Небыль: давно и неправда
Волк подошел к тому месту, где пристроился Иван, и лег у его ног. Рядом же расположились двое незнакомых еще летавцу стражей крепостных ворот.
Молодая девушка, сидящая рядом с Добрыней и его спутницей, встала и подошла к котелку. Она зачерпнула большой деревянной ложкой наваристого супу, попробовала на вкус и осталась довольна.
– Давай пособлю тебе, Марья, – сказал дядька Михей.
Он зашел в одну из башен и вернулся через пару минут, прижимая к груди несколько деревянных плошек, в верхнюю из которых было сложено восемь ложек.
Только теперь летавец разглядел, что у Михея нет правой руки. Он держал плошки, аккуратно прижимая их к животу культей, лишенной кисти. Иван поднялся помогать, и вскоре они втроем разлили всем собравшимся по плошке теплого вкусного супа, и это была первая еда, которую съел летавец за все время пребывания в этом мире. Он помнил, что это суп, но по вкусу никак не мог определить – щи или уха.
– Так что же у вас было, Добрыня? – поинтересовался Иван, поглядывая на воина, лицо которого в пределах крепости и в отсутствии опасности потеряло свою боевую строгость, обретя спокойствие и благодушие.
– Мы как обычно делали обход, – потянулся Добрыня, ставя плошку на бревно. – Дошли до северной границы владений нашего любезного лешака, который отнюдь не справляется со своими обязательствами.
– То всем известно, – хмыкнул Иван. – Тот еще старый пень… Управление – дело тонкое!
– То-то ты от него и убег, княжич! – хохотнул Михей.
Иван с обидой посмотрел на него, но веселость в глазах Михея не пропадала.
– Отчего же плохо следит, Добрынюшка? спросила старшая женщина.
– Оттого, Настасьюшка, что у северной границы, там, где…
– Брынские леса начинаются? – спросил один из подъемщиков.
– Брынские леса к северо-востоку, – заметил другой.
– Верно, – согласился со вторым Добрыня. – К северо-востоку. А вот к северу нашли мы сегодня с Серым странное стойбище. Его, видимо, дня два назад покинули, может меньше, может немногим больше. Костра на нем не жгли, но были там небольшие лежбища, какие обычно звери себе вытаптывают. Серый там нарыскал клочок волчьей шерсти…
– Не своей ли? – заметил первый подъемщик с глуповатой ухмылкой.
Волк повернулся и устремил на него взгляд своих лимонных глаз. На шутку никто не отреагировал.
Иван чуть согнулся, поставив плошку на бревно рядом с собой, и одной рукой стал чесать волку загривок. Он кинул на неудачливого шутника суровый взгляд, и тот несколько поежился. Тем временем Иван нащупал на волке оплетающие его вьючные ремешки и пробормотал под нос:
– О, снять забыли… – Он стал тянуть кожаные лямки, отстегивая их друг от друга. – Чего молчишь-то?
– Да мне не мешают, – безразлично отозвался волк, не отрываясь от кушанья.
– Так вот, – продолжал между тем рассказывать Добрыня. – Немного пройдя, мы наткнулись на тушу оленя. Ей тоже было дни три, не менее, знатно поеденная зверьми, птицами и червями.
Иван незаметно подмигнул Михею и покосился взглядом на летавца, запутанного в оленью шкуру. Михей отрицательно покачал головой. Шкуре был уже явно не первый месяц.
– А вот что самое интересное, – сказал Добрыня, понижая тон и делая его серьезнее. – Заметили мы на ближайших деревьях два знака любопытных…
– Так-так-так… – заинтересованно проговорил Михей, отставляя от себя уже опустевшую плошку.
Все у костра замерли в напряженной тишине. Пламя неожиданно показалось гуще, отражающиеся тени длиннее и мрачнее, а парящие над горящими дровами огненные мушки особо яркими и жгучими. Все немного подвинулись к Добрыне, сплотив круг, и летавец, подчиняясь общему чувству, также приблизился к говорящему, однако лишенный той осведомленной настороженности, застывшей на лицах других.
