Новая жизнь Элис

Элис

Не могу сказать, сколько я спала. Может час, а может десять. Как я уснула, я не помню. Проснувшись я поняла, что не чувствую растерянности или подавленности от происходящего. Только ясная голова и неожиданная легкость. На тумбочке у кровати рядом с прикроватной лампой лежит стопка вещей, очевидно не моих. Сверху небрежно оторванный листок размером с половину ладони. На нем выведено аккуратными круглыми буквами «Наденьте перед ужином, встретимся у двери вашей комнаты в 17:30. Александр.». Интересно, каким образом я должна понять, когда наступит 17:30? Может я уже проспала все на свете. Внезапный стук в дверь, будто человек по ту сторону прочитал мои мысли. Я открываю. На пороге стоит Александр, оглядывает мой внешний вид спокойно, улыбается уголком губ.

—Вам не понравились вещи?

—О, что вы. Я их даже не посмотрела.

—Нам пора спускаться в обеденный зал. Ужин готов.

—Дайте мне минуту.

Я захлопнула дверь почти перед носом Александра и пошла за вещами.

Черная приталенная рубашка, женская, хорошо подчеркивающая изгибы тела и бежевые брюки, расклешенные снизу. Не совсем мой стиль, но одежда сидит хорошо, не могу не признать. Собираю волосы в высокий хвост и выхожу из комнаты к ожидающему меня Александру. Он кивает и идет вперед, не торопясь, как бы приглашая меня следовать за ним.

Паркет скрипел только под моими ногами. Я заметила почти сразу, как Александр идёт впереди беззвучно, будто не касается пола, а я иду следом и каждый шаг выдаёт меня с отчётливостью человека, которого сюда не звали. Я смотрела под ноги реже, чем следовало бы. Больше всего взгляд падал на стены и потолки, которые были так высоко, что верхняя треть коридора уже жила отдельной жизнью, в тени, куда не добирался свет бра. Кованые держатели, в них лампы под молочным стеклом, и от каждой шёл слабый, почти медовый отсвет.

Мы шли. Александр не оглядывался. Он шёл с уверенностью хозяина дома. Казалось, что даже само пространство немного уступало ему дорогу. Плечи прямые, руки в карманах брюк. На нём была тёмная рубашка с закатанными рукавами и классические черные брюки. Я поняла, что разглядываю его спину уже несколько секунд, и перевела взгляд на стену. Там висел портрет. Маслом, в тяжёлой раме, на котором изображена женщина лет сорока с тёмными волосы, а ее прямой взгляд будто смотрел в душу. Она была не красавица в обычном смысле, но лицо из тех, мимо которых не проходишь равнодушно. Я не успела рассмотреть подпись под рамой, потому что Александр уже завернул за угол, и я двинулась следом, снова громко.

Скрип.

— Сейчас я познакомлю Вас со всеми, — сказал он, не оборачиваясь.

— Угу, — сказала я.

Коридор вывел нас на широкую площадку с лестницей, марш уходил вверх и вниз, балюстрада была деревянная, тёмного дерева, отполированная там, где за неё держались тысячи раз.

Мы спустились на полпролёта. Запах травы стал сильнее, и теперь я почти узнала его. Что-то из тех смесей, которые заваривают точно не для вкуса. Мята, может быть. Или полынь. Или что-то, чьего названия я не знаю.

Александр остановился у закрытой двери, но не той, к которой мы шли, и чуть замедлился, как будто хотел что-то сказать, но не сказал. Двинулся дальше. Тогда из-за двери донёсся мужской смех. Короткий, буквально одна волна, и всё, как будто кто-то выронил что-то смешное и сразу поднял обратно. В нём было что-то нелепое и живое одновременно, и я не осознанно остановилась, ноги замедлились сами, на долю секунды, пока этот звук ещё висел в воздухе.

