Крепость в тайге
Сразу начали строить коровник — полуземлянку в скрытом урочище, в получасе ходьбы от крепости. Место выбрали такое, чтобы не видно было ни с реки, ни с профиля. Глухой распадок между двумя сопками; старая гарь по краям — чужой не сунется, не за чем. Оба трактора работали без остановки: один отвалом срезал дёрн и верхний слой, другой ковшом выбирал грунт на глубину. Гул двигателей разносился по распадку, спугивая птиц. За день вырыли котлован в полтора человеческих роста — сырая оттаявшая за жаркое лето земля блестела на срезах. Дальше — лопатами ровняли стены и пол, укрепляли лиственничными брёвнами, пахнущими смолой. Работали до самых морозов, торопились успеть до снега: настелили крышу из тёса, засыпали толстым слоем земли, чтобы не было видно сверху. Полуземлянка держала тепло куда лучше наземного сруба. Илья слыхал когда-то, что от ядерных ударов может упасть средняя температура — на десять, а то и на двадцать градусов. Никто не знал, правда это или нет, но на всякий случай строили с запасом. Добавили печь сваренную из двух бочек. Работали все, кто мог держать топор и лопату.
Однажды, когда возвращались с дальнего покоса, Роман заметил движение на мари. Солнце клонилось к закату, свет был красноватым, низким. Дикие северные олени — голов десять — перебегали открытое пространство, их силуэты чётко рисовались на фоне пожухлой травы. «Сокол» шёл тихо, и олени их не заметили. Олег заглушил двигатель, мужики спешились, припали на колено. Стреляли с колена, с двухсот метров — выцеливали тщательно, не дыша. Двух оленей положили сразу — молодой самец и самка. Выстрелы гулко разнеслись над марью, остальные стремительно ушли в лес, только ветки хрустнули. Туши освежевали на месте, мясо погрузили в прицеп, и «Сокол», тяжело осевший на заднюю ось, медленно пошёл к базе.
Лишь после всех этих срочных работ вспомнили о себе. Из стройматериала, привезённого из сельской пилорамы, началось строительство домов для селян. Ставили одновременно по два дома — стучали топоры, визжали пилы, пахло свежей стружкой, — всего нужно было построить семь, по одному на каждую семью. Но успели только три. Остальные семьи пока ютились в других домах за перегородками — тесно, но тепло, с детским плачем по ночам и негромкими разговорами взрослых за стеной. Стройку пришлось остановить: все силы бросили на подготовку техники к зиме. Олег пообещал, что весной первым делом достроят остальные, и обещание это повисло в воздухе, отодвинутое, но не забытое.
Не забывали и о сменной охоте: за осень добыли двух сохатых, четырёх диких оленей и одного медведя. В леднике лежала почти тонна мяса, не считая рыбы — засоленной, закопчённой, разложенной по бочкам. Теперь у них был шанс прокормиться до мая.
Потихоньку перебрали и смазали ходовые части снегоходов — готовили технику к зиме. Густая смазка блестела на металле, пахла соляркой, и этот запах был запахом подготовки.
Шестнадцатилетний Борис ждал во временном лагере отца с рейда два дня. Рации молчали — только шипение и треск. Он сидел у палатки, смотрел на дорогу, сжимал в руке рацию, пока та не разрядилась. Потом, когда сухпаек закончился, он пошёл в Намцы. Шёл пешком, один, по пустой дороге. Там, оставшимся для охране двух домов участникам группы отца Данилу и Игорю сообщил, что отец с товарищами с рейда не вернулись.
Они ждали еще два дня. В ночь на третьи сутки они на джипе Данила выехали в сторону Сылгы-Юряха. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, убегающую под колёса дорогу. Данил, Игорь и он, Борис. Его отец собрал эту группу, чтобы выжить и взять власть в Намцах, но глава и местная полиция держали порядок твёрдо. Отец верил, что в конце концов, в будущем можно объединить всех выживших и жить как в старину, с земли, тайги и реки. Без насилия и войн. Но сперва группе надо было пережить зиму и он уехал с группой в рейд по селам. К рассвету подъехали к селу. Над тайгой, озерами и рекой поднимался туман, холодный и сырой. На подъезде они увидели джипы группы в кюветах: один лежал перевёрнутый и сгоревший, чёрный остов торчал из травы, другие — на колёсах, с выбитыми стёклами. Самый ближний, джип отца, стоял у обочины без колеса. У машин не было стёкол, в кузовах и дверях зияли сквозные пулевые отверстия с рваными краями — металл выгнулся наружу, как лепестки.
