Хаад-Зур 2680—2684

Время от времени приходилось подбрасывать веток в костер, и тогда пещерка озарялась неровными всполохами красноватого пламени, отвлекая внимание и навевая воспоминания из прошлой жизни. Почему-то вспомнилось, как мы с ребятами, еще в студенческие годы, отправились в большой поход по Волге… Тогда мы тоже ночами сидели у костра на берегу реки, пели песни, выпивали, спорили, строили планы… Чувствуя себя полными сил энтузиастами, способными самостоятельно воплотить в жизнь самые дерзкие мечты. И хотя вслух я всегда подтрунивал над всеми этими фантазиями, но в глубине души тоже был оптимистом-мечтателем. Да и как иначе, если тебе неполных двадцать лет?

— Понимаешь, Цимлянский, сегодня, в условиях торжествующей демократии и гегемонии закона, наше общество сильно, как никогда. Мы стоим на пороге очередной информационной революции. И в том немалая заслуга титанической деятельности нынешнего кабинета правительства. И твой скепсис мне не понятен. Что ты вечно ноешь? Мы же включаемся в большую игру, мы — новое поколение. Нам все карты в руки! Или ты не чувствуешь в себе сил для битвы за место под солнцем?! Тогда отойди в сторону и не путайся под ногами. Так будет честнее! — запальчиво тараторил наш главный спорщик Витька Зотов.

— Когда пройдет время и когда ты поймешь, кто ты — печь демократии или дрова для нее, тогда и поговорим. Но только не забывай, что и печь, и дрова служат для обогрева кучки олигархов — так высоко чтимого тобой Всемирного правительства. Что же касается всех этих техноинфореволюций, то заметь, нас кормят ожиданиями на протяжении поколений, но ничего не происходит. Проще дождаться второго пришествия Христа. Мы медленно и неэффективно, как слепые, движемся, но куда? Это вопрос. А пока я тронут твоим оптимизмом и желанием толкаться локтями — за место под демократическим солнцем. Только смотри не обгори, сынок.

— Вообще-то я могу и по мордам за такое высокомерие дать! — горячился уже изрядно поддавший Витька.

— Да пошел ты…

Ребята нас успевали растаскивать вовремя. А жили мы, в общем-то, дружно.

Не знаю точно, что потом с Витькой стало. Ходили слухи, будто сменил он уйму разных компаний, поработал даже на Эдеме, но ввязался в какой-то конфликт с начальством и в итоге затерялся в Азии мелким клерком на горно-обогатительном комбинате. Запил, потом долго лечился от алкоголизма.

Потом я почему-то вспомнил свою первую любовь — маленькую стройную блондинку из отдела маркетинга, с первого места работы. Ее звали Эмма. Роман был страстным и коротким. Расстались по молодости и глупости, сейчас не вспомню, из-за какого пустяка. Позже, уже после своей женитьбы, я пожалел, но, увы, «поезд ушел».

Вспомнилось, как мы в первый раз поцеловались, сидя за столиком в кафе: играла тихая музыка, за окнами в синих вечерних сумерках лежал снег… И какие неодобрительные взгляды бросала в нашу сторону уже не молодая официантка! А нам, потрясенным невесть откуда свалившимся счастьем, было все равно.

Я открыл глаза оттого, что кто-то осторожно тряс меня за плечо.

4

— Нехорошо будить своего спасителя в такую рань, но времени у нас мало, — послышался ровный уверенный голос.

В бледных рассветных сумерках на красных углях костра пыхтел небольшой медный чайник, а рядом с царственной осанкой сидел человек, протягивая мне дымящуюся чашку и кусок лепешки.

Я не сразу сообразил, что это был раненый: волосы аккуратно зачесаны назад, прорехи на плаще заштопаны, на припухшем лице следы какой-то желтой мази.

— Топленый жир трескуна — первое средство в таких случаях, — ответил он, упреждая вопрос. — Это животное очень похоже на земную ящерицу. В момент возбуждения, резко сгибая и распрямляя хвост, издает характерные звуки, напоминающие треск сухой ветки. Но выпей чаю и, пожалуйста, расскажи, наконец, о себе и о том, как ты тут очутился. Я, обещаю, представлюсь позже.