Александр не обернулся. Я не поняла, заметил ли он мою паузу. Я двинулась следом. За дверью снова стало тихо. Только мои шаги — скрип, скрип — и впереди очередной поворот, за которым коридор наконец раскрывался во что-то большее: слышно было, как звякает посуда, тянет чем-то горячим, и оттуда лился ровный, обеденный, совершенно обычный свет.

Запах дошёл раньше, чем я успела разглядеть хоть что-нибудь. Это был, возможно, жареный лук с привкусом красного вина, тяжёлый и домашний. Александр толкнул дверь, и мы вошли. Я застыла на пороге.

Стол был длинным, из тёмного дерева, которое явно помнило другие века. За ним сидели трое. Свечи стояли в середине, но не горели, зато свет из бронзовых ламп по углам падал ровно и без лишней театральщины. Белые тарелки. Запотевшие бокалы. Хлеб, порезанный небрежно, будто рвали руками и потом передумали.

Я стояла и смотрела. Никто не заметил моего появления, или сделал вид, что не заметил.

— Наконец-то, — сказал один из них и широко улыбнулся. На вид лет двадцать восемь, каштановые волосы, смугловат. — А то Спенсер уже три раза проверял, не остыло ли.

— Я проверял один раз, — возразил тот, что сидел слева от него. Это был, судя по всему, Спенсер: крупный, светлые кудрявые волосы, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Он как раз держал бутылку вина над чьим-то бокалом. Заметив меня он коротко кивнул, без излишеств.

Александр стоял у стены, чуть в стороне от стола. Я увидела его краем глаза и поняла, что он наблюдал за моей реакцией всё это время. Поймав мой взгляд, он слегка качнул головой в сторону свободного места.

Справа от этого места сидела девушка. Она посмотрела на меня не враждебно, но с такой прицельной внимательностью, которая хуже враждебности. Как будто составляла досье: рост, осанка, то, как я держу руки. Светло-пепельные длинные волосы, собранные в высокий хвост, длинные серьги. Что-то в ней было от человека, привыкшего занимать именно столько места, сколько положено, и не терпящего, когда кто-то занимает чужое.

Напротив пустого места сел ещё один парень. Он зашел почти следом за мной и Александром и молча двинулся к своему стулу. Голову он не поднял. Просто сидел и смотрел в тарелку, как будто всё остальное его не касалось. Мысленно я сложила паззл — скорее всего этого парня зовут Шон. Александр ведь что-то рассказывал про него в начале нашего знакомства.

Я не знала, почему именно он зацепил взгляд. Может, потому что все остальные хоть как-то отреагировали, а этот нет. Лет двадцать пять, не больше. От шеи и до кистей обеих рук завивались татуировки в виде густых черных узоров. Светловолосый, но не блондин, а так, выгоревший до неопределённого оттенка. Скулы резкие. Пальцы лежали на краю стола. Я сразу обратила внимание, что они тонкие, с длинными суставами, как у людей, которые привыкли что-то делать руками. Возможно художники или музыканты.

Он так и не посмотрел на меня. Я подошла к свободному месту и села. Ощущение было не очень приятным, будто я пришла на чужой день рождения, перепутав адрес. Все здесь явно знали друг друга. Не просто жили рядом, а именно знали, со всеми паузами и привычками, а я пришла в чужие паузы и чужие привычки и теперь сидела с прямой спиной, потому что надо же было как-то сидеть.

— Меня зовут Дилан, — сказал тот, что улыбался. — На случай, если Алекс забыл представить.

— Он не успел, — сказала я.

— Это у него часто. — Дилан потянулся через стол за хлебом. — Ты из Нью-Йорка?

— Да.

— Слышно.

— По акценту?

— По тому, как ты оглядываешь комнату. Нью-йоркцы всегда проверяют запасные выходы.

Я не ответила. Это было не особенно смешно, но и не особенно неправда.

— Дилан, — сказал Александр с мягким предупреждением в голосе, — дай человеку поесть.

— Я просто разговариваю.