Они остановились и осмотрели машины. На земле и в машинах местами блеклые буроватые пятна крови. Борис стоял у машины отца и беззвучно плакал закрыв рот правой рукой. Плечи его вздрагивали, он не вытирал слёз.
Данил с Игорем сказали ему ждать здесь и ушли в сторону деревни пешком, на разведку. Через час или чуть больше они приволокли одного мужика. Тот упирался, но его сбили с ног ударом в спину — он рухнул лицом в пыль. Борис уже не плакал, молча стоял у разбитого джипа. Игорь рывком поднял мужика на колени, заломил руку. Данил ударил наотмашь по лицу — раз, другой. Звук ударов был глухим и влажным. Григорий сплюнул кровь, но не закричал.
— Имя?
— Гриша… — ответил он тихо.
— С села?
— Да.
— Где остальные?
— Уехали кто куда после нападения. Бежали
— А ты?
— Я за лошадями своим остался смотреть, хотел завтра угнать их к родне в Намцы.
Из-за спины Данила вышел Борис. Подошёл медленно, глядя на стоящего на коленях мужика. Лицо у Бориса было мокрым от слёз, глаза красные. Он остановился в шаге от Григория.
— Это ваша работа?
Григорий помолчал, глядя ему в глаза. В тишине было слышно только дыхание — частое, сбитое. Потом выдохнул:
— Да.
— За что?
Григорий посмотрел на мальчика, и в его взгляде не было страха — только усталость и боль.
— Они на нас напали, обезоружили, избили и ограбили.
— Но не убили же! — крикнул Борис, достал ПМ и выстрелил Григорию в лицо.
Выстрел хлестнул по лесу, отражённый соснами. Григорий рухнул навзничь, так и не успев закрыть глаза.
Данил вздрогнул, посмотрел опасливо на Бориса, подошёл и забрал ПМ. Рука парня была ледяной.
— Ну всё, поехали, — сказал он и потащил еле передвигавшего ноги парня к машине.
Григорий остался лежать на дороге. Ветер нёс пыль, заметая кровь. Над тайгой сгущались сумерки, и где-то далеко прокричала птица — одиноко, тоскливо.
В тот же вечер Илья подошёл к Олегу на стройке — они заканчивали третий дом, вколачивали последние гвозди.
— Гриша не отвечает по рации. Он утром уехал искать своих отбившихся лошадей и не вернулся.
— Собери группу, тот же состав что в прошлый раз.Ты тоже с нами, — сказал Олег и быстро пошёл к дому собираться.
Они нашли его на дороге, рядом с расстрелянным джипом без колеса. Тело уже остыло на холодном осеннем ветру. Илья постоял подле тела, затем молча достал из кузова тактические носилки — те, что плели из строп ещё осенью, широкие, прочные. Положили Гришу на них и понесли к вездеходу. Шли медленно, осторожно, как будто он ещё мог чувствовать боль.
Олег стоял, смотрел и думал «Кто? Случайные налетчики? Друзья убитых? Да кто угодно мог, времена сейчас такие»
Крепость впервые потеряла своего человека.
Хоронили Гришу на следующий день, на небольшой поляне в километре от частокола, которую молчаливо решили считать кладбищем. Могилу вырыли быстро — осенняя земля была мягкой, податливой, лопаты входили легко. Жена Гриши, Анна, стояла у могилы, прижимая к себе дочь — девочку лет девяти. Та не плакала, просто смотрела на происходящее широко открытыми глазами, будто не понимая, что происходит. Ветер трепал её волосы, а она всё смотрела и смотрела.
Когда могилу засыпали, Олег сделал шаг к Анне, хотел что-то сказать. Она резко развернулась и, не сказав ни слова, пошла к крепости. Дочь шла рядом, держась за её руку, но то и дело оглядывалась на могилу. Олег остановился, проводил их взглядом.
Илья стоял у могилы, сжимая шапку в руке, и не говорил ни слова. Костяшки пальцев побелели. Слова были не нужны.