Было такое странное ощущение, будто он меня спас, а не наоборот. В его облике чувствовалась и властность и сила, но главное — сразу было понятно, что этот человек обладал каким-то исключительным знанием или качеством, которое притягивало к себе и, одновременно, делало его поведение абсолютно искренним, без всякой рисовки. И я как-то сразу понял, что смогу рассказать ему все без утайки — всю свою прежнюю жизнь без страха и стеснения. Но не биографию, конечно, а куда более важные вещи. Я почувствовал, что мне это необходимо самому, возможно, чтобы убедиться в том, что тот старый мир уже утратил былую власть надо мной, что жизнь прямо сейчас начинается с чистого листа, и вместе с ней зарождается мое новое, настоящее «я».

— Трофим Цимлянский. Землянин. Мне тридцать семь лет, по роду занятий управленец среднего звена на транспорте, по образованию — эколог… Родителей я своих не помню. Мне сказали, что они были геологами и погибли при невыясненных обстоятельствах во время экспедиции на одну из планет Солнечной системы, поэтому рос и воспитывался я в частном сиротском приюте на средства, выделенные организацией, где работали мои отец и мать. Потом были лицей, университет…

И потянулся мой неспешный рассказ о жизни как будто малознакомого мне человека, которому дали имя, систему ценностей, образование, норму общественного поведения и обеспечили относительно безбедное существование. Которому следовало бы интересоваться новыми моделями автомобилей, кипеть футбольными страстями, строить планы о покупке собственного дома, самоотверженно бороться за приумножение доходов родной компании, быть лояльным к властям, блюсти законность и чувствовать себя самым свободным и счастливым на свете!

Но Цимлянский с юности выпадал из среднестатистического ряда. Его интересовала суть вещей. Он любил задавать себе вопросы, которым не уделялось внимания средствами массовой информации и пропаганды, и сторонился однажды и навсегда принятых догм.

Он, например, никак не понимал — почему производительность труда из века в век растет, а жизнь только дорожает? И у нас реально нет времени жить! Наши дети брошены на чужих людей! И впоследствии у нас нет ни общего языка, ни сочувствия друг к другу. Ведь все отпущенные силы отдаются на достижение и последующее соответствие вечно растущим материальным стандартам потребления. И почти каждый в той или иной степени оказался заложником и жертвой давным-давно начатой гонки за звание самого «продвинутого пользователя жизни».

Или почему вооруженное знаниями человечество тем не менее не знает, куда движется, — не представляет ясной цели своего развития? Конечно, всякого рода «подкованные» болтуны из политиканов многое на эту тему говорили, все, как всегда, пытаясь объяснить электорату, но ПРАВДЫ в речах не чувствовалось. Было ясно только одно — в этой жизни важно иметь много денег, славы, власти и чего там еще… успеха.

И молодежь, приходя с пустыми надеждами на лучшее будущее в разрекламированный мир «равных возможностей» и победившего гуманизма, сталкивалась с царившими повсюду ложью и эгоизмом. Это недовольство и разочарование порой выплескивалось в стихийные массовые беспорядки, причем повод мог быть любым, даже поражение любимой футбольной команды. А ведь именно реакция молодежи на те или иные социальные раздражители является лучшим индикатором отлаженности государственной системы.

Какие же нас ожидают перспективы, если единственным «топливом» общественного развития стала широко культивируемая всюду жадность?

Время от времени общество сотрясали разоблачения и аресты каких-то заговорщиков, организаторов терактов против Всемирного правительства или военные операции по подавлению Эдемских сепаратистов. Ходили слухи, что все эти заговоры и восстания — дело рук неких могущественных сил, завязанных на военно-промышленный комплекс, существование которого вызывало все больше и больше раздражения в массах — так как угроза внешнего вторжения была чисто гипотетической, из области фантастики. Но продолжались разработки все более совершенных видов оружия, строился звездный флот. На войну тратились огромные бюджетные средства.

