Крепость в тайге
Вышку усилили, накрыли срубом и утеплили, поставили печь — чтобы часовой мог греться в перерывах. Дым из трубы поднимался в морозное небо столбом.
Запасы сигарет иссякли у всех. Курильщики нервничали, срывались по мелочам, но пришлось смириться. В селе нашлись семена табака — решили сеять весной.
Спирт гнали и выделяли порциями раз в неделю в каждый дом — для снятия стресса. Пили понемногу, но регулярно.
Когда морозы перевалили за минус тридцать, Андрей и Софья окончательно перебрались в химическую лабораторию — ту самую, что построили рядом с пиролизной установкой ещё в сентябре. Стены, утеплённые паклей, держали тепло, но печь-буржуйка пожирала дрова с такой скоростью, что истопник заходил каждый час. Андрей приспособил старый автомобильный радиатор как дополнительный теплообменник, пустил через него воду из бака, но толку было мало — вода остывала быстрее, чем нагревалась. Софья куталась в два свитера и ватник, но руки всё равно мёрзли.
Работали в основном с тем, что успели нагнать в сентябре и начале октября. Пиролизную установку больше не запускали — не было смысла. Всё, что смогли, уже перегнали. Теперь занимались очисткой.
С первого рейда на свалку в Намцах в конце августа привезли полный большой тракторный прицеп — кубов на десять с горкой. Пластиковые канистры из-под масла и антифриза — тяжёлые, прочные, с маркировкой ПНД на дне. ПЭТ-бутылки из-под воды и газировки — несколько мешков, прозрачные, лёгкие. Молочные бутылки — матовые, белые, тоже ПНД. Пластиковые бочки из-под кваса и химии — синие и белые, на дне каждой выбита маркировка. Всё это Софья перебрала за два дня: ПЭТ в одну кучу, ПНД в другую, ПВД в третью. Неподходящее — ПВХ, полистирол, мелочь без маркировки — сожгли в бочке.
В несколько ходок набрали ещё пол прицепа с села и сельской свалки. Суммарно вышло около полутора больших прицепов пластика — примерно пятнадцать кубометров, около тонны весом.
Первая же пробная партия дала десять литров моторного масла, двадцать литров бензина и двадцать литров дизеля. А прицепы были полные. Дальше погнали всерьёз. Пиролизная установка дымила почти без остановки весь сентябрь и начало октября. Реторта раскалялась докрасна, змеевик холодильника покрывался изморозью снаружи и маслянистым конденсатом внутри. Софья дежурила у установки часами, записывая показания температуры. Пластик разлагался, пары конденсировались, нефть копилась в приёмной ёмкости — мутная, желтоватая, с резким запахом.
К концу октября, когда пиролиз остановили, общий намолот составил:
— моторное масло — восемьдесят литров,
— бензин — сто пятьдесят литров,
— дизель — двести двадцать литров.
четыре двадцати литровые канистры масла, почти двухсот литровая бочка — бензина, больше бочки — дизеля. Плюс заводские запасы, которые почти не трогали. И это учитывая только один рейс со свалки райцентра. Пластика там еще было много.
Теперь, в ноябре, всё это нужно было очистить с помощью мороза. Софья колдовала над фракционированием. После третьей ступени очистки бензин получался почти прозрачным, но осадок всё равно выпадал. Она придумала просто выставлять канистры на мороз на сутки. При минус сорока и ниже примеси выпадали в осадок быстрее — на дне канистр скапливался мутный, маслянистый слой. Чистый бензин аккуратно сливали сверху, осадок уходил на растопку буржуек или на консервацию деревянных столбов.
То же делали с дизельной фракцией. После вымораживания она становилась светлее, текучесть сохранялась даже при минус сорока. Софья проверяла каждую партию: наливала в пробирку, выставляла за дверь на час. Если густела — ещё одна ступень очистки. Если нет — помечала канистру и отправляла на склад.
Андрей вёл учёт. Записывал в толстую тетрадь каждую партию: дата, объём, фракция, качество.
Декабрь. Минус шестьдесят по ночам, минус пятьдесят пять днём. Мороз стоял такой, что деревья в тайге трещали, как выстрелы. Воздух стал густым и колючим — каждый вдох обжигал изнутри. Поднимался плотный белёсый туман. Металл обжигал пальцы даже через рукавицы..Даже в домах по углам внизу было холодно и образовывался иней.
Выходили только в крайней нужде, и то по двое — проверяя друг у друга лица. В домах появились туалетные ведра для женщин, стариков и детей.
С оружием в такие морозы была своя наука. Перед выходом смазку удаляли полностью — насухо, до последней капли. Любая смазка на холоде густела, превращалась в клей, и затвор клинило намертво. Ствол и механизм протирали ветошью, смоченной в спирте, — он испарялся без остатка, оставляя металл чистым. Возвращаясь с улицы, оружие сразу заносили в тепло и давали отпотеть, не прикасаясь к металлу голыми руками. Часа через два, когда конденсат высыхал, тщательно чистили и смазывали заново. Иначе к утру ствол покрывался тонким слоем ржавчины. Времени уходило вдвое больше обычного, но выбора не было. Хорошо, что надобности большой выходить с оружием в такие морозы не было. До утеплённой дозорной вышки и обратно носили оружие в теплых чехлах.
За неделю до Нового года Вика сказала Олегу и Илье:
— Детям нужен праздник. Новый год всё-таки.
Олег выслушал, подумал, кивнул. Поездку в Сылгы-Юрях за игрушками одобрил сразу. А когда зашла речь о тракторе — сказал: заправляйте арктической соляркой из запасов. Не пожалели. Двадцать литров отлили из железной бочки, что берегли на самый крайний случай. Трактор завёлся с пол-оборота.
