Двойная запись

Место его было в углу, книга при руке, очки на носу, а состояли они, строго говоря, из двух шлифованных кусков горного хрусталя в медной венецианской оправе, позеленевшей от окиси, и в зелёном отсвете лицо Лео делалось лицом утопленника — весьма начитанного утопленника. Разбирал он латынь, греческий, арабский, еврейский и ещё что-то, чего в подвале не понимал никто, а иногда и он сам, и на вопрос, зачем ему непонятное, отвечал, что непонятное интереснее понятного, интересное важнее полезного, а полезное вообще не его область, и пусть полезным занимается Мишель, у Мишеля таблицы.

Пергамент под первую здешнюю книгу выдавал мне он же, лист за листом, с видом человека, у которого отрывают полу от собственного плаща.

— Телячий, — приговаривал он. — Болонья. Три су за лист. Три. Поставишь на нём кляксу — я поставлю кляксу тебе на совесть. Если она у тебя есть. У счётного сословия не проверял.

* * *

Кресло стояло у дальней стены, дубовое, там, где подвал сужался и свод опускался, и сидеть в нём приходилось согнувшись, но человек в кресле горбился так, что потолок оказывался ни при чём.

Гершон был крупен, широкоплеч, с руками, которые лежали на подлокотниках, будто подлокотники выросли из них, а не наоборот. Лицо у него было грубое, тёсаное, с носом, сломанным и сросшимся набок, и от этой перекошенности выходило оно живым. Про нос мне рассказал Шимон: Вавилон, спор с жрецом, палка. Целили в человека, а попали в нос, и с тех пор всё, что метит в Гершона, попадает мимо, — так Шимон закончил, и проверять я не стал.

В глаза Гершону я старался подолгу не глядеть. Под этим взглядом хотелось считать — что угодно, курсы, мышей, ступени, — лишь бы не смотреть, а отчего, я объяснить не умел, да никто и не спрашивал.

Молчание было у него работой — долгой, основательной и с видимым результатом. Пауза выходила такого размера, что в ней помещалась любая моя таблица и оставалось место для приписки.

— Мишель, — сказал он в первый день.

Помолчал после имени, кивнул, и больше я в тот раз ничего от него не услышал. Как я понял много позже, это и была торжественная церемония приёма, и досталась она мне ещё в длинной редакции.

* * *

Розалию я увидел раньше, чем подвал, — она стояла на лестнице с миской, над которой шёл пар, и пах он так, что я забыл разом мышей, ступени и всю дорогу. Дома у меня не было никогда, если так звать место, где кормят без счёта, а запах у него, как выяснилось, был, и помнил его не я — помнил живот, а живот старше головы и памятливее.

— Худой, — сказала она вместо приветствия. — Бледный. Ел когда?

Была она невысокая и широкая в кости, и такими становятся женщины, которые всю жизнь носят на себе людей: детей, стариков, больных, голодных, всех подряд. Руки — маленькие, красные, в мозолях от ножа, тёрки и стирки, и не останавливались они ни на слове: резала, мешала, вытирала стол, а под конец поправила воротник проходившему мимо Шимону, и Шимон, который при мне не глядя выложил двадцать ливров за место на палубе, дёрнулся, как мальчик, которому мать перед школой перехватывает шарф потуже.

— Ешь, деточка, — сказала она и поставила миску. — Потом посчитаешь.

Суп был горячий, густой, с чесноком, с чем-то корнеплодным и с мясом, которое могло быть чем угодно и оказалось тем, чем надо. Рецепта я не выведал за столетия, и подозреваю, что вместо него там лежало одно намерение — накормить, и справлялось оно там, где всякая стряпня сдалась бы.

Горшок стоял на выступе стены, бурый, с трещиной по боку, замазанной не то глиной, не то тестом, и шли из него зелёные стрелки чеснока — тонкие, упрямые, единственное цветное пятно во всём сером подвале. На выступ через щель в кладке падала полоска света, и каждое утро Розалия поворачивала горшок на четверть оборота, чтобы стрелкам досталось поровну, и это был единственный здешний порядок, который соблюдался без напоминаний.

В первое же утро я потянулся к стрелкам понюхать.

— Не трогай, — сказала Розалия. — Он мой.

Сказано было не «не трогай горшок», а «он мой», и у прочих вещей в подвале стояли назначение и цена, а за горшком числился владелец, и по моему разряду это проходило как имущество бесспорное, единственное на весь Комитет.

* * *

Аарон обнаружился у боковой стены с молотком в руке, и в другом положении я его потом видел редко. Ручка у молотка потемнела от ладони, а железная головка была сбита по краям ударами, которые пришлись не туда, куда метили. Сам Аарон был высок, сутул, с длинными руками, и числил себя мастером, а все остальные числили его бедствием, и обе стороны за давностью спора держались своего без раздражения.

Стену он простукивал, склонив голову к камню, как склоняется врач над больной грудью. Стук — пауза — стук. Камень отвечал: глухо — цел, звонко — пустота, с хрустом — трещина. Звуки стен Аарон различал, как я различаю звон монет, и в этом одном мы с ним сошлись с первого дня.

— Течёт, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Вот тут. Справа от пятна.

Пятно сырости сидело на стене большое, тёмное, очертаниями в человеческую голову — в профиль, с носом и, если прищуриться, с бородой. Появлялось оно каждую осень с дождями и высыхало к весне, и каждую осень Аарон говорил «течёт», а каждую весну «высохло».

— Завтра замажу, — прибавил он.

— Не надо, — отозвалась Розалия от котла. — Прошлый раз замазал — неделю сохло и воняло. Гипсом мазал, а надо глиной. Гипс не дышит, стена дышит. Заткни дышащее недышащим — потечёт втрое. Люди устроены так же, только у людей это называется терпением.

Аарон подумал и повесил молоток на гвоздь, вбитый криво им же самим, и висело всё это хозяйство под углом, и всякий раз, когда сверху ударяли по колодке сильнее обычного, оно покачивалось и звякало о камень.

— Завтра, — повторил Аарон. — Глиной.

Ни завтра, ни через неделю он не замазал, и пятно к весне высохло само, а осенью вернулось, и я со временем стал вносить его в опись имущества: появляется в срок, убытка не приносит, лица не меняет. Не всякий вкладчик может похвастаться тем же.

* * *

К вечеру подвал затихал и начинал звучать. Сверху стучал сапожник, на кривом гвозде отзывался молоток, скрипело кресло, шелестели страницы у Лео, булькал котёл, и мышь проходила по стене слева направо, деловито, как посыльный. За столом, над листом болонской телятины, я слушал и осваивался с мыслью, к которой шёл дольше, чем к Парижу.

В Провене мыши были единственными жильцами, которые не спрашивали, отчего у хозяина нет седых волос. Здесь не спрашивал никто. За этим столом я был самым молодым, и по здешнему счёту проходил мальчишкой при таблицах.

Тридцать лет я прятал четыре пергамента по четырём городам. Эти держали три тысячи лет нерешённых вопросов под сапожной мастерской, и глухой хозяин стучал сверху, не зная, на чём стоит его верстак, и стук его был лучшей крышей из всех, под какими мне доводилось спать.

Глава девятая

Геология. Париж, 1292–1293

Счётные дела Комитета хранились в деревянном ящике без замка, и уже одно это говорило о здешнем учёте больше, чем всё, что нашлось внутри, — замок вешают там, где знают, что берегут, а здесь не знали.

Верхним лежал папирус — ломкий, рыжий, в значках, каких я не видел и на монетах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.