Цимлянский не верил никаким слухам. Он вообще мало чему удивлялся, когда понял, что система общественного миропорядка глубоко порочна и что в силу этого ни одно, даже самое лучшее начинание не могло быть воплощено в жизнь в полной мере, так как система любую полезную инициативу приспосабливала в первую очередь под себя и уже потом для общества. Все опасное ею отвергалось и уничтожалось. Ни один харизматичный политик или талантливый чиновник высшего звена уже не мог в одиночку управлять ситуацией, и поэтому все их реформы, программы и заявления со временем стали восприниматься как телевизионные шоу. А сами они — как мегазвезды этого шоу, главной задачей которых являлось убедить общество в том, что они реально владеют обстановкой. Но череда непрекращающихся кризисов упрямо свидетельствовала об обратном.

После таких открытий Цимлянский стал искать опоры в общении с друзьями. Стал больше интересоваться философией, религией, искусством, не упуская при случае возможности предельно откровенно высказываться о деятельности правительства. Пока однажды по доносу его не арестовали и не приговорили к гражданской казни, с отбыванием трехлетнего срока на планете Разочарования.

Подробностями своего прибытия и жизни на планете, вплоть до последних событий, я, наконец, закончил свою-его историю. И перевел дух.

***

— Спасибо за спасение. И спасибо за повествование…

Я пожал протянутую жесткую ладонь.

— Хаад-Зур, — представился незнакомец.

— Такое имя?

— Скорее должность, но об этом позже. А сейчас нам срочно нужно вернуться к раненому. Если он жив — необходимо его допросить. Если мертв, уже неплохо, но если его не окажется на месте — это беда.

Дорога до расселины была недлинной, но Хаад-Зур успел рассказать о своем последнем путешествии, о неожиданной встрече с неведомыми охотниками в этих ранее не обитаемых землях и о том, что мы находимся на большом, по местным меркам, острове, разделенном горным хребтом на две изолированные друг от друга, примерно равные по площади части. Там, за хребтом, жили немногочисленные обитатели — здесь один Хаад-Зур.

— Но какова была цель вашего путешествия?

— Вообще-то я торопился на помощь к тебе. Думал, умрешь от жажды, но ты решил проблему сам и, мало того, умудрился спасти от смерти меня… За всю мою долгую жизнь здесь такое случилось впервые, — в глазах Хаад-Зура блеснула озорная искорка.

— Вы заранее знали о моем прибытии?

— Нет. Но это отдельный рассказ. Не все сразу. Вон видишь, расселина, давай займемся варваром. И еще, прошу — не обращайся ко мне во множественном числе.

— Почему?

— Потому, что у меня одно лицо, в отличие от большинства людей.

— Но это обычная вежливость.

— Будь уважительным в мыслях и поступках. Этого достаточно.

Хаад-Зур примирительно похлопал меня по плечу и так по-доброму улыбнулся, что комментировать было нечего.

Раненого мы нашли в том же месте, где я его оставил. Он лежал в той же позе и, казалось, спал. Единственным изменением в его внешнем облике был жгут, которым он перетянул бедро и тем самым остановил кровотечение. Картечь в двух местах прошла ногу навылет, но кость, кажется, не пострадала.

Хаад-Зур склонился над телом, не касаясь его, как будто к чему-то прислушиваясь.

— Живой, — через мгновение произнес он. — Ты его сумку осматривал?

— Нет.

Среди содержимого не было ничего особенного из ранее мной виденного, кроме тоненького кожаного свитка.

— Смотри, похоже, это карта разведанной ими местности по эту сторону Лунного хребта, — задумчиво произнес Хаад-Зур, разглядывая причудливую схему с многочисленными детальными зарисовками и кривыми столбцами цифр, размещенными на полях свитка. — Так, видишь, тут изображена восточная оконечность Большого плато, прибрежная полоса Беспокойного леса и ближние окрестности Чертовой топи. Вот тут крестиком помечена их стоянка на берегу болота. Уверен, это базовый лагерь. А вот пунктирные линии: одна тянется на запад вдоль берега болота и дальше к побережью, другая через топь на север. Как раз в сторону Малого плато, которое не нанесено.

— Что могут означать эти пунктиры?