– Один был небольшой, – продолжал Добрыня, показывая между ладоней. – От такой. И вырезан тщательно, с соблюдением всех линий. Так их разве что Чурило вырезать умеет, да сам навий князь…
Настасья осторожно толкнула его в бок.
– Чего еще? – удивился Добрыня.
– Не надо поминать… – проговорила она осторожно.
– Чепуха! – усмехнулся тот. – Хочешь, Карачуна помяну? Или Морока?
– Вот только последнего нам на сон грядущий не хватало… – тускло заметил волк, поддерживая Настасью.
– И то верно, Добрынька, не гневи богов, – рассудительно заметил Михей, поглаживая бороду целой рукой. – Пока они еще на нашей стороне.
– А каким был второй знак? – воротил всех к теме разговора еще не потерявший ее нить Иван.
– А вот такой! – ответил на то волк и быстро начертал на земле когтем незамысловатый узор, вроде перевернутого треугольника с множеством рогов, и тут же стер его другой лапой.
– Да, – согласился Добрыня. – Прямо такой. Только на дереве и не шибко глубокий. Знаете, Серый попробовал нечто подобное начертать на другой палке, и в целом лепо получилось.
– Лепо? – неожиданно подал голос летавец.
– Ну хорошо, схоже, – пояснила ему Настасья. – И что думаете?
– Волколаки? – опередил Михей.
– Волколаки, – кивнул на то Добрыня. – Полагаю, что так. Группа небольшая: шестеро, семеро, но не более. Все мужики, маток и волчат мыслю нет. Следовательно, орда гулящая, не оседлая.
– Так, может, просто забрели один раз да вышли? – поинтересовалась Настасья. – И теперь уже не воротятся?
– Может и так, но будем начеку, – объяснил всем Добрыня, задумчиво глядя на трещащий костерок. – Перетопчутся, сызнова устроим облаву. Впрочем, если они людей не будут трогать…
– Эти гады, да людей не трогать? – оскалился дядька Михей. – Какой волколак не служит Чернобогу?
Летавец глянул на волка. Тот отворотился от костра и уперся мордой в бревно, совсем похожий на большую спящую собаку. Уши его были прижаты к голове, хвост поджат под гузку. Летавец поднял глаза чуть выше и встретился взглядом с Иваном, также почувствовавшим в настрое зверя что-то неладное, и успокаивающе гладящим и теребящим его серые бока. Какое-то время Иван смотрел словно мимо, а затем остановился на летавце и, хитро подмигнув ему, спросил у Добрыни:
– А как вы этого найденыша отыскали?
Общее напряжение тут же развеялось, и все внимательно поглядели на летавца, которому на миг даже стало неуютно под множеством взглядов.
– А, этого товарища! – слегка улыбнулся Добрыня и устроился поудобнее на своем месте. – Ну, слушайте.
Все у костра несколько оживились и придвинулись кто к Добрыне, кто к летавцу. Даже волк повернул в сторону рассказчика левое ухо, видимо, чтобы отследить, не приврет богатырь чего лишнего или, наоборот, не ускользнула ли от его внимания важная и красочная деталь.
– Обнаружили мы его, когда возвращались с дозора. Причем шибко забавным способом. – Добрыня усмехнулся, поправляя кафтан на плечах. – Его окружили на поляне моховики верхом на кабанах, во главе с нашим лешим. – Это слово он сказал с особо довольной интонацией. – И хотели его уже того… этого…
– А за что? – поинтересовался Иван.
– Он под самым Стародубом огонь разжег и чуть его не спалил, – повернул голову к костру волк, и в его глазах отразилось рыжее пламя. – Заели бы найденыша кабанища, ежели мы б не подоспели!
– Впрочем, их действа вразумлению подлежат, – заметил Добрыня. – Таким способом он к себе внимание приманил, аж нам с Серым не по себе стало!
