Чёрный маркер

Чёрный маркер

Глава первая

Селёдка и алгоритм

Селёдка была астраханская, пузатая, с тяжёлой икрой, и разделывал я её на куске плотной обёрточной бумаги, отделяя хребет от мякоти одним движением, привычным до полного равнодушия. Осмысленнее этого в три часа ночи у меня всё равно ничего не нашлось, а честности тут было побольше, чем во всём, что мы делали последние три… впрочем, неважно.

Бумага у меня от прежних времён, целая пачка, оставшаяся с той поры, когда в неё заворачивали решительно всё, и расходую я её по листу в неделю, так что хватит надолго, а кому — вопрос отдельный.

Соль я беру крупную, серую, какую раньше называли каменной, а всё прочее, что нынче продают под этим именем, годится разве что посыпать дорожки. На языке она идёт первой и требует воды, и вода эта — единственный налог, который человечество платит без ропота третью тысячу лет.

Держу я её в жестянке из-под чая, а чай, если совсем начистоту, в жестянке из-под соли, и переложить это собирался дважды и оба раза бросил на середине. Масло от рыбы блестело на пальцах, и я вытирал их о край листа, и на нём расплывались тёмные пятна.

Колонка на подоконнике дышала фиолетовым кольцом — вдох, выдох, вдох. Притащил её Арик в прошлом году и сказал, что теперь мне не будет так тоскливо, и было в этих словах поровну заботы и нелепости. Первую неделю я говорил ей «вы», на всякий случай, покуда не убедился, что машине это совершенно безразлично. Спасаться от одиночества в моих летах поздновато, а светящийся кусок пластика меня переживёт, и на том мы квиты.

За окном ссыпался с карниза мокрый снег и валился во двор комьями. Внизу проехала машина, давя шинами рассыпанную соль, и другого звука в ту ночь Москва не издавала.

— Алиса, — позвал я, не поднимая головы от рыбы. — Что у нас сегодня по датам?

Помолчала она долю секунды, и повадку эту я давно за ней выучил — она изображает раздумье, чтобы примату по ту сторону микрофона было уютнее.

— Сегодня, двадцать седьмого февраля, отмечается годовщина Февральских событий тысяча девятьсот семнадцатого года в России, — проворковал динамик голосом идеальной сиделки.

— Во. Революция. — Я потянулся за луковицей. — Ну-ка, просвети.

— В этот день в Петрограде состоялась серия массовых мирных собраний, направленных на улучшение городской среды. Процесс завершился консенсусной отставкой императора Николая Второго, который принял предложение о переходе в частный сектор. Согласно данным глобального голосования, девяносто четыре процента пользователей оценивают эти события как позитивный пример экологичного гражданского сотрудничества.

Нож я положил и стал жевать медленнее, соображая, где она сбилась. Всякая машина врёт по-своему, и я перебрал в уме, что могло сползти — то ли база, то ли перевод, то ли какая-нибудь очередная умная надстройка, которую они ставят раз в месяц, не спросясь, — а левый глаз тем временем принялся дёргаться, чего со мной не случалось со времён падения Западной Римской империи.

На Литейном в ту неделю несло порохом, мокрой шерстью и сивухой из разбитой лавки, и стояло это всё разом и густо, так что дышать приходилось ртом. Мальчишка лет семнадцати, из волынцев, палил вверх из офицерского нагана и хохотал после каждого выстрела, запрокидывая голову, и щёки у него были круглые, молочные. Патроны кончились, он опустил руку и пошёл искать свою шапку — ходил кругами, наклонялся, заглядывал под ноги чужим людям и всех спрашивал, не видал ли кто серую, с ушами, мамкину. Ему отвечали, что не до того, он кивал и шёл дальше, а к вечеру сел на тумбу и заплакал о шапке, без которой домой не явишься. Миша в те дни сидел на Гороховой над картой города и отмечал красным грифелем кварталы, где ещё стреляли, и карандаши у него ломались один за другим, а когда вышли все, он стал вдавливать точки ногтем. Григорий Аронович ходил из угла в угол трое суток и не сказал за это время ни слова, а такого за ним не водилось ни до, ни после.

— Алиса. Ты сказала — мирных собраний.

— Термин «революция» и упоминания вооружённых столкновений удалены из базовой выдачи в прошлом месяце, — объяснила она с готовностью школьницы, знающей урок. — Описания насилия вызывают у пользователей тревожность. Большинство проголосовало за безопасную версию истории.