После похорон прошла неделя. Пастухи больше не ездили на лошадях по одному — минимум по двое. Любые походы к селу — только группой, с оружием и рациями. Жизнь продолжалась, но теперь в ней появилась новая, горькая нота — тихая, как осенний ветер, и тяжёлая, как могильная земля. Крепость поняла: за безопасность придётся платить. И она уже начала платить.
Глава 6
В преддверии неумолимо подступающей зимы, Андрей с механиками наконец, после двух неудачных попыток, сделали первый работающий мини-газогенератор. Первый пробный запуск дал слишком много дыма и почти не дал газа — пропорции загрузки были не те. Второй раз прогорела колосниковая решётка, не выдержав температуры. На третий раз всё учли: поставили колосник из толстой арматурной стали, отрегулировали подачу воздуха, подобрали фракцию чурок — не крупнее кулака, но и не в труху. Корпус сварили из старого пятидесяти литрового пропанового баллона. Установили на старенький карбюраторный УАЗ-469. Вместо семидесяти пяти лошадиных сил мощность, по расчётам, должна была упасть до сорока пяти. Скорость — не больше пятидесяти километров в час. Запас хода на одной загрузке — около тридцати километров.
Загрузив в кузов пять мешков слегка подсушенных лиственничных чурок — они пахли смолой и чуть горчили, — Андрей с механиками, гордые до невозможности, под взглядом всей крепости запустили УАЗ и выехали на ходовые испытания. Все, кто был свободен, высыпали смотреть. Мужики смотрели молча, бабы кутались в платки, пацаны лезли на заборы. Андрей сидел за рулём, прямой как гвоздь, и даже не улыбался — только желваки играли на скулах. Машина шла ровно, не чихала, не дымила сверх меры. Расчётные показатели в целом подтвердились. Когда УАЗ вернулся, сделал круг по площадке и заглох, кто-то даже захлопал.
В тот же день Андрей озадачил механиков сборкой второго и третьего газогенераторов — теперь для тракторов. План был перевести их в газодизельный режим с ограничителем подачи в топливном насосе высокого давления. Дизель всё равно был нужен — для запуска, для прогрева и для поджига смеси. Но расход солярки падал радикально: до восьмидесяти процентов замещалось генераторным газом. Двигатель работал в основном на газе, а дизель лишь поджигал смесь, как запал. Механики переглянулись, но спорить не стали — после успеха с УАЗом авторитет Андрея вырос в разы.
Андрей вместе с Софьей занялись проектом пиролизной установки. Строили все свободные мужики — ставили столбы, крыли крышу листовым железом, зашивали боковины горбылём. Получился добротный навес в небольшом отдалении от крепости. Под ним собрали пиролизную установку — стальную реторту с трубкой для отвода газов и простейшим холодильником-змеевиком. В реторту загружали измельчённый пластик, нагревали без доступа воздуха. Температурный режим контролировали старым промышленным термометром в стальном кожухе — нашли в сельской котельной, среди брошенного дизель-генератора. Термометр был рассчитан на контроль температуры масла, держал до трёхсот пятидесяти градусов. Грубый, с облупившейся шкалой, но для первых опытов годился. Позже, при разборе школьной лаборатории, Софья нашла настоящий лабораторный термометр со шкалой до четырёхсот градусов — в деревянном футляре, с тонкой стеклянной трубкой, — и качество фракционирования заметно улучшилось. Фракции стали чище, разделение — точнее.
Пластик разлагался, выделяя углеводородные пары, которые конденсировались в жидкость — синтетическую нефть. Её потом разделяли на фракции: моторное масло, дизель и бензин. Процесс требовал терпения и постоянного контроля — Софья дежурила у установки часами, записывая показания в школьную тетрадь. Очистку вели в два этапа. Сначала бензин пропускали через угольный фильтр, сделанный из старой бочки, набитой слоями толчёного берёзового угля. Потом промывали водой: наливали бензин в ёмкость, добавляли воду, взбалтывали и отстаивали. Вода забирала остатки кислот и растворимых примесей, а чистый бензин всплывал наверх. То же самое делали с дизельной фракцией, только воды добавляли меньше и отстаивали дольше. Моторное масло не промывали — оно шло в дело как есть, для старых двигателей сгодится.
