лице верного друга и советника.

Много бед и подвигов пережили Чурило и Негодяй вместе, множество нечисти и колдунов полегли от силы их меча и крепости чародейства. Но порой возвращались они с дальних странствий в памятный им Киев-град, недалече от которого жили Чурилины товарищи-богатыри и Негодяевы воспоминания о детстве, казавшиеся даже по сравнению с лихими закарпатскими походами самым ужасным кошмаром.

По наказу Чурилы навещал Негодяй приютившее его когда-то Трипетово село.

Делал он сие дело, ясно как день, с большой неохотою. Уж больно криво да натянуто гляделись ему улыбки барина, барыни да воспитателя его Поваги, от которого слова доброго он никогда и не слышал.

Вот и теперь стоял он на крыльце барского терема, коего из-за подавляющей бедности крестьян и жадности их хозяина не было краше на много верст в округе, и с вырванной из ребяческого возраста неприязнью смотрел на молоденького домашнего кабанчика Фуку, валявшегося в луже. Фука блаженствовал, он лениво перекатывался с одного пухлого бочка на другой, ворочая румяным рыльцем в блестящей на Солнце воде, и совершенно не обращал внимания на мрачного низковатого молодца в шляхетских одеждах, с большим лбом и уставшими глазами, который стоял уже несколько минут, опершись о перилу барского терема, и мутно смотрел в его сторону. Да разве есть поросенку дело до такого бездаря, до его высокомерного презрения? До того, что он боится весь их свиной род из-за какой-то глупой старой хавроньи, зажаренной с репой и яблоками так много лет назад, судьбу которой Фуке предстоит повторить уже совсем скоро, с первыми зимними холодами?

Однако забеспокоили Фуку шаги, приближавшиеся к нему со стороны крестьянских изб и темного поля. Поросенок шустро развернулся в луже, улегся мордой в сторону подступающего и грозно захрюкал. Над ним склонился высокий и тощий человек, с интересом разглядывающий недиковинную зверушку. Это был Кощей.

– А это кто? – задумчиво проговорил он, осматривая грозно фыркающего Фуку, который и получил свое прозвище за такую особенность поведения.

– Свинья это, – пояснил на то знакомый до боли Негодяю голос старца Поваги. – Скотина домашняя, у нее мясо вкусное. Будет барин добрый – к зиме отведаешь.

Заслышав скрипучий глас старого воспитателя. Негодяй невольно поморщился и поднялся на пару ступенек вверх. Мигом припомнились ему грязная избенка деревенского кляузника, частые покрики и побои, лютые холода и харкающий кровавой слюной трясущийся больной мальчик, также нанятый тогда Повагой себе в помощники, бывший Негодяю единственным товарищем все лето и всю осень, заболевший зимой и не доживший до весны. Помнится, копали они с Повагой и Кузьмой промерзшую землю, случайно заметая снег то в сапоги, то за шиворот, от которого жарко краснела кожа и нагонялся в чуть теплую избу ядовитый бред. Он отлично помнил холодные и уставшие взгляды Поваги и Кузьмы, пар изо ртов которых валил как из хорошо протопленной бани, как медленно поднимали они завернутое в грязные тряпки окоченевшее тело мальца, без гроба, без домовины, без всего, как дохлую кошку, провожая в последний путь. Негодяй коснулся тогда свежевыкопанной могилы и почувствовал, что земля внутри теплая. Как захотелось тогда ему лечь в эту теплую яму, засыпать себя поверх землей и снегом да не просыпаться, не жить до весны. Но жить надо было всегда. Иначе жизни бы и не было вовсе.

Долго он думал об этом, когда забрались они с Кузьмой и Повагой в едва теплую избу, пытаясь спастись от холода брагой и горячим сбитнем. Как ныли и жарили тогда ноги, теплый овечий тулуп казался каменным, и как хотелось вырваться из этих душных объятий сомнительного тепла и утолить жар там, на улице, нырнув без всего в снег, закапываясь, тоня в нем, как зимующий тетерев. Развалиться в последний раз на белом полотне и пуститься в пляс с озорным Морозом, нагонявшим посохом снежные тучи и закручивающим диковинным танцем метели и бураны, притопывая своими ледяными валенками. Или отдать сердце сразу отцу его, темному Карачуну, чтобы тот сдавил его окоченелыми пальцами, и оно лопнуло, истекая кровью, как лопаясь, истекает соком красная калина.