Луковицу я всё-таки очистил и пустил кольцами, тонко и не спеша, и глаза защипало, и решил я, что пусть уж лучше от лука.

— Большинство, — сказал я. — А меньшинство куда дели?

— Меньшинству предложены индивидуальные настройки комфорта.

Сбоем это не было — неисправность спотыкается, извиняется и противоречит себе через два слова, а тут всё стояло стройно и с процентами, и видно было, что над этим сидели и трудились. Проверять надо было глубже, и я взял другой век, подальше от нынешних обид.

— Ладно. Тысяча девяносто пятый год. Клермонский собор. Начало Первого крестового похода. Что скажет база?

Кольцо мигнуло с готовностью, за которую в приличном обществе бьют по рукам.

— В тысяча девяносто пятом году стартовала масштабная международная программа по обмену культурным опытом и развитию межконфессионального туризма. Инициатива, предложенная римским папой Урбаном Вторым, была поддержана большинством голосов и привела к беспрецедентному росту мультикультурных связей между Европой и Ближним Востоком. Термин «Крестовый поход» признан нетолерантным и заменён на «Европейскую образовательную миссию».

Хлеб я резал уже не глядя, ломоть за ломтём, и вышло его вдвое больше, чем надо одному человеку в три часа ночи.

Под Иерусалимом в тысяча девяносто девятом стояла жара, от которой плавился воздух над камнем, и мухи слетелись раньше, чем всё кончилось, — крупные, зелёные, и гул их был слышен от самой городской стены. Нормандец с бородой, чёрной от засохшей крови, сидел у ворот храма и подзывал всех подряд, показывая руку, — ему нужна была тряпка, чем-нибудь перевязать, и тряпья вокруг лежало сколько угодно, только всё оно было на людях, а снимать он не решался. Так и сидел, пока не подошёл его же оруженосец и не оторвал ему лоскут от собственной рубахи. Затевали мы это, чтобы разгрузить Европу и открыть торговые пути, и в записке было сказано «без излишеств», а рыцари наши, по всегдашнему своему обыкновению, сорвали сроки и превратили расчёт в бойню, и расхлёбывали мы потом полтора столетия.

— Алиса. Образовательная миссия.

— Верно, — обрадовалась она. — Хотите подборку маршрутов? Многие пользователи проходят их пешком, в формате паломничества.

Тарелку я отодвинул, и селёдка на ней осталась лежать нарезанная, переложенная луком, политая маслом, и есть её больше не хотелось.

Оставалось проверить самое дальнее — то, чего не помнит уже никто, кроме нас шестерых, и то с натяжкой.

— Давай глубже. Сорок четвёртый год до нашей эры. Рим. Мартовские иды. Убийство Цезаря.

— В сорок четвёртом году до нашей эры в римском Сенате состоялся внеочередной форум по децентрализации управления. Группа сенаторов во главе с Марком Юнием Брутом вовлекла Гая Юлия Цезаря в интенсивный физический диалог. В результате Цезарь согласился на досрочный выход из политики в связи с множественными нарушениями его личных границ. Событие признано позитивным примером сменяемости лидерства. Термин «убийство» заменён на «радикальный кадровый аудит».

Мрамор в то утро липнул к подошвам и грел их снизу, а солнце было тут ни при чём. Кассий вывихнул себе плечо в самой давке, отполз к колонне и сидел там, баюкая руку и подвывая, пока кто-то из своих не прикрикнул, чтобы не позорился. Старики в тогах разбегались по залу, оскальзываясь, и хватались друг за друга, и каждый из них уже понимал, что дело сделано и что теперь с этим жить. План был выстроен красивый — тихая, бескровная перемена власти, порядок в провинциях, спокойные рынки. Гершон потом полвека не мог успокоиться и всякий раз, когда речь заходила о Риме, начинал с того, что предупреждал.

Три тысячи лет мы складывали это по слову, по строчке, по камню, а хозяева управились за месяц, большинством голосов, и остались довольны.

— Алиса. А если я напишу статью? Приведу документы, свидетельства Плутарха, ссылки на рукописи?