— Это твоя версия разговора.

Спенсер поставил передо мной полный бокал вина. Я не просила, но взяла и немного попробовала. Красное, тёмное, с лёгким привкусом чего-то вяжущего. Хорошее, скорее всего. В винах я не разбиралась, но что-то мне подсказывало, что дешёвое так не пахнет.

— Если что-то понадобится, — сказал Спенсер, — говори.

— Спасибо, — сказала я.

Девушка с серьгами взяла бокал и не сказала ничего. Я краем уха уловила, как Дилан тихо сказал ей что-то по-румынски, и та чуть повела плечом, но не ответила. Дилан вздохнул и принялся за еду.

— Ты надолго? — спросила девушка, глядя на меня.

— Лилиан, — предупреждающе сказал Александр.

— Я просто спрашиваю.

— Я не знаю, — сказала я. Это было честно. — Ещё не решила.

Лилиан снова взяла бокал. Видимо, для неё это был исчерпывающий ответ.

Напротив меня пустая вилка тихо стукнула о край тарелки. Я посмотрела и поняла, что светловолосый парень наконец поднял голову, но не на меня, а мимо, куда-то к окну, где ничего не было, кроме темноты и собственного отражения в стекле.

Я взяла вилку. За столом Дилан рассказывал что-то про машину, которая не завелась утром, Спенсер отвечал односложно, Александр слушал с таким видом, будто привык чаще слушать, нежели говорить. Возможно, так и было. Стол гудел тихим равномерным шумом. Я ела и молчала. Следила за тем, кто как держит бокал, кто на кого, какие слова говорятся легко, а какие с секундной паузой, которую никто не замечает, кроме меня.

Светловолосый парень ел аккуратно и молча. Один раз сказал что-то Спенсеру, тот коротко ответил. На этом его участие в разговоре закончилось.

Дилан что-то сказал про Спенсера, но я не сразу поняла, что именно, слишком была занята тем, чтобы не смотреть не в ту сторону. Потом до меня дошло: что-то про соль. Что Спенсер солит ещё до того, как попробует. Что он вообще не пробует, просто сразу солит, рефлекторно.

— Это же неуважение к повару, — сказал Дилан тоном светской беседы. — Ты вообще понимаешь, что это оскорбление?

Спенсер потянулся через стол и молча передал ему солонку. Просто передал. Даже не посмотрел. Судя по тому, как Дилан принял её с интонацией «и тебе спасибо», я поняла, что эта история существовала еще задолго до меня и, вероятно, будет существовать ещё долго после.

Я чуть ослабила плечи. До этого момента я, кажется, держала их на уровне ушей.

Еда была нормальная. Тушёная фасоль, хлеб, что-то с травами. Я ела, потому что надо было есть, и следила за столом краем сознания, как следят за незнакомой компанией в чужом купе: никого не разглядываешь в упор, но краем зрения считываешь всё.

— Ты давно знаешь Анну? — спросила Лилиан.

Голос ровный, почти без интонации, как будто она читала пункт из анкеты. Я ответила, не поднимая взгляда от тарелки:

— Недавно. Мы познакомились пару дней назад.

Лилиан кивнула. Вернулась к своей еде.

Шон за весь этот ужин не произнёс ни слова. Я это заметила. Не специально, просто я краем зрения держала его с самого начала, с того момента, как мы зашли в столовую, и ничего особенного не происходило: он ел методично, неторопливо, иногда отвечал Дилану односложно, иногда не отвечал вовсе. Не демонстративно молчал, просто молчал, как человек, которому не нужно ничего доказывать своим присутствием за столом.

Спенсер между тем снова налил вина всем по кругу, включая меня, не спрашивая.

— Значит, ты из Нью-Йорка, — сказал он, ставя бутылку обратно.

— Да.

— И чем ты там занимаешься?

Я немного помолчала. Мне показалось, что «журналист-стажёр в онлайн-издании» звучало здесь как описание другой жизни. Как будто читаешь вслух чужую биографию.