И он, помнится, подскочил тогда, сбив Повагу с ног, вырвался, скидывая по пути потный тулуп, валя скамью и бросаясь туда, в холодную мглу, слыша позади испуганный крик Кузьмы, устремляющегося в погоню. Выбегая на улицу – так, без ничего, он не ощущал уже пронизывающего до костей завывания вьюги, и бежал босиком туда, по сугробам, где должен был быть курган умершего мальчонки.

Но не было его. Свежую могилу уж давно замело – она была как сотни, как сотни и сотни сугробов вокруг.

«И сколько здесь лежит таких же, забитых, захарканных кровью?»

Он встал на колени посреди поля, потом повалился набок, ощущая, как вонзается в кожу и кости снег, прокалывая их тысячей морозных игл.

Сквозь бред он услышал приближающийся сугробный скрип, почувствовал, как над ним нависает тень и обжигающее дуновение пара. Негодяй повернулся на снегу и едва различил во тьме уставшие глаза Кузьмы, казавшиеся единственными светилами в этом мире, над которым возвышалось затянутое снежными тучами, черное, как печная зола, небо.

– Пойдем домой.

Он подцепил жаркими, невыносимо жаркими руками Негодяя за подмышки, и тот подумал, что сейчас сгорит, но не попытался вырваться. Его бредящий ум все ж таки понял, что вырвется он сейчас – и ему конец. Но, может, ему так и хотелось.

Кузьма подхватил мальчонку на руки и понес, он с натугой прижимал нагого Негодяя к себе, и тот чувствовал сразу и прилипший к худому тулупу снег, и сочившееся сквозь него человеческое тепло.

Кузьма бормотал ему, мол:

– Ничего, братка, бывает. Все гибнут когда-нибудь. А ты вон от холода и жара бредишь. То пройдет.

Но Негодяй ничего не слышал. Он запомнил лишь, как его голым сложили на печь, силясь завернуть в серую простыню, которая бы и не тяготила, и грела; и как блистал лоб Кузьмы, то ли от оттаявших в домовом тепле снежинок, то ли от выступившего на нем пота.

Негодяй спал судорожно. Веки его сами поднимались и опускались без причины, руки и ноги могли шевелиться свободно от сознания, а память сумела лишь выудить один страшный момент – как таскал Повага Кузьму за волосы, не пойми за что, но, кажись, за то, что упустил он мальчонку, хоть и не было в том его вины.

Но Кузьма Негодяя простил. Времена были жуткие.

– Негодяй! – неожиданно раздался радостный возглас Поваги, и Негодяй мигом опомнился, сообразив, что находится не посредь снежного поля или пышущей жаром избы, укутанной вьюгой в темных просторах, а на крылечке терема барина Трипета. Что минуло много лет, да не помнит затянувшийся сединой висок Поваги той проклятой ночи, того закопанного мальчика, тех пережитых бед.

Что ж, скрываться не было смысла. Негодяй шагнул из-под навеса, оказавшись перед своим старым покровителем. Старик как-то раздобрел, обрюзг, обзавелся более-менее приглядными одежками, хотя уже по былым временам мог себе позволить носить сапоги даже летом – когда до сих пор вся деревня разгуливала в солнечные денечки в лаптях или босо. Бородавка над правым глазом, раздражавшая Негодяя еще в детстве, теперь достигла великанских размеров, норовя через пару-тройку лет заползти на глаз.

– Ну как ты? – спросил с улыбкой Повага у беглого воспитанника и показал ему ряд старческих зубов, где почерневших, где пожелтевших, а где и вовсе отсутствующих.

– Ничего, живу помаленьку… – отговорился Негодяй, стараясь не встретиться взглядом с Повагой и отводя взор, щурясь, будто бережась Солнца.

– Ну так хорошо, – кивнул ему староста. – Ты уж с Трипетом пообщался, я так понимаю?

– Да, был момент.

– Ругался он?

– А когда он не ругался? – усмехнулся Негодяй и получил в награду такую же ехидную усмешку Поваги.

Они сдержанно засмеялись, отчего Кощей, все еще заинтересованно нависающий над фыркающим поросенком, поднял на них взгляд.

– Чего вы? – полюбопытствовал он.

– А это еще кто? – спросил Негодяй Повагу как можно тише. – Взбалмошный, что ли, какой?