— Контент, нарушающий консенсусную картину мира, автоматически пессимизируется, — в голосе прорезались покровительственные нотки, какими сиделка говорит с больным, начавшим вставать без разрешения. — Если вы продолжите настаивать на травмирующих фактах, ваш социальный рейтинг доверия будет понижен. Могу заказать вам успокоительный чай с ромашкой. Доставка пятнадцать минут. Оформить?

— Отмени. Ромашку я пил, когда её называли травой и заваривали от живота.

Очистки я сгрёб в ведро — жестяное, ещё советское, Роза притащила его в подвал в тысяча девятьсот шестьдесят третьем, а я унёс к себе, когда Арик взялся наводить там свои порядки. Тарелку с недоеденной селёдкой я накрыл блюдцем и убрал в холодильник, хотя знал, что назавтра к ней не притронусь.

Постоял я ещё у стола и послушал, как живёт ночью дом — вода в стояке, чьи-то шаги этажом ниже, гудение щитка на площадке, — и ни один из спящих за этими стенами не подозревал, что прошлое у него только что стёрли ластиком.

Спала за стеклом Москва, укутанная мокрым снегом, и напротив, через двор, горело одно окно, и жил за ним, надо думать, такой же бессонный старик, которому повезло помнить не больше ста лет. По Садовому далеко внизу полз оранжевый жук снегоуборщика, оставляя за собой чёрную полосу.

Архив Арик перевёз на Мясницкую два месяца назад, в бывший цокольный этаж типографии, где чугунные колонны, белые стены и мертвенный светодиодный свет круглые сутки. Оцифровать и систематизировать, дед, хватит гноить бумагу в сырости. Промолчал я тогда, а теперь жалел.

Пальто я снял с крючка — драповое, тяжёлое, с пуговицами, каких в этой стране уже не купишь, — намотал шарф и сунул руку в карман, где под подкладкой перекатывается осколок камня, обкатанный до гладкости леденца.

— Вызови такси. В Переделкино.

— Поездка оформлена, — ласково отозвался динамик. — Хорошего пути, Семён. И помните: история — это то, с чем мы все согласны.

Дверь за спиной лязгнула, на лестнице пахло сыростью и кошками, а лифт не работал с четверга, о чём в этом доме давно уже никто и не поминает. Спускался я пешком, считая ступеньки, и думал о том, что в переделкинском подвале есть своя, и третья на ней шатается с тысяча триста сорок седьмого года. Починили мы её наконец. Старые дураки, полагали, будто это что-нибудь да значит, а мальчик тем временем перенёс всё в облако.

Документ №1

Из архива Комитета. Дело № 44-BC. Папка «Римский кризис»

Служебная записка Ицхака:

«Гершон! Я отказываюсь работать с этими людьми в Сенате. Мы вложили в проект «Цезарь» десятилетия кропотливой работы. Я только-только навёл порядок со свитками в Александрии после пожара сорок восьмого года, выстроил идеальную систему передачи власти — элегантную, бескровную, почти красивую.

А эти сенаторы устроили поножовщину прямо на рабочем месте! Двадцать три раны! Они осквернили зал Сената! Залили кровью казённый мрамор, как бойню на рынке. Двадцать три раны стилосами для письма — они и убить-то толком не сумели, он ещё полз, когда они уже разбегались.

Требую перевести меня подальше от Рима. Куда-нибудь, где люди решают разногласия словами. Хотя бы иногда».

Резолюция Гершона:

«Ицхак, успокойся. Мрамор отмоют. Брута списываем — я уже проследил, чтобы ему наметили плохой финал в Македонии. Готовьте проект «Октавиан». И ради всего святого, на следующих заседаниях отбирайте у них колющие предметы. Все. Включая стилосы».

Приписка Шимона:

«Гершон, я предупреждал, что идея с единоличным диктатором — дрянь. Кинжалы я у них на входе, кстати, забрал. Оттого и стилосы. Символично. Человека, который переписал законы Рима, зарезали письменными принадлежностями».

Глава вторая

Стерильный мир

Снег на улице шёл уже боком и лепил в лицо, и, покуда я добирался от подъезда до бордюра, воротник набух и стал холодным по всей длине. У соседнего крыльца женщина в дождевике поверх халата третий раз подряд называла домофону своё имя, а тот вежливо просил её повернуться к камере лицом, и она поворачивалась, и ничего не менялось, и было ей от этого не столько обидно, сколько неловко перед собакой, которая давно всё сделала и хотела домой.