— Журналистика. Стажировка. Небольшое издание, ничего особенного.

— Что пишешь?

— Всё подряд. Что дают.

— Что дают — это обычно скучно, — заметил Дилан. — Или у тебя что, были статьи про что-нибудь интересное?

— Была одна про реновацию парковок.

— О. — Дилан сделал серьёзное лицо. — Это важная работа. Кто-то же должен.

Я не успела решить, обижаться ли на это, потому что Спенсер засмеялся, но коротко и без злобы, и я тоже засмеялась. Это действительно было именно так: важная работа, кто-то должен, и этим кем-то была я.

— Сколько тебе лет? — спросил Спенсер.

— Двадцать два.

— Двадцать два, — повторил он задумчиво. — Хорошее время. Ещё ничего не понимаешь, но думаешь, что понимаешь уже всё.

— Это был комплимент? — уточнила я.

— Это было наблюдение, — сказал он без тени иронии. — В двадцать два это нормально. Я в двадцать два думал, что понимаю людей. Оказалось — нет.

— А сейчас понимаешь?

Спенсер наклонил голову чуть набок. Подумал.

— Иногда, — сказал он наконец. — Когда очень стараюсь.

— У тебя там есть кто-нибудь? — спросил Дилан. — В Нью-Йорке. Семья, друзья, кот?

— Кот нет, — сказала я. — Семья — родители, но мы не очень близки. Друзья... — я немного запнулась. — Один близкий. Был близкий.

— Был — это в прошедшем времени?

— Это в неопределённом, — поправила я.

Дилан кивнул так, будто слышал подобные объяснения и понял их именно так, как надо.

— Понятно. Это самое сложное время.

— Что?

— Неопределённое. Прошлое уже всё, можно перестать думать. Будущее ещё не началось, беспокоиться рано. А неопределённое — это когда и то, и другое одновременно, и никуда не денешься.

Я посмотрела на него. Дилан ел с совершенно невозмутимым видом.

— Это глубже, чем я ожидала от человека, который только что пошутил про солонку.

— Я многогранный, — согласился он, подняв указательный палец вверх.

Спенсер снова засмеялся. Александр что-то коротко сказал Дилану по-румынски. Слов я не поняла, но интонация была узнаваемо снисходительной, такой, какой говорят со старшим братом, который опять ляпнул не то. Дилан пожал плечами.

— Как ты вообще оказалась у Анны? — спросил Спенсер, и вопрос был мягким, не как у Лилиан, но без проверки в голосе, просто из любопытства.

Я поднесла бокал к губам. Вино было хорошее, сухое, чуть смолистое.

— Случайно, — сказала я.

Спенсер кивнул, как будто «случайно» было вполне исчерпывающим ответом. Как будто он сталкивался с этим словом в похожем контексте и знал, что за ним обычно стоит.

— Ну что ж, — сказал он. — Бывает.

Я посмотрела на него. Потом на Дилана, который накладывал себе ещё фасоли с видом человека, у которого нет на свете никаких проблем. Потом, совсем коротко, на долю секунды я бросила взгляд на Шона, который в этот момент поднял взгляд от тарелки и посмотрел куда-то мимо меня, в стену, с выражением человека, думающего о чём-то совершенно другом. Я вернулась к своей еде.

За окном уже было темно. Это была плотная деревенская темнота, в которой нет ни одного рекламного щита, ни одной витрины, только деревья и небо. В Нью-Йорке я давно забыла, как выглядит настоящая тёмная ночь.

Дилан опёрся локтями о стол так, будто собирался сообщить что-то важное, и спросил:

— Ты вообще первый раз в Румынии?

— Да.

— Понятно. — Он кивнул с видом человека, которому всё стало ясно. — Тогда слушай сюда, потому что это важно для твоего выживания.

Я не успела сказать, что я в порядке и выживу как-нибудь сама, а он уже начал.