— Только одно — разведывательные маршруты. Видимо, они занимались охотой и разведкой одновременно. Но взгляни на самое главное — вот этим кружком на восточной оконечности Лунного хребта, несомненно, обозначено место прохода. Это исключительной важности информация.

— А рисунки и цифры на полях?

— Ну, если я правильно понимаю эту тарабарщину, — Хаад-Зур наморщился, силясь разобрать нанесенные черной краской каракули, — это количество переходов и дней, на них потраченных, наброски растений и выползков, что встречались в пути. Вообще-то довольно подробная информация…

— Что нам делать с пленником?

— Как что? Привести в чувство и допросить! Поверь, это вопрос жизни и смерти.

Мы с трудом выволокли наружу грузное тело охотника и аккуратно уложили у входа в расселину. Он едва слышно стонал. На свету на бледном лице сразу обозначились запавшие вокруг глаз темные круги от значительной кровопотери. Было ясно, что положение критическое и смерть может наступить в любой момент.

Хаад-Зур разжал рот раненому и плеснул немного воды. Потом он извлек из заплечного мешка склянку с какой-то вязкой жидкостью и, капнув содержимым на раны, перебинтовал их, предварительно освободив ногу от перетягивавшего ее жгута.

— Слушайте… Кх-м… — запнулся я. — Послушай, ему необходимо ввести препарат, восстанавливающий ткани и стимулирующий работу сердечной мышцы.

— Действуй.

И это было все, что мы могли для него сделать. Осмотрев лежащие поодаль трупы, Хаад-Зур предложил их захоронить тут же неподалеку, засыпав землей и камнями, чем мы и занимались до самого полудня.

Потом мы отправились в ближний лес и накопали изрядное количество увесистых корней того самого дерева, в стволе которого я обнаружил воду.

— Мамбук — дерево жизни этих мест, — пояснял Хаад-Зур, поглаживая желтый, похожий на бамбук ствол, — да и не дерево это, а трава. На этом побережье вообще деревьев нет — одни травы. Совсем немного деревьев-исполинов можно встретить в Неспокойном лесу, а в основном они растут там, — он неопределенно повел рукой в сторону, — за Лунным хребтом.

Не сильно отягощенные ношей, мы не спеша возвращались к расселине. Муха радостно возглавляла наш отряд, петляя меж всюду валявшихся веток и валунов, вынюхивая каждую мелочь. Она вполне оклемалась и, кажется, была очень рада нашему новому знакомцу, выражая ему всячески свою собачью приязнь. И Хаад-Зур, я заметил это еще утром, отвечал взаимностью, с удовольствием поглаживая ее лохматую мордочку.

Оставив у изголовья бесчувственного пленника чашку с соком мамбука и захватив оружие охотников, мы, наконец, отправились в свою пещерку.

***

Вечерело. Запеченные на углях корни по вкусу напоминали сладкий картофель. И когда Хаад-Зур выложил кожаный мешочек соли грубого помола и нарезанные тонкими полосками розовые куски вяленого мяса, я понял, что никогда не испытывал такого аппетита, как в этот вечер. Отламывая ломтики пресной лепешки-чала и отправляя в рот нежные кусочки мяса, я умудрялся почти одновременно дуть на дымящиеся, обжигающие пальцы, щедро посоленные ломти ароматных корнеплодов божественного мамбука. Хаад-Зур старательно делал вид, что не замечает моей суеты. Минут через двадцать активной работы челюстями я, наконец, отвалился к стенке пещеры и, вытирая испарину со лба, пробубнил:

— Уф, кажется, ничего вкуснее не ел в своей жизни.

— Самое время попить чайку… — Хаад-Зур разлил по чашкам темный пахучий напиток, и я сделал пару экономных глотков, растягивая удовольствие.

В пещере было тепло и уютно. Слабо потрескивал углями костерок. Уставшая за день и сытая Муха растянулась у входа и лишь изредка приоткрывала влажный глаз, поглядывая то на нас, то на огонь, и тут же снова впадала в сладкую дрему. Хаад-Зур устроился напротив, полулежа на собранном в кучу ворохе лесного опада.