– Сто… – хотел было сказать волк, но Добрыня цыкнул на него и ухмыльнулся:
– Погоди, рано. Так вот, стоит он там, глаза выпучил, ничего не понимает. А тут мы, к лешему. Тот как нас увидел, мигом присмирел…
– Простите, говорит, братцы, сердечно! – жалобно заскулил волк, изображая лешего. – Я уж не признал роду-племени вашего, человечьего! Думал, букавак какой по лесу ползает, а то, гляди, и рога на голове, и шерстка такая же! Ну мы уж с Добрынюшкой его поругали, тряханули, пня старого, так что с него вся кора шелухой осыпалась, и в лес выкинули. Уж так и быть, простили, доканывать палицей не стали…
– Так то ж боровик был? – спросил летавец недоуменно.
Все вокруг посмеивались, понимая, что волк сказанул лишку.
– Ну, в общем-то, да, – усмехнулся на то волк, не растерявшись. – С ним мы схоже поступили!
– Силен, хитер, а с лешим не справился! – хохотнула Настасья.
– Кратче, брешет Серый, – успокоил всех Добрыня. – Леший нас действительно маленько убоялся и уступил нам несчастного. Правда, пришлось его зайцем отблагодарить, которого я из лука убил на обратной дороге, но так ничего, все равно тощий был. А когда шли сюда, совсем недалеко, шагов триста не дошли, попались в ловушку боровика. Опять же найденыш чуть не покалечился, но мы с Серым их растащили. Добивать поганого не стали: редчают больно в последнее время.
– По мне, хоть бы совсем вымерли… – плюнул Михей. – Вот вы его отпустили, он раны свои смоляные залижет, грибов каких поест, подлечится и пойдет к селам детишек по ночам таскать, чтоб на зиму разжиреть. Каково?
– Не полезет. Калекой, видимо, останется. Как Коробейник говаривал, фотосипировать теперь будет.
– Фотосинтезировать? – неожиданно для самого себя вспомнил слово летавец.
Все смолкли и повернулись к летавцу. Тому вновь стало не по себе.
– О как! – сощурился Михей. – А ты, мил человек, случаем не знахарь будешь?
– А? – не понял и даже несколько испугался летавец.
– Колдун, ведьмак?
– Ч-чего?
– Да он не соображает толком, – снял подозрения Добрыня, также с интересом вглядывавшийся в лицо нового знакомого. – Впрочем, может, он оттуда же, откуда Коробейник вывалился… Хотя, знаете, он от мавки смог уберечься!
– Издали? – поинтересовался один из подъемников.
– Нет, вблизи! – восторженно прошептал волк, и серые уши его встали торчком.
– Ну так говоришь, не знахарь! – махнул рукой Михей. – Так он ведун должон быть, аки не волхв!
– Супротив мавкиных чар мало кто устоять может, – задумчиво проговорил Иван, чеша голову. – Они, гадюки, по тот свет красивы, что папоротников цвет… ежели их, разумеется, спиной к себе не вертать, редкий дурак не устоит.
– О дураках-то ты, Ванька, больше всех нас знаешь! – насмешливо оскалился на него волк, но Иван не обиделся, а лишь легонько пнул зверя в бок.
– Шабаш, братцы! – унял их жестом Добрыня и снова обратился ко всем: – А знаете как?
Лицо его стало подозрительным. Как, впрочем, и у волка. Все вопросительно посмотрели на них, даже летавец, совершенно запутавшийся в разговоре. Добрыня обождал еще мгновенье и достал из-за пазухи красный колдовской камень.
Все ахнули и в голос произнесли:
– Алатырь!
Вздох полетел в центр костра и разошелся от него, приобретя вес, как это было с небрежно упавшим с языка волка обрывком того самого слова. Гул ветром пронесся над крепостью, не сильно, но заметно, да так, что качнулись верхушки ближайших к стенам черных елей.