Бензин после очистки получался низкооктановый — примерно как А-76, а то и ниже. Прозрачный, желтоватый, с резким химическим запахом, который не исчезал даже после третьей ступени. Для современных моторов с высокой степенью сжатия он не годился — детонация съела бы поршни за пару часов. Но старые карбюраторные движки без наддува, вроде того, что стоял на УАЗе, переваривали его нормально. Лодочные моторы тоже. Для двухтактных двигателей в бензин добавляли пиролизное масло — из расчёта один к пятнадцати. Дымили они при этом заметно сильнее, чем на заводском, и свечи приходилось чистить чаще, но работали.
Дизельная фракция получалась с высоким содержанием серы и низким цетановым числом — примерно как печное топливо. На чистом пиролизном дизеле старые трактора заводились туго, дымили сизым дымом, но тянули. Работали как обычно. Решили разбавлять пиролизный дизель заводским в пропорции один к трём — одна часть заводского на три части пиролизного. Плюс газогенератор забирал на себя до восьмидесяти процентов нагрузки. Получалось, что доля заводского дизеля в общем расходе топлива падала примерно до пяти процентов от прежнего. Раньше трактор сжигал бак заводской солярки за день работы. Теперь на день уходило меньше литра заводского — только на запуск, прогрев и поджиг. Остальное давали газ и пиролизный дизель. Запасы заводского дизеля растягивались в двадцать раз. Андрей прикинул на бумажке и молча показал Олегу. Тот глянул, хмыкнул — и больше к теме не возвращались.
Для первой партии топлива нужен был пластик — и много. Решили провести рейд на свалку в Намцах, пока не выпал снег и дороги не раскисли окончательно. УАЗ на газогенераторе уже доказал работоспособность, трактор с прицепом был на ходу, «Сокол» тоже.
Вышли затемно. Олег, Вика и Роман — на УАЗе. Илья и трое сельских — на «Соколе» и тракторе. Шли двумя группами с интервалом: впереди «Сокол» — лёгкий, быстрый, смотрел дорогу и слушал эфир. Если что — предупредит. УАЗ и трактор держались позади, не шумели без нужды. Двигатели старались не газовать — катили на низких оборотах, вслушиваясь в лес.
Лес уже стоял жёлтый — весь, без остатка. Лиственницы пожелтели полностью, мягкая золотистая хвоя осыпалась при каждом порыве ветра, устилала дорогу сплошным ковром. Берёзы сбросили лист почти весь — голые белые стволы торчали среди жёлтой хвои, как кости. Под колёсами шуршало сухое крошево, прибитое утренней изморозью. Воздух был прозрачный, холодный, с горьковатым дымком дальних пожаров. Кое-где на обочинах белел первый иней, а в глубоких колеях ещё стояла вода — ледяная, подёрнутая тонкой плёнкой. Над рекой курился туман, густой и белёсый, как молоко.
Ехали не быстро. Дважды останавливались на развилках — Илья выходил, осматривал следы, слушал лес. Один раз услышали далёкий звук двигателя — замерли, заглушили всё. Звук прошёл стороной, стих за сопкой. Выждали десять минут, двинулись дальше.
К свалке вышли с северной стороны — там меньше просматривалось с дороги. Свалка была старая, разросшаяся за годы, но уже присыпанная жёлтой хвоей и палым листом. Ворохи пластиковых бутылок, битых канистр, ржавых бочек, спутанных шлангов — всё вперемешку с бытовым мусором. Пахло прелью, ржавчиной и чем-то кислым. Над дальним краем свалки кружило вороньё.
Олег выставил Романа и одного сельского в охранение — с карабинами, на флангах, с рацией. Остальные рассыпались по свалке.
— Только ПЭТ, ПНД, ПВД, — повторила Софья перед выходом. — Остальное не брать.
Работали быстро. Вика с Ильёй собирали пластиковые канистры из-под масла и антифриза — они были тяжёлые, прочные, с маркировкой ПНД на дне. Двое сельских кидали в прицеп ПЭТ-бутылки — прозрачные, из-под воды и газировки, они шли в общую кучу. Попадались молочные бутылки из-под кефира и ряженки — матовые, белые, тоже ПНД, их брали отдельно. Тракторист сгружал в прицеп пластиковые бочки — из-под кваса, из-под химии, синие и белые, на дне каждой выбита маркировка. Бочки были грязные, скользкие, но Софья сказала — сгодятся.