— Дороги тут делятся на три вида. Первый вид — дорога, на которой есть ямы. Второй вид — дорога, которая целиком состоит из ямы. Третий вид — то, что раньше было дорогой, но уже смирилось.

Спенсер фыркнул, не поднимая взгляда от тарелки. Шон, кажется, слышал это сто раз и поэтому просто взял хлеб.

— Александр ездит на внедорожнике не потому что богатый, — продолжил Дилан, — а потому что практичный. Когда ты въезжаешь в очередную яму размером с детский бассейн, начинаешь это ценить.

— Сам он ездит очень быстро, — вставил Спенсер уже с откровенным весельем. — Я однажды попросил притормозить. Он сказал, что, если ехать медленно, больнее трясёт.

— Это правда, — совершенно серьёзно подтвердил Дилан. — Проверено на мне.

Я не знала, что делать с лицом. В итоге оно само решило, и чуть улыбнулось. Не из вежливости, а просто само. Дилан поймал это боковым зрением и, кажется, слегка приободрился.

— Зато виды. — Он откинулся на спинку стула. — Карпаты, леса, всё такое. Выглядит как заставка на рабочем столе, которую ни один нормальный человек не ставит, потому что слишком красиво и кажется ненастоящим. Но тут — настоящее. Прямо за забором.

Я посмотрела на окно. За стеклом стемнело так плотно, что ничего не было видно, только отражение кухни, жёлтый свет лампы, наши силуэты. Где-то там, значит, Карпаты. Заставка на рабочем столе.

— Главное, на дорогу ночью не выходить пешком, — добавил Дилан доверительно. — Не потому что опасно. Просто темно, как в кармане, и заблудишься моментально.

— Это он из личного опыта, — уточнил Спенсер.

— Это я из личного опыта, — согласился Дилан без тени смущения, шутливо мне подмигивая.

Дилан говорил легко, без пауз, без вопросов. Просто заполнял пространство, потому что умел это делать и знал, с какой целью. Я почувствовала к нему что-то тёплое и не очень понятное. Не симпатию в полном смысле слова, для этого было слишком быстро. Скорее что-то вроде признательности, хотя это слово тоже было слишком официальным.

— Кстати, — сказал Дилан, — в ближайшей деревне есть кафе, где делают лучшую в мире яблочную шарлотку. Хозяйку зовут Родика, ей восемьдесят три года, и она убеждена, что любой, кто не съедает второй кусок, смертельно болен.

— Ты ей сказал, что не любишь корицу? — спросил Спенсер.

— Нет. Я съел второй кусок.

— А потом третий, — добавила Лилиан.

Она произнесла это спокойно, не поднимая глаз от своего бокала, просто поправила факт, без насмешки, но и без особой нежности. Дилан коротко засмеялся, кажется, его застали врасплох, но он был не против.

— Потому что восемьдесят три года. Уважение к старшим.

— Ты ел третий кусок потому, что она смотрела на тебя такими глазами, что ты испугался отказать.

— Это тоже уважение к старшим.

Лилиан без улыбки чуть качнула головой, но что-то в линии её рта стало мягче. Я видела это краем глаза и старалась не смотреть в упор. Что-то в их обмене репликами было очень привычным, как движение, которое делаешь, не думая. Она его поправила, он не обиделся, она не объяснялась. Просто сказала, потому что знала, а он согласился, потому что она была права. Я попыталась вспомнить, когда последний раз так разговаривала с Леоном. Не вышло. Может, это что-то говорило о нас, а может, просто я плохо помню.

Они были в отношениях, это я поняла не из какой-то конкретной реплики, а из того, как Лилиан поправила его, не глядя. Из того, как он засмеялся. Из того, что она вообще сочла нужным уточнить, не мне, а ему, в пространство между ними, где, видимо, хранились все поправки и все счёты, которые они давно друг за другом вели, и это тоже чувствовалось.