Повага мельком глянул на Кощея и, ближе подойдя к уху Негодяя, почти бесслышно прошептал ему:

– Это, знаешь, летавец…

– Как летавец? – удивился Негодяй, приглядываясь к тощему мужику. – На змея он не похож…

– Не змей я никакой. Я – Кощей, – кратко ответил на то слышавший все летавец.

– Дак летавцы обыкновенно на змеев походят али на нечисть какую, – уже без стеснения сказал Негодяй, а сам шепотом прибавил Поваге: – Железом пробовали?

Повага хотел ответить, но Кощей перебил его:

– И железом пробовали, и вениками хлестали, и богами пужали. Никакой жизни.

– И не говори, – усмехнулся на то Негодяй и решил обращаться уже напрямую к Кощею: – А когда ты с неба упал?

Кощей задумался, остановив взгляд на том самом небе:

– Вчера, я так полагаю…

– Он вчера и не говорил толком ничего, – заметил на то Повага чуть боязливым шепотом.

– Так ведь целая ночь прошла. Да и в общем, – Кощей вздохнул. – О чем с вами можно разговаривать?

Негодяй рассмеялся, а Повага обиженно хмыкнул.

– Забавный хлопец, смышленый! – Негодяй потер руки и стал подниматься по лестнице в барский терем. – Надо будет его хозяину моему показать…

– Чуриле разве? – вопросил Повага.

– Ему-ему, – кивком подтвердил Негодяй. – А как он живет?

– Чурило?

– Да нет же, – плюнул Негодяй. – Кощей!

– А… Ну как живет? Обыкновенно живет, у Кузьмы с Феклой в избушке. Да и чего ему не жить, ежели не нечисть? Вот пока барин думает, к какой работе его пристроить.

– Мм… ясно, – кивнул Негодяй. – Вы, кстати, чего ожидаете?

– Мы вот как раз Трипета Ивановича и ожидаем, – ответил Повага. – Он нам велел двоим ко двору явиться. Не поторопишь его там, Негодяюшко?

– Потороплю, раз надо, – вздохнул Негодяй и направился в терем.

Повага сразу повеселел и свистнул Кощея, которому и самому наскучило стоять без дела, и они сели на лавку возле пышных зарослей, окружающих дом Трипета.

Через минуту стоял на крыльце барин в заморском халате, ужасно любимом им и затертом до дыр, властным взглядом осматривая своих подчиненных.

– Так-так… – проговорил он вдумчиво и тут же зевнул. – Бр-р-р-р… Значит, так! У вас двоих будет очень важное поручение. То, что мы успели поле убрать до того, как туды шлепнулся летавец, это замечательно, но все ж таки стоит посеять озимые, да и в целом быть готовыми ко всему!

– О-ох… – понимая, к чему клонит хозяин, вздохнул Повага.

Кощей поежился.

– Посему вы оба-два должны пойти в поле и выбоину ту заровнять!

Повагины предчувствия оправдались. Он еще разик поморщился, собрался с силами и осмелился возразить:

– Барин Трипет Иванович, ну как можно деревенскому старосте с землей возиться? А летавцу-то? Он лопату в руках держать не сдюжит!

Трипет на секундочку задумался о судьбах народа и заинтересованно спросил:

– Тебя прям здесь выдрать или в подвале розгами прописать?

– Ладно, молчу-молчу…

Когда Кощей и Повага с лопатами направились в поле, все село уже было на ногах. Пастухи гнали свежедоенных коров и коз на пастбища, косцы вовсю махали своими орудиями, заготавливая скотине корм на зиму, а прочие сидели по своим избам или же шныряли меж домов, занимаясь каждодневными делами. Проходя мимо двора кузнеца Гаврилы, Кощей заметил личико своей знакомки Сороки, приветливо кивнувшее ему из-за плетня. Что-то все-таки в ней было…

Они прошли мимо избы Кузьмы и Феклы и направились теперь в поле, к той злосчастной яме, к которой вчера Повага подходил с огромной осторожностью, а теперь спешил, как к обычной луже. Следом за ним неспешно шагал и лично виновник торжества, тот самый «грозный летавец», теперь потерявший пугающий ореол и вынужденный сам закрывать следы своих деяний.

– Ну, натворил ты делов! – усмехнулся Повага. – Давай бери лопату, будем закапывать…

Но взгляд Кощея отчего-то был устремлен в сердцевину заплывшего серебряной жижей котлована. Повага секунду глядел на своего спутника, а после опасливо подошел к краю ямы и устремил взгляд туда же. Кое-что в ней поменялось: воды стало заметно меньше – видимо, она ушла в землю, а по краям накипел серебристый осадок.