– Так, говорливые… – осторожно и укоризненно пробормотал Добрыня, с опаской оглядываясь вокруг и ныкая камень обратно за пазуху.
– Да погоди же ты! – потянул к нему единственную руку Михей. – Погоди, говорят тебе! – Он выхватил камень и завертел его в смуглых мозолистых перстах. – Гляди-ка, аленький! – Он поднес камень к самым глазам и улыбнулся, выказывая старые, уже начинающие чернеть зубы: – Хорсов что ли? Даждьбогов?
– Какой там! – со знанием дела заметил Иван. – Даждьбогов-Хорсов камень рыжий, как Солнце! А этот красный, как огонь…
– Симарглов то камень, огненный, – вмешался Серый. – Он этим камнем мавку отпугнул, а еще чуть Стародуб не спалил, за что его лешак и хотел зажевать!
Но кто б его слушал. Все столпились вокруг Михея с камнем, и все норовили взять себе в руки.
Подтянулся к общему действу и летавец. Он с вниманием вглядывался в камень, который был насыщенного кровяного цвета, словно рубин, но по структуре более напоминал алмаз или сапфир, свет внутри которого струился странным, необычным образом. Сам камень был небольшим, легко помещался в ладони, но что самое главное, казался каким-то осколком, всего лишь частью чего-то значительно большего.
– Третий уже! – с радостью проговорила Настасья, бросаясь на шею к Добрыне и размашисто целуя его в щеку.
– Да, – довольно усмехнулся Михей, отдавая камень обратно. – Иван Быкович доволен будет!
– Я пойду его к остальным сложу, – кивнул Добрыня. – И, пожалуй, на пост заступлю.
– Не надо на пост, – окликнул его один из подъемщиков. – Там Марья уже.
Он указал на переднюю правую башню, в которой виднелся свет лучины и тень девушки. Летавец удивленно огляделся, вспоминая, та ли эта Марья, что разливала им суп, и, по ее отсутствию, убедился, что та. Уж больно странна и тиха она была, что даже исчезновения ее никто и не заметил. Да и печаль была на ее лице весь вечер. Видимо, показалось это чудным не только ему. В задумчивости приложил руку к светлой бороде Добрыня, поднял белую бровь.
– Не ладно девице… – проговорил он.
– Так стережет своего соколика! – усмехнулся один подъемщик, на что рассмеялся второй.
– Вот и славно! – хмыкнул строго Добрыня, исподлобья глядя на юнцов. – Ты, Микола, за шутки свои веселые, на пост следующим! А ты, Никола, за смех озорной, его потом сменишь. Да и поутру меня разбудишь. Все поняли? Молодцы мигом присмирели и закручинились.
– Давайте-давайте! – подтолкнул их в спины Добрыня и повернулся к летавцу: – А ты, мил человек, хорошим оказался, как я посмотрю. Лешего не убоялся, боровика стерпел, да языком не сильно трепал, как эта двойня. Молодец, может', одним из нас станешь! Нам такие люди нужны.
– Нас? – осторожно спросил летавец.
– Богатырей, – пояснил ему Добрыня. – Да и всех прочих, кто здесь живет. Все мы здесь людей защищаем от напастей различных.
– От каких напастей?
– Поживешь – узнаешь! – заверил его Добрыня, хлопнув по плечу. – Завтра Илья Иванович с Иваном Быковичем приедут, да Коробейник. Вот с ними и будем решать брать тебя к нам, али нет. А пока ступай к волку и княжичу, с ними сегодня переночуешь.
Добрыня кивнул ему на прощанье и, упрятав Алатырь за пазуху, широкими шагами пошел к крепостной стене.
Прим.: устаревшая пословица.