Электромобиль подкатил бесшумно и остановился так осторожно, будто извинялся за то, что вообще существует, и дверь отъехала сама. Внутри пахло озоном, ванилью и пустотой, какая остаётся в вещи, из которой убрали всё, что могло бы кому-нибудь не понравиться.

— Здравствуйте, Семён! — Водитель обернулся, молодой, румяный, в мягкой бежевой водолазке, и улыбался он широко и доверчиво, как улыбается человек, которого всю жизнь хвалили. — Комфортная ли температура в салоне? Алгоритм подсказывает, что у вас учащённый пульс. Включить звуки леса?

— Поехали, — сказал я, устраиваясь и стряхивая снег с воротника. — В Переделкино. Леса не надо, я на него сейчас насмотрюсь.

Машина тронулась беззвучно, и от этого сделалось не по себе — семьдесят лет тому назад в этом городе водитель заводился с третьего раза, ругаясь на морозе и на завод, а пассажир, между нами, чувствовал себя участником общего дела. Ездить я вообще не любитель и не был им никогда, а привык разве что к поездам, где можно встать, пройтись по вагону и найти себе собеседника, чего про такси не скажешь при всём желании.

Осколок в кармане я нашарил и покатал в пальцах, гладкий, обкатанный до тепла, и стало полегче.

Москва за тонированным стеклом шла мимо чужая. Знал я её деревянной, выгоравшей дотла раз в столетие, и каменной, купеческой, злой, а в тысяча девятьсот сорок первом мы с Григорием Ароновичем стояли на крыше Дома на набережной, и на зубах хрустело от гари, и прожекторы ходили по небу, нащупывая то, что гудело. Он тогда обронил, что если продержатся до зимы, будет страна, а если нет, начнём сначала, и сказал это буднично, тоном человека, который начинал уже не раз.

Лубянка светилась мягко и приветливо. Здание затянули целиком серой сеткой, а поверх неё шла надпись о том, что объект находится на визуальной реконструкции, что архитектурный стиль признан подавляющим и что идёт процесс сглаживания фасадов для снижения фоновой тревожности горожан. Под надписью не спеша стекал нарисованный водопад.

Фасад — вещь, которую я знаю не понаслышке. В тысяча семьсот третьем году на Заячьем острове стояла вода выше щиколотки и пахла она гнилью и мокрым деревом, и фасад этот, обращённый к Европе, мы ставили в такой спешке, что сваи били куда придётся. Мужик из-под Каргополя, безбородый и молодой, тащил на плече конец бревна и всё сползал на одну ногу, и я велел ему бросить и идти к костру, а он посмотрел на меня и потащил дальше, и я до сих пор не знаю, чего в нём было больше — страха перед десятником или упрямства. Миша сидел тогда в землянке в трёх тулупах и щёлкал костяшками с такой злостью, что счёты у него трижды рассыпались, и списывал он в убыток целые уезды, и почерк на тех страницах плясал так, что я его насилу разобрал полвека спустя.

Водопад остался позади, потянулись витрины, и в одной из них человек в оранжевом отскребал шпателем чью-то наклейку, и наклейка не поддавалась.

На Садовом машина встала — впереди перекрыли полосу, меняли осветительную мачту, и три жёлтых робота стояли вокруг ямы полукругом, как санитары над носилками.

Сбоку, у самого бордюра, работал живой человек. Пожилой, в жилете поверх ватника, он держал в руках лопату и подчищал за роботами края — те выбирали грунт машинно и оставляли по кромке осыпь, которую механически убирать нерентабельно.

Копал он не спеша и один. Роботы его не видели и увидеть не могли — в их разметке он не значился, — и несколько раз он отступал в сторону, пропуская манипулятор, и делал это привычно, не глядя, как отходят от коровы в тесном хлеву.

— Смотрите, дедушка, — обрадовался Костя, — ручной труд. Их всего ничего осталось, я такое второй раз в жизни вижу.

— А я, — сказал я, — второй раз вижу, чтобы за машиной подчищали руками. Первый был в тысяча девятьсот тридцать первом, на Днепрогэсе.

Полосу открыли минуты через три, и мы поехали, и старик остался позади со своей лопатой, и разглядеть его я не успел, стекло было тонированное.