– Ты чего? – спросил Повага Кощея, легонько толкнув в бок.

– Там шевелится что-то… – неуверенно ответил тот, не отводя замерших глаз от ямы.

Повага вновь обвел взглядом выбоину и заметил небольшой, серого цвета ком, медленно и ритмично вздрагивающий, словно дышащий. Приглядевшись чуть лучше, он различил серую влажную кожу, выпирающие ребра и мигом смекнул, что перед ним.

Холодный пот прошиб старосту, и тот думал тихонько подозвать Кощея, да и уходить вместе с ним, но с ужасом увидел, что тот уже спускается в яму, направляясь к свернувшемуся калачиком существу.

– Ку… уда, куда ты?! – срывающимся шепотом проговорил Повага, видя, как ком начал вздрагивать, видимо, от его голоса и звука шагов Кощея. – Дуй живо обратно!

Он попытался схватить локоть Кощея, но лишь пощупал пальцами воздух.

– Там человек, кажется… – проговорил через плечо Кощей, не поворачивая головы к Поваге.

– Да не человек это… – только и успел пробормотать Повага и тут же вскрикнул.

«Человек» начал подниматься. Кощей хотел подойти ближе, чтобы помочь ему, но тут же отпрянул, увидя, что существо вполне уверенно и твердо встало на четыре лапы. Именно лапы, так как назвать руками или ногами те четыре конечности язык не поворачивался. Оно стояло на четвереньках, и крестец твари не возвышался над головой – это была естественная ее поза, что смотрелось очень чудно, словно какому-то лысому зверю приделали к телу человеческую голову. Да и туловище существа, казавшееся даже тощее Кощеева, было вроде как человеческое, но вроде и нет: размером с собаку, кожа мертвенно-серая, а локти, колени, ребра и даже хребет – людские.

Итак, существо поднялось на четвереньках и замерло, словно прислушиваясь. Ветер трепал жидковатый пучок волос на голом черепе, ребра вздрагивали от вдохов и выдохов, губы сухо терлись друг о друга, а глаза, занимавшие добрую треть лица, все еще были прикрыты большими кожистыми веками. Видимо, оно только проснулось.

– Повага, что это? – прошептал в исступлении Кощей, глядя на неведомое чудище.

– Полевик это… – сдавленно проговорил Повага, чувствуя, что от тревоги сейчас повалиться в яму. – Давай назад, Кощеюшка… Загрызет…

Полевик по-лошадиному засопел. Затем он гулко рыкнул, шумно потянул воздух двумя впалыми ноздрями и раскрыл свои громадные, черные как ночь, глаза, тут же устремив взгляд на Кощея…

Многие люди, не разбирающиеся в сонме природных духов, полагают, что все они выглядят как забавные добродушные старички, готовые услужливо указать дорогу в тридесятое царство или преподнести в подарок добру молодцу или красной девице чародейскую диковинку – вроде сапог-скороходов или скатерти-самобранки. Следовательно, леший должен выглядеть как забавный старичок с зеленой бородой, водяной озорной дед с мокрой бородой, а полевик – как старче с ржаными колосьями во все той же неизменной бороденке. Но нет, на деле все обстоит сложнее. Некоторые из духов могут принимать человеческий облик, но точно не по своей воле. Уж больно распространился по их владениям зловредный род человеческий, любящий нарушать чужой покой. Посему надо было их каким-то верным способом от своих владений отвадить. Ведь совсем не ведают люди обыденного для духов языков движений, взглядов – не различают настроения лешего по шуму в ветвях, радости или печали водяного по журчанию реки и расположению ряби на воде.

А на разговор выходить с людьми порою надо. Но как? Явись леший или водяной к человеку в истинном облике – так только напугают, а ежели столкнуться с больно смелым или крепким малым, под стать богатырю, – проблем не оберешься. И неведомо, не на свою ли голову.

Посему используют лешие да водяные бесхитростный для таких, как они, могучих созданий прием, именуемый в народе оборотничеством. Причем не обязательно в человека. Леший и медведем может стать по желанию, а водяной – громадным сомом. Но то на случай, если внимания людского привлекать не стоит, а отпугнуть следует.