— Трофим, когда разберемся с пленным, предлагаю тебе перебраться ко мне, на Большое плато. Это в нескольких днях пути отсюда. Я живу здесь уединенно и очень давно… Даже слишком, по земным меркам. Я знаю, чего тут стоит опасаться и как выживать. Я решил передать тебе свои знания. Что скажешь?

— Спасибо за приглашение — это лучше, чем остаться с глазу на глаз с бродячими отморозками.

Хаад-Зур удовлетворенно кивнул и продолжал:

— Тем более что шансов выжить на берегу просто не существует. Я так понимаю, что тебе немногое известно об этой планете, если ты решился строить лагерь вблизи океана. И этим ты ничем не отличаешься от прочих оказавшихся тут ссыльных.

— Ну да… — и я рассказал вкратце все, чему научила школа и тюрьма: планету признали бесперспективной для колонизации и перепрофилировали. Теперь это место ссылки для особо опасных преступников — в галактическую Сибирь.

— Наша планета имеет спутник, — медленно начал Хаад-Зур. — В шутку первые исследователи прозвали его «Грустный Джо». Возможно, из-за бледно-голубого цвета, который имеет это небесное тело, а возможно, из-за последствий, которые связаны с его приходом. Он стремительно движется по сильно вытянутой эллиптической траектории и раз в пять лет приближается к планете Разочарования на минимальное расстояние. Его диск в этот момент становится равным двум диаметрам земной Луны. И тогда наступают две недели ада: гигантские цунами многократно огибают планету, сметая все на своем пути, величайшие землетрясения и извержения вулканов поглощают и созидают новые участки суши; ураганы, смерчи и шторма неистовствуют все это время; раскаты грома и вспышки молний не утихают ни днем, ни ночью, прорывая сумеречную завесу из ливней и туч. Все живое укрывается или в глубинах океана, или в глубине под землей. Леса, что растут на побережье, полностью исчезают. Погибает более половины животного мира планеты. И еще месяц, а то и два после ухода Джо планету лихорадит. Но потом все на удивление быстро восстанавливается — тут все живые организмы прекрасно приспособлены к такой природной ритмике.

— И когда ждать следующего прихода Джо? — не удержал я рвущегося с губ вопроса.

— Через три месяца. В начале сезона дождей, — сухо ответил Хаад-Зур.

— Что-о?! Так, значит, не было даже шанса?! А я-то думал — почему они не объяснили толком, как добывать воду, пропитание…

— Поверь, не ты первый, кто оказался в такой ситуации. Но, повторяю, не все сразу. Есть вещи, которые человек неспособен воспринять одномоментно. Поэтому наберись терпения — ты еще не раз испытаешь потрясение от того, что узнаешь от меня. А пока радуйся, что переживешь своего первого Джо.

В эту ночь я долго не мог заснуть, и невеселые мысли будоражили мой ум. «Там, где царствует идеология наживы и насилия, там, где обман идет рука об руку с возведенными в абсолют цинизмом и лицемерием, — там логово старого мира, вотчина ветхозаветного человека. И никуда от этого мира не убежать. Можно только его разрушать, ничего не предлагая взамен, и посвятить этому всю жизнь, потому что когда он ранен и занят зализыванием своих ран, жизнь на время становится человечней».

Утром мы навестили пленного, но он был еще очень слаб, и решили перенести допрос на следующий день.

В оставшееся время Хаад-Зур устроил мне длительную экскурсию в лес для ознакомления с различными растениями и их полезными свойствами. Его знания были впечатляющи, и с этого дня я, в прямом смысле, стал его прилежным учеником. Остров был буквально напичкан живностью, но вся она, в основном, сохраняла себя под поверхностью на разных глубинах. Тут было множество корней и клубней, пригодных для медицины, технических нужд и употребления в пищу. Так, сок стеблей некоторых стелющихся по земле трав, похожих на плющ, применялся для изготовления первоклас- сных красителей; я с огромным удивлением узнал, что корни карликовых «деревьев», стволы которых мной использовались на побережье в качестве топлива для костра, были единственным источником сахарозы на острове, их тягучий нектар ничем по вкусу и целебным свойствам не уступал меду. Семена многих трав использовались для приготовления различных масел, хлеба-чала и спиртных напитков. Из волокон растущих на поверхности трав получались добротные ткани и веревки. И многое, многое другое, чему следовало обучиться и что заставляло другими глазами взглянуть на этот кажущийся непосвященному пустынный край. А еще существовал разнообразный животный мир и мир минералов.