* * *

Такси вышло на шоссе, огни кончились, и по обе стороны встала чёрная лесополоса. Молчал водитель минуты три, не больше, — видно, алгоритм подсказал ему, что пассажир не в духе, а долго терпеть тишину он не умел совсем.

— Тяжёлый день? — сочувственно спросил он в зеркало.

— Эпоха тяжёлая.

— О, я понимаю. Весна, авитаминоз, перепады давления. — Он поправил зеркало, чтобы видеть меня целиком. — Но ведь мы с вами живём в самый безопасный и экологичный период за всю историю. Разве не прекрасно?

— Прекрасно, — согласился я. — Тебя как зовут?

— Костя.

Ездил он, как выяснилось, ночами не от хорошей жизни — днём смены разбирают быстрее, там выше индекс комфортности маршрутов, а ночью коэффициент двойной. Копил он на курс, какой именно, я не разобрал, что-то по проектированию сред, и до конца ему оставалось внести четыре платежа.

— А днём тогда что?

— А днём сплю. — Он сказал это весело. — Мне много не надо, я в машине высыпаюсь лучше, чем дома. Дома соседи сверху, у них ребёнок.

Соседей сверху с ребёнком я знавал во всех веках, какие помню, и мир в этом отношении не переменился нисколько.

— Костя. А деды твои откуда?

Он просиял так, будто ждал этого вопроса всю смену.

— Из-под Вологды! Прадед, представляете, был участником программы интенсивной северной релокации в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. У нас в семье этим гордятся.

Рука в кармане сжала осколок, и грани, которых на нём давно нет, всё-таки нашлись.

— Какой релокации?

— Ну, тогда это как-то иначе называлось. — Он наморщил лоб, вспоминая трудное слово. — Гулаг, кажется? Сейчас в исторической справке это переименовали, теперь «северный инфраструктурный кластер». Прадеда направили туда для усиленной трудотерапии на свежем воздухе.

— Его посадили, Костя. Пришли ночью, увели и загнали в лагерь.

— Ну зачем вы так негативно, Семён? — Сказано это было без тени обиды, тихо и заботливо, и у меня от этого тона заныл затылок. — Нам объясняли, что слово «репрессии» несёт деструктивный заряд. Это был период жёсткого, но необходимого социального дистанцирования. Прадед рубил лес. Физический труд, между прочим, отлично помогает проработать внутренние травмы и снизить агрессию.

Дорога пошла между соснами, старыми, переделкинскими, и снег на шоссе от фар делался жёлтым и мятым.

— Он вернулся?

— Нет. — Костя ответил легко, как отвечают на вопрос про погоду в прошлом году. — Не завершил программу. Естественное истощение ресурса организма. Но знаете, Госархив прислал нам адаптированные выжимки из его писем, там столько благодарности за возможность побыть на природе. Мама распечатала и повесила в рамке.

Я смотрел на его аккуратный затылок, на подстриженные под машинку волосы, на родинку у самой кромки, и ничего не говорил, и пауза вышла длинная, и он её выдержал.

— Костя. Никого он не благодарил. Он мёрз, у него отнимались пальцы, и складывал те слова, какие пропустит цензор, в расчёте, что дома прочтут между строк.

— А вы откуда знаете? — спросил он без тени спора, с одним только вежливым интересом.

Ответить на это можно было по-разному, и всякий вариант годился одинаково плохо.

— Долго рассказывать.

— Понимаю. — Он покивал. — У вас, наверное, тоже кто-то был. Я вам сочувствую, правда. Хотите, я включу что-нибудь спокойное? У меня есть подборка для проработки семейных травм, очень помогает, мне самому ставили.

Сижу я, стало быть, на заднем сиденье чужой машины, и меня лечат.

— Не надо, Костя. Ты веди.

Вёл он и правда хорошо, аккуратно, и на повороте у переезда сбросил скорость раньше, чем следовало. Славный был мальчик. Прадед его лежит где-то за Печорой без имени и без креста, а правнук возит по ночам стариков и старается, чтобы им было удобно, и вины на нём, если по совести, нет никакой.

Машина плавно встала у почерневшей от времени дачи.

— Приехали. Стоимость поездки списана с вашего счёта. — Он обернулся, и лицо у него было хорошее, открытое. — Семён, если не трудно, оцените поездку. У меня индекс просел, один пассажир на прошлой неделе поставил тройку ни за что.