Попутно нашли много полезного. Илья поднял из кучи мусора почти целый рулон садового шланга — толстого, армированного, на три четверти дюйма. Сгодится для водопровода. Вика откопала связку стальных прутьев арматуры — ржавых, но прямых, кто-то выбросил после стройки. Роман притащил новую пятидесятилитровую пластиковую бочку с крышкой — чистая, не воняла, хоть под питьевую воду. Один из сельских нашёл моток медной проволоки в оплётке — килограмма три, не меньше.
В дальнем углу свалки, у старого забора, наткнулись на пару деревянных ящиков, набитых старыми гнутыми гвоздями разных размеров — от сороковки до сотки. Ящики рассохлись, но гвозди были ещё годные, только ржавые. Решили взять — выправим. Тут же, присыпанные прошлогодним листом и какой-то ветошью, лежали три старых движка: два от «Вихрей», один от «Бурана». Рядом — куча запчастей, годных и негодных вперемешку. Андрей потом переберёт. Кто-то выкинул старьё, судя по ржавчине — в прошлом году. Ещё нашли пару тракторных ножей с отломанными креплениями — серьгами. Сказали — возьмём.
Олег торопил. Прошло два часа. День — короткий, нужно было успеть вернуться засветло. Пластик грузили в прицеп без разбора, лишь бы маркировка была правильная — перебирать будут уже в крепости, под навесом. Прицеп наполнился доверху, трактор осел на заднюю ось. Сверху накидали ещё мешков с ПЭТ-бутылками — привязали капроновой верёвкой из находок.
На обратном пути пошёл дождь со снегом — мелкий, колючий, секущий лицо. Дорогу развезло, трактор дважды буксовал в низинах — цепляли лебёдкой за деревья, вытягивали. УАЗ на газогенераторе чихал на подъёмах, но тянул. Вика сидела рядом с Олегом, смотрела в боковое окно, держала карабин на коленях. В салоне пахло сырой одеждой, бензином и тем самым резковатым запахом пиролизного топлива.
К вечеру, когда небо на востоке уже наливалось синевой, а лес слился в сплошную тёмную стену, колонна втянулась в ворота крепости. Часовой на вышке махнул рукой — свои.
Софья перебрала первую первую партию пластика. Сидела два дня, сортировала: ПЭТ в одну кучу, ПНД в другую, ПВД в третью. То, что не годилось для пиролиза — ПВХ, полистирол, всякую мелочь без маркировки, — сожгли в пустой мусорной бочке за навесом. Горело с чёрным жирным дымом, воняло химией так, что подходить близко никто не решался. Софья стояла у костра в натянутом на нос платке, следила, чтобы ничего не осталось.
Первая партия перебранного пластика дала десять литров синтетического моторного масла, двадцать литров бензина и двадцать литров дизеля. Софья показала Олегу пробирку с бензином — жидкость была мутновато-жёлтой, с едким запахом, но это было своё топливо.
После такого результата Олег бросил все свободные силы на постройку здесь же тёплой химической лаборатории с производственным блоком, куда переехала пиролизная установка. Стены утеплили паклей, поставили печь-буржуйку, провели свет от генератора. Помогали все высвободившиеся от других работ люди. Началась целенаправленная охота по домам и дворам за пластиком нужной маркировки, за пластиковыми канистрами и бочками. Ходили по брошенным домам, шарили в сараях, переворачивали мусорные кучи — искали всё с маркировкой ПЭТ, ПНД, ПВД. Софья объяснила, что разный пластик даёт разный выход и разное качество нефти.
В середине сентября выпал первый снег — сухой, колючий, гонимый ветром. Покружил день, другой — и растаял. Лужи затянуло тонким льдом, который хрустел под сапогами и разлетался осколками. Трава на марях пожухла и полегла, прижатая к земле первыми заморозками. Мужики заторопились: нужно было успеть до шуги. Два «Вихря» на пиролизном очищенном бензине — с характерным резковатым запахом, не похожим на привычный бензиновый, — спустили на воду и уходили на реку каждый день, пока позволяла погода. Сети ставили в устье ручья и на карасевом озере. Рыба шла хорошо — щука, окунь, сиг, налим. Часть закладывали в ледник, где холод пробирал до костей и иней висел на потолке, часть коптили в старой железной коптильне. Коптильня дымила почти круглосуточно, и запах ивовой щепы пропитал одежду, волосы, даже снег вокруг — сладковатый, густой дым, от которого першило в горле.