— О премудростях ведения сельского хозяйства мы поговорим у меня на плато. Там я устроил что-то вроде фермы, — не без гордости говорил Хаад-Зур, — но чтобы все усвоить, придется попотеть. Согласен?

— А то!

Радость интересной практической деятельности и общения с таким эрудированным человеком рисовала перспективы моего дальнейшего существования здесь только в розовом цвете. И, кажется, я почувствовал себя, впервые в жизни, везунчиком.

***

На следующий день наш пленник, как и ожидалось, окончательно пришел в себя. То есть он был в состоянии внятно отвечать на вопросы. Его взгляд, полный холодной ненависти, исподлобья устремлялся то на меня, то на Хаад-Зура. Он явно нас изучал и не спешил вступать в разговор.

— Дай ему воды и немного клубня, — попросил меня Хаад-Зур, усаживаясь напротив неподвижно лежащего пленника. Впрочем, тот никак не отреагировал на наше подношение.

— Назовись, кто ты и откуда?

Пленник молчал. Молчали и мы. Прошло несколько минут, прежде чем Хаад-Зур решил нарушить тишину:

— Хорошо. Разговора не будет. Сегодня ты умрешь. А твою голову, как и головы твоих подельников, мы насадим на колы и установим их в вашем лагере, чтобы соплеменники, которые отправятся к вам на выручку, увидели ваше вечное бесчестие и позор. — Хаад-Зур встал и собрался уходить, когда охотник нехотя пробубнил:

— Седой волос сказал правду — Вадис-рык не боится смерти, Вадис-рык не хочет бесчестья.

— Тогда отвечай, кто ты и откуда и что тебе нужно в моих владениях?

— Мы не ведали, чьи это владения, когда оказались по эту сторону гор. Мы свободные охотники и воины рода Рык, могучего племени бродяков, что населяет великую Нижнюю и Верхнюю степь.

— Как вам удалось преодолеть хребет?

— После последнего прихода Синей луны часть кручи обвалилась, и открылся чудесный лаз в большое подземелье, которое и вывело наших воинов в новые земли.

— Сколько раз вы посещали мои владения?

— Это четвертый поход…

— Сколько вас было?

— Четверо.

— Зачем вы напали на меня?

— Для охотника-бродяка любая добыча священна.

— Так вы что — каннибалы?! — не удержался я.

— Вадис-рык не знает такого слова. Но нам нужно мясо. Много вяленого мяса для родичей. Скоро придет Луна, и наступят тяжелые дни.

Далее мы выяснили, что племя бродяков состояло из четырех родов: Рык, Клык, Коготь и Пасть — и насчитывало не больше тысячи мужчин; женщин, детей и стариков в расчет не брали. Вождь племени был фигурой выборной и выбирался общим собранием старейшин раз в пять лет, «сразу после ухода Синей луны». Вождь решал вопросы войны и мира и вершил суд. Сегодня вожаком был некто Симур-коготь — хитрый и жестокий человек. Как мы узнали, при Симуре бродяки совершили несколько набегов на своих соседей — «проклятых гордяков и холмовников». Гордяки жили на квестах, а холмовники дальше, в холмистой области за рекой.

И те и другие, в отличие от бродяков, вели оседлый образ жизни.

Набеги принесли кочевникам много пленных, часть из которых была обменена на еду и товары, а часть пошла «на мясо». Рабский труд в их среде не приветствовался.

Однако главным занятием бродяков было собирательство и охота, а не война. Они круглый год кочевали по степи, выкапывая клубни растений, или занимались сбором речных водорослей и моллюсков, которые тоже шли в пищу. В сезон дождей в степях появлялись выползки, на которых они активно охотились. Но когда случались голодные года, людоедство считалось делом обычным. В их среде вообще мало кто умирал своей смертью. Среди стариков было принято отдавать сородичам свое тело для поддержания рода. А на людей других племен они вообще смотрели как на законную дичь.