Глава 5. Две смерти и бессмертие
В старину на Руси был обычай давать дурные имена. Родится в семье дитятко, а отче с матушкой нарекут его как-то кривенько: Некрасом, Подлецом, Нелюбом, а то и Ненашем, словно и не их это ребятенок, а так, сморчок квашеный. Да только имя плохое для того дитю и давали, чтобы росло оно человеком хорошим. Это своего рода оберег был. В те времена по Руси, как известно, много разной нечисти да нежити водилось. Злые духи нередко охотились за детьми, выкрадывая их прямиком из люльки, подменяя на своих хворых детенышей. И чтобы избежать семье такой горькой участи, давали любящие родители чаду имя негожее, дабы всякая погань обходила дитятко стороной.
А вырастали такие дети разными. Вот, скажем, жил некогда в том селе, куда судьбина Кощея занесла, один молодец с весьма примечательным именем – Негодяй. Сквозь века значение слов менялось, и в те времена именем этим нарекался не лихой человек, а просто к никакой работе негодный. Дескать, не может он ни дома строить, ни сено косить, ни скотину пасти.
Негодяй от рожденья был слаб и немощен, а в пятилетнем возрасте остался круглым сиротой. Жил он раньше со своими родителями под Рязанью, аккурат возле того села, где по младости бытовал Добрыня Никитич со своею матушкой Амелфой Тимофеевной. Рязань – город в местах опасных. Совсем недалеко проходила граница, за которой начинались владения враждебных Руси степняков, которых русичи без особого разбора именовали «погаными». Полки поганых нередко совершали набеги на Рязань да ближние села, до пепелища выжигая посад, грабя и убивая крестьян и ремесленников. Вот к такой, али крестьянской, али ремесленной семье принадлежал бедолага-Негодяй, найденный одним перехожим каликой у погорелого дома, над которым закопченным трупом высилась почерневшая печь. Босый, голый, сидел тихо в вырезанной деревне малыш-Негодяй, опасаясь, что и до него дойдут руки и булатные ножи разошедшихся басурман, да примечал, с каким голодным интересом смотрят на него выжившие в черном пепелище дворовые псы.
Но обошлось.
Калика перехожий взял под опеку мальца, да направился вместе с ним в стольный Киев-град, разумеется, пешим ходом. Окольными путями шли они к столице, стараясь посетить по дороге как можно больше крупных сел и деревень. Калика сказывал много всяческих историй, знал песни и частушки, чем и кормился. Мальчишка при нем жил, как собачонка: где подсказывал, где подплясывал, где обходил народ с ворованной и прожженной в двух местах соболиной шапкой, куда благодарные слушатели напополам накидывали червонцев, съестного, ну а чаще всего тени от кукишей. Старик был скуп и прожорлив, редко чего оставляя своему подопечному, окромя пинков да подзатыльников, но все ж таки, кабы не он, не протянул бы Негодяй сам по себе и недели.
В дороге обходилось не без приключений: пару раз Негодяя колачивали деревенские мальчишки, в иной случай чуть не заел хромой пес, а одна баба выпрашивала его себе на жилье в помощники, да не сговорилась со стариком в цене. В единственном попутном граде до Киева, большом Переяславе, его чуть не обменяли на диковинку, именуемую «вертепом». Тот вертеп походил на мелкую деревянную бочку, но имел от нее очень важное отличие, заключавшееся в смотровом глазке и внутреннем барабане, на который были намотаны чудные картинки, двигавшиеся вместе с барабаном вслед за вращением ручки. Забава по тем седым временам была редкая, и за погляденье просили златник никак не меньше. Увидев ту редкость на базаре, калика не пожалел на просмотр последнего златника, а потом долго и чуть ли не слезно упрашивал его владельца поменяться на мальчика. Хозяин вертепа на то лишь криво усмехнулся и вопросил, чего малец умеет. Калика весело подмигнул Негодяю, и тот взялся петь песни, пританцовывать, горланить частушки, так, что вокруг уже начали собираться любопытные, а под конец даже рассказал несколько быличек про Святогора, Анику-воина, упыря и русалии. Гуляки Негодяя оценили по заслугам, и в шапку щедро плюхнулись огрызок пряника, пучок зеленого лука да несколько звенящих червонных.