Гораздо проще дело обстоит у домовых. Домовые еще кой-какое соображение имеют – иные из них не глупее деревенского мужика, но обликом все ж обладают не совсем человеческим, потому на глаза не кажутся, а мирно сосуществуют с людьми, втихую пособляя им по хозяйству, за что получают вкусную дань в виде молока с хлебом, а порою простых объедков со стола. Оборачиваться домовой редко в кого умеет, но вместо того обладает малым ростом и великой сноровкой.

А прочие? А прочие существа с мрачным нравом.

Вот тот же полевик вроде и на человека отдаленно похож, но ни говорить, ни даже ходить на задних лапах не может.

Кто же это такой? Зачем он является в поле, пристает к людям?

А он попросту нечисть. И человек ему – любимое кушанье.

Потому и пришел сюда полевик. Привлекло его давешнее большое скопление народу, задержавшиеся с ними запахи, и, видимо, полагал он, что здесь ему будет чем полакомиться. Посему и пробродил полевик тут всю ночь, рассчитывая на добычу, но так ее и не дождавшись, с пустым брюхом спустился на дно неизвестно откуда взявшейся ямы и, испив воды, пристроился здесь почивать.

А Повага с Кощеем нарушили его сладкий покой. Посему кто-то из них обязан стать ему сладким завтраком. Полевик раскрыл глаза и гулко заурчал. Пальцы его словно вилы вонзились в землю, и Кощей с ужасом заметил, как они страшно изгибаются, переминая комья почвы – односуставные, серые, тощие, более походящие на смесь маленьких когтей и копыт, чем на персты человеческого существа.

Полевик, недолго думая, пригнулся к земле и утробно зарычал, а Кощей, с ужасом проглотив набежавший в горле ком, сделал пару шагов назад.

– Загрызет… – испуганно повторился Повага, и голос его сорвался на хриплое шипение. Но здесь оно разнеслось терпко и четко, как разносится звук падения одной-единственной капли в лоне пустой пещеры.

Полевик мгновенно пришел в движение. Передернув тощими плечами, за которыми начинались отчетливо видимые сквозь тонкую кожу плоские лопатки, нечисть сделала выпад вперед, стараясь вцепиться в ногу Кощея, но тот ловко отгородился лопатой, и губы полевика лишь слегка проскользнули по древку.

Тварь зашипела, отпрянула.

Кощей не без страха, но с явной уверенностью смотрел в глаза противнику и крепко сжимал в руках оружие.

Повага замер над краем ямы. Он собирался с силами, отходя от испуга, и, наконец отойдя, крикнул:

– Железом!

Голос его разъярил полевика. Нечисть грозно засопела, вскрикнула «оууф» и бросилась на Кощея, но тут же получила по черепу древком, отскочила и заскулила.

– Лопату другим концом поверни, дурень! – закричал из последних сил Повага.

Он хотел еще что-то сказать, но полевик вновь зарычал «оуфф» и в третий раз бросился на Кощея. Тот отреагировал мгновенно.

Лопата легко повернулась в руках, и лезвие впилось под ребро полевика. Чудищу стало худо дважды – металл опалил его кожу, словно хороший прыск кипятка, а затем вред нанес и сам инструмент, пробивший шкуру нечисти, из-под которой выступили капли мутной темноватой крови.

Полевик взвизгнул и отпрыгнул назад. Он присел на корточки, потирая лапой раненный бок, и Кощей заметил, как ярче вспыхивает злоба в глазах страшного соперника.

Приподнявшись на ногах, выкинув лапы вперед, страшно крича, полевик прыгнул на Кощея и повалил его мощным ударом в грудь.

Кощей плюхнулся в воду, уйдя в нее чуть ли не по голову. На мгновение оказавшись под водой, Кощей тут же вынырнул и услышал два крика одновременно – перепуганный насмерть Поваги и воинственный вопль полевика. Второй сидел прямо на Кощее, сдавив своими задними лапами его бедра и протягивая передние к лицу, силясь выцарапать глаза.

Кощей выдохнул и перехватил цепким движением правой руки обе тощие лапы полевика, а левой потянулся к его шее, с твердым намерением вцепиться в нее и задушить осточертевшую тварь.

Полевик быстро понял его и ухитрился высвободить лапы, обхватив ими левую руку Кощея. Следующим же рывком он приблизил свою ссохшуюся пасть к пятерне противника и, обслюнявив соседние, впился в безымянный палец, заглотив его черной расщелиной рта. Кощей почувствовал прикосновения острых зубов полевика, все твердеющих и уже через мгновение обернувшихся сильной болью у самого основания перста.