Роман с Семёном уходили дальше всех — на дальние протоки, где ещё держался хариус. Возвращались поздно, продрогшие до дрожи, но с полными вёдрами. Семён кряхтел, снимая мокрую одежду у печки, но в глазах его была тихая радость добытчика. Он развешивал портянки на верёвке у печи и долго грел руки, сложив их лодочкой над огнём.
К концу недели река зашуговала. Льдины шли плотно, цеплялись за берега, скребли днища лодок с противным скрежетом. Рыбалку пришлось сворачивать. Лодки вытащили на берег, перевернули вверх днищами, укрыли брезентом. Но то, что успели заготовить, уже лежало в леднике — запас на пару месяцев вперёд.
В первой декаде октября выпал снег, который уже не таял днём. Лёг на землю плотно, надолго. Илья заметил, стоя на крыльце и глядя, как пар от дыхания уносится вверх:
— Обычно в начале октября днём минус пять, а сейчас уже минус девять-десять. Шуга плотнее идёт, река быстрее встанет. Видимо, всё же по климату ударило.
— Ну, мы вроде готовы, — ответил Олег, но в голосе его не было уверенности. К такому морозу никто не мог подготовиться.
Глава 7
«Джимни» настроить под газогенератор оказалось слишком сложным — Андрей отказался от этой идеи. Тем более теперь научились получать и очищать бензин. Правда, пришлось после гидроочистки ввести третью ступень — снова прогонять бензин через угольную колонку. Запах после тройной очистки становился менее резким, но полностью не исчезал — слабый химический оттенок всё же оставался. Андрей честно сказал Олегу: октановое число всё равно низкое, для современных моторов это топливо — смерть, но для их техники сойдёт. Переведя старый и новый трактора «Беларус» в газодизельный режим, Андрей пока закрыл тему газогенераторов.
Началась заготовка льда из реки. За четыре дня мужики на буранах заготовили и вывезли тысячу блоков — складывали в ледник и в отдельный бурт, укрытый лапником и брезентом. Блоки пилили так, чтобы один человек мог поднять и унести — килограммов по тридцать, не больше. Лёд звенел под пилой, кололся с хрустом. Это был запас воды на всю зиму: растапливать лёд проще, чем греть снег, да и воды из него выходит больше.
Бураны были настроены на топливную смесь: двадцать процентов заводского бензина и восемьдесят — пиролизного, с добавлением пиролизного масла в пропорции один к пятнадцати. Разбавляли с заводским для подстраховки, хотя Софья уверенно сказала, что после очистки морозом можно ездить и на чистом пиролизном топливе, не тратя заводские запасы вовсе. Но мужикам было сложно в это поверить так быстро. Слишком дорога была цена ошибки в зимней тайге— остаться с заглохшим или заклинившим двигателем в тридцати километрах от крепости.
Это позволило с минимальным расходом заводского бензина завезти воду на всю зиму.
К концу октября коров загнали в коровник. Животные входили в полуземлянку неохотно, мычали, но тепло сделало своё дело — внутри было градусов на двадцать теплее, чем снаружи. Жизнь текла размеренно. Лёд на реке местами у берега встал — можно было осторожно ставить жерлицы и начинать ловить рыбу на зимнюю удочку.
Ноябрь. Температура днём упала до минус тридцати-тридцати пяти градусов. Мороз жёг лицо, дыхание превращалось в иней на шарфах и воротниках. До ноября посменно находились два наблюдателя на сопке, где был построен маленький сруб. Теперь наблюдение сняли — вместо этого ввели конные рейды в сторону села по утрам. Следили за Сылгы-Юряхом и за следами на дороге. Лошади фыркали, от них валил пар.
Женщины и подростки ходили в коровник. Для этого выделили отдельную одежду, которую вывешивали на ночь на мороз — вымораживали запах навоза. Одежда к утру стояла колом, но запаха не оставалось. Стены коровника снаружи обмазали навозом для утепления — толстым слоем, в ладонь. На таком морозе навоз схватывался моментально, твердел, держал тепло не хуже пакли. После утепления навоз стаскивали за коровник и сложивали ровными рядами. Ровные балбахи, как кирпичи лежали штабелями до весны: пойдут на удобрение для полей.
Вечерами запускали шести киловаттный генератор подключенный к стационарному газогенератору. В самом большом доме организовали школу для детей. По вечерам было важно создать атмосферу уюта и цивилизации.