Правда, хозяин диковинки долго не думал. Рассмеявшись в лицо калике, поправил он свой вертеп на плече, поблагодарил за сказанные истории, да пошел по базару дальше, закликая к себе новых зевак.
Ярости калики не было предела. Прямо там оттаскал он Негодяя за волосы, запинал трухлявыми сапогами до бурых синяков и не взял с собой на постоялый двор, где они и так занимали всегда самые худшие места. Правда, сердобольная тамошняя хозяйка пожалела мальчишку и втихую постелила ему в сарае. Только услуга та была медвежьей: совсем не учла баба, что за перегородкой в сарае сидела два дня не евшая, предназначенная на убой свинья. Хавронья совершенно осатанела от голода, поэтому, когда недалече усадили молодое, розовое, сочное и наверняка вкусное тельце, животина всеми правдами-неправдами старалась пробиться к нему и страшно смотрела на мальчонку через щель своим черным глазом. Всю ночь просидел забившись в угол несчастный Негодяй, боясь, кабы не достало его просовывавшееся под перегородкой рыло; поджимал ноги к себе, поминая властного над всей природой и скотиной Велеса, и едва-едва плача ссохшимися глазами, хотя уж и плакать было нечем.
Под конец страшной ночи, когда свинья перестала возиться, видимо, из боязни перед Велесом не осмелившись сделать подкопа, как только Негодяй задремал, хозяйка выгнала его во двор, научив, как просить прощения у калики. Тот, не будь дурак, мальчонку «простил» и взял с собой дальше.
Еще несколько дней шли они вдоль Днепра, останавливаясь в больших поселениях, после чего решили перебираться на другую сторону могучей реки, где, по разумению калики, совсем близко должен быть Киев. В одном из больших селений, в том месте, где берега ясно проглядывались между собой, они натолкнулись на паромщика, переправляющего людей за деньги или хорошую еду. Паромщику сразу приглянулся Негодяй, и он предложил калике отдать ему мальчишку за неплохое вознаграждение, за кое тот мог бы купить мешок соли или корову. Больно уж стар был паромщик, требовалась ему помощь и смена, а детей и жены он не имел. Странно, но столь щедрое предложение калика отверг и ни в какую не захотел отдавать мальчишку паромщику. Они серьезно повздорили, но достаточно скоро помирились, и паромщик взялся перевезти калику и Негодяя через Днепр, правда, за двойную оплату, как возмещение убытка от нанесенной ему обиды. Калика плюнул, но раскошелился.
Когда они добрались до середины Днепра, где течение становилось особенно сильным, Негодяй прикорнул, убаюканный мерцанием ряби на волнах. Но вдруг сзади раздались крики, всплески и возня. Обернувшись, мальчишка увидел паромщика, охаживающего шестом свалившегося в воду калику. Но тот тоже был не лыком шит: вцепился в оборотную часть шеста и повис на ней, как ведро на коромысле. Старики сражались друг против друга: паромщик пытался оттолкнуть калику от плота, отдав его на растерзание речному потоку, а калика вцепился обеими руками в треклятый шест и, как новгородский гад-коркодил, пытался уволочь паромщика за собой в воду.
Дожидаться исхода схватки Негодяй не стал, попросту нырнув в волны. Он чуть не захлебнулся в Днепре, но все ж таки чудом доплыл до другого берега. Когда Негодяй наконец выкарабкался, то обнаружил, что его здорово снесло вниз по течению. Он еще минуту приходил в себя под раскидистым кустом бузины и не побоялся воззвать даже к одному из самых мрачных божеств, Ящеру, повелителю смертоносных вод и темных подземелий, чтоб его верные слуги забрали к себе и калику, и паромщика. Так оно и случилось, вполне возможно, даже без помощи страшного бога. Стариков не было заметно на поверхности. Видимо, калика все ж таки утянул соперника в пучину, где они и перетопили друг друга. На реке не было ни былинки, лишь исчезал вдали пустой плот, уносимый течением.