Через миг боли уже не было, как и пальца.

Вернее, палец был, он едва высовывался бледным червем меж серых губ полевика и все еще судорожно дергался, карябая грязным ногтем подбородок чудовища, которое уже подняло голову, чтобы заглотить его.

– А, нет, постой… – ответил на то Кощей и сжал освободившейся правой рукой шею гадины.

Палец только начал проваливаться, и посему мгновенно вылетел из глотки полевика. Уже не дергающийся, он шмякнулся на щеку Кощея и скатился с нее в воду.

Глаза полевика дрогнули. Они закатились под веки, обнаружив под собой немалый белок, и тварь вовсю задрыгала лапами, стараясь вырваться из мертвенной хватки, но тщетно.

Пальцы Кощея, словно стальные обручи, сжимали горло нечисти и с каждым мгновением обхватывали ее все крепче и туже, как змея, давящая свою добычу.

В шее полевика хрустнуло, она слегка покосилась. Хватка его лап тут же ослабла, и Кощей, воспользовавшись моментом, перевернул противника на живот, воткнув лицом в воду и прижав коленом между лопаток.

Полевик продержался недолго.

Один воздушный пузырь всплыл на поверхность. Еще. Еще. Последний, самый маленький. И все.

Победитель встал, отпуская обмякшее тело чудовища, и отряхнул от воды свои девятиперстные руки.

Кощей потерял палец. Полевик потерял жизнь.

– Ничего, то дело поправимое, – утешал Повага Кощея, все ж таки не спускаясь в яму. – Палец откусили – не беда. Иные и топором палец себе оттяпывают, а уж от полевика… Впрочем, бывает такая нечисть, что и целиком проглотить может. Вот, скажем, знал я одного мужика, отца которого сам Змей Горыныч…

Кощею было не до Горыныча. Он понимал, что Повага сейчас болтает только ради того, чтобы пересилить собственный страх, и по сути лишь успокаивает себя. Поэтому он не стал отвлекаться на его истории и, подцепив полевика за микитку, выволок труп из воды. Тот оказался легким как ребенок, но, впрочем, от него еще при жизни остались лишь кожа да кости, что, скорее всего, было следом долгой голодовки. А может, они все такие. Кощей положил тварь на землю и пару раз пнул под бок.

– Не-а, не шевелится…

– Вот. Так что наша радость, что это идолище трехголовое сгинуло, – донеслась до Кощеева слуха спутанная болтовня Поваги. – Хотя, может, и не сгинуло. Люди разное говорят.

Кощей прищурился и разглядел на дне лужи свой откушенный палец. Он склонился над водой и достал его. Откушено было добротно под самый корешок, так что даже сустав посгибать можно было, чем Кощей и занялся.

Да-а… не везет. Второй день в миру, а уже без пальца.

– Повага, – окликнул он старика. – Тряпица какая есть?

– Тряпка?! – воскликнул Повага, будто его кто-то выдернул из сна. – Найдется, найдется…

Он засуетился и, вынув из-за кушака грязноватый ситцевый платочек, боязливо протянул его Кощею.

– Благодарствую, – ответил тот, принимая ткань.

Он еще разок глянул на оттяпанный перст, немного протер его от прилипшей грязи и завернул в кулек.

Ни один мускул не дрогнул на его лире.

– Тебе не больно? – поинтересовался Повага, с подозрением поглядывая на руку Кощея.

– Нет, – безразлично пожал плечами тот.

– Заболит еще… – выдохнул старик, тяжело опираясь на черенок лопаты. – Это ты, должно быть, с перепугу ничего не чувствуешь.

Хотя Повага не был уверен в сказанном. Кощей был спокоен, как змея. Впрочем, как и всегда.

– И что нам делать? спросил Кощей, закончив с пальцем и уставив на старосту ясный и безмятежный взор.

– А? – снова дернулся тот. – А, а-а… Ну, копать мы теперь точно не смогем, притерпелись много. Пойдем тогда к барину Трипету, все скажем, авось по домам распустит. Тебя-то, калеку, уж точно.

– Недурно, – хмыкнул Кощей, поднимая лопату. Он подошел к краю и протянул старосте руку. – Ну-ка, пособи!