Так Негодяй лишился своего спасителя, от которого судьба благосклонно пособила ему избавиться. Долго он странствовал с каликой, почти что полгода, но теперь хоть прибей имени старца не помнил, о чем никогда не жалел.
Отдышавшись и набравшись сил, направился Негодяй далее. Долго шел он лесами, питаясь ягодами и сырыми грибами, чем попортил себе живот. Правда, иногда заходил он и в попадающиеся по пути деревни, пытаясь там заработать своим талантом, но чаще попросту побирался дворами, имея сомнительный успех в обоих делах.
Длилось это долго, пусть умел Негодяй считать лишь до дюжины, но уже заходил на третьей дюжины дней счет, когда оказался он у стольного града Киева. В Киеве по старой привычке он первым же делом отправился на базар. Но говорунов, сказочников и песняров там оказалось столь много, что хворой Негодяй, со сбившимся от долгого голода и поноса голосом, затерялся в красочном круговороте Киевского рынка, как теряется муравей на пути зубрового стада.
Так бы и пропал ни за грош мальчонка, кабы не присмотрел его там наш знакомец Повага, уже тогда служивший при дворе барина Трипета. Повага в ту пору был помоложе, но уже обладал редкой внимательностью, отчего при дворе барском имел особую близость, как человек все про всех знающий. Как слуга верный, имел Повага и большое доверие, посему был послан тогда еще молодым барином за набором новых работников, коих собрал он уже порядочно, но для общего счета не хватало одного. Поточив лясы с Негодяем. Повага недалеким умом своим сообразил три вещи: деваться парню некуда, возьмется он за что угодно и в целом весьма неприхотлив. Посему, захватив Негодяя с собой, поехал Повага на запряженной в телегу Рябке, матери той самой «уж день не евшей» Гнедой, в Трипетово село. Вместе с ним направлялись только познакомившиеся прямо на этом рынке Фекла и Кузьма, не подозревавшие, что в будущем станут друг другу верными супругами. Были они всего на четыре года старше самого Негодяя, который, впрочем, спокойно жил, даже не подозревая, что самое интересное в его жизни только начинается.
Негодяй три года работал на злостного барина Трипета, который по молодости был еще не таким змеем, каким стал через шестнадцать лет, но все ж березой и сапогами угощал почти столь же щедро, как и теперь получала половина несчастной подвластной ему деревушки. Негодяй был далеко не последним в списке караемых тяжелой рукой барина, а уж потому, что в делах он был неумел да все у него из рук валилось, травил злобный барин сиротинушку, не глядя на обычаи, с особой изощренностью.
Единственным спасением была ему годовалая дочка Трипета, которая страсть как любила слушать различные сказки. А сказок, как известно, Негодяй наш знал немерено. В том-то и скрывалось его счастье.
Проезжал как-то раз мимо того села именитый и уж тогда довольно известный богатырь Чурило Пленкович. Чурило был мощи невеликой, но собой статен и умом хитер, отчего и прослыл на всю Русь воином славным и знающим. Почитали Чурилу за то, что с пятнадцати годков истреблял он всяких чудищ и силу нечистую, ведал в них толк и умел охотиться даже на самых опасных и свирепых страшилищ. Много жути изничтожил он по деревням и селам, несчетно народа уберег от сил темных, но попал в немилость к новгородским боярам, отчего должен был покинуть родные места да скитаться по свету в поисках новых подвигов. Но славный воин не унывал, решил он пройти все земли славянские с востока на запад, перебраться через горы Карпатские да отдаться в услуженье иноземным шляхтичам. А задумал то богатырь не корысти али мести ради, а от интереса большого, поскольку было ему любопытно помериться силами с неведомой нечистью, в чужих краях обитающей. Было ж ему тогда всего ничего – на десять лет больше, чем Негодяю.