Илья с Олегом на «Беларусе» что поновее и понадёжнее поехали в Сылгы-Юрях за ёлочными игрушками. По снегу могу проехать сейчас только трактор, толкать зимник до села было опасно, а так следы одинокого трактора заметёт к февралю. В домах шарили осторожно, в такой мороз все было ломкое — смотрели на антресоли, в кладовки, в шкафы. Набрали три коробки: стеклянные шары, бусы, дождик, несколько звёзд на макушку. Электрические гирлянды от сети не трогали — на морозе проводка дубеет и лопается, пластик крошится в руках. Нашли пару гирлянд на батарейках в коробках. В одном доме нашли старый Дед Мороз из ваты и Снегурочку — чуть пыльные, но целые. Забрали.
Заодно обошли дома на предмет детских игрушек. Собирали всё подряд: куклы, машинки, плюшевых зверей, книжки с картинками, настольные игры, цветные карандаши, альбомы для рисования. В одном доме нашли почти полный набор «Лего» в пластиковом ведре — похоже, хозяева не успели забрать. В другом — три пачки с пластилином, даже не распечатанные. Собрали целый мешок мягких игрушек — женщины потом перестирают их в бане. Игрушки раскладывали по видам и возрастам: малышам — мягкое и безопасное, детям постарше — конструкторы и книжки, подросткам — настольные игры и фонарики.
На общем совете решили: праздник для детей точно делать — Выделили из запасов сахар и муку на торты. Достали драгоценные продукты: растительное масло, сгущёнку, банки с вареньем, какао-порошок, сухое молоко. Зинаида, отвечавшая за учёт продуктов, сначала хмурилась — запасы и так небесконечные, каждая банка на счету. Но потом махнула рукой: дети есть дети. Да и висел в воздухе вопрос — будет ли ещё следующий Новый год, и будет ли возможность устроить его для детей так, как сейчас. Никто этого не знал. А раз не знал — значит, надо делать сейчас, пока можно.
Женщины колдовали на кухнях три дня: пекли бисквиты, пропитывали их сгущёнкой, делали крем из сухого молока с маслом. Торты получились невысокие, но пахли на всю крепость ванилью и детством. На угощение нарезали копчёную рыбу, солёную щуку кусочками, открыли банки с мочёной брусникой, напекли пирогов с рыбой.
В каждый дом поставили по ёлке — небольшие пышные ёлочки, срубленные тут же, за стеной. Наряжали всей крепостью. Дети клеили бумажные гирлянды из старых журналов, вырезали снежинки из тетрадных листов. Женщины вешали стеклянные шары — те, что привезли из села, — и сохранившийся дождик. В самом большом доме, где обычно смотрели кино, поставили общую ёлку под потолок.
Тридцать первого декабря, когда за окнами трещал мороз под минус шестьдесят пять, а небо было чёрным и звёздным, в самом большом доме Романа собрались все. Дети сидели на лавках и на полу, притихшие, с круглыми глазами. Ёлка горела — гирлянда на батарейках мигала тремя цветами, и это было самым красивым зрелищем за последние полгода. Василий, надев шапку-ушанку набекрень и прицепив ватную бороду, изображал Деда Мороза. Вика рядом с ним была Снегурочкой и улыбалась. Подарки раздавали по очереди — каждому ребёнку что-то своё. Дима получил новый карабин «тигр» из военных трофеев с загонной оптикой и патронами. Маленькая Айыына, дочка Ильи, вцепилась в плюшевого медведя и больше ни на что не отвлекалась. Подросткам достались конструкторы лего, фонарики и настольные игры — вечером того.
Потом резали торты. Пили чай с брусничным листом и мятой. Дети ели торт маленькими кусочками, растягивая удовольствие. Взрослые стояли у стен, смотрели на детей и молча улыбались. Кто-то из женщин тихо плакал, убегая на кухню.
Праздник удался. Дети потом ещё неделю вспоминали, перебирали подарки, менялись игрушками. Взрослые в тот вечер впервые за долгое время легли спать не с мыслями о запасах и угрозах, а с чувством, что жизнь продолжается.
Январь. Мороз ударил под минус шестьдесят пять днём, а ночью столбик падал до минус семидесяти. Такого не помнил даже Семён. Спиртовые термометры, что были в крепости, показывали только до минус семидесяти. В самые холодные ночи столбик упирался в нижнюю отметку и замирал там, будто говорил: дальше — неизвестность.
Однажды утром во дворе нашли пять замёрзших воробьёв. Они лежали у крыльца — маленькие, окоченевшие, будто упали с неба. Дети молча смотрели, как Олег собрал их и унёс подальше от глаз.
Однажды Олег пришёл на половину дома, отгороженную перегородкой к Вике. Она жила в отдельно с Димой — сын уже спал. Олег вошёл, сел к столу. Вика стояла у печки, скрестив руки на груди.
— Я пришёл мириться, Вик — сказал он негромко. — Ради Димы.
Вика не обернулась. Помолчала, глядя на огонь.
— Дима уже не маленький. Только ради него уже не стоит так себя утруждать.
Олег ничего не ответил. Посидел ещё с минуту, глядя в стол. Потом встал, вышел и хлопнул дверью. Звук получился громче, чем он хотел. Дима проснулся, посмотрел на мать, отвернулся к стене и уснул дальше.
Печи топились усиленно. Дрова горели быстро — приходилось подбрасывать чаще обычного. Истопники посменно работали почти без отдыха. Спали не раздеваясь, укрывшись всем, что было.
Кино смотрели, как и прежде, три раза в неделю. На этом не экономили — слишком важно было сохранять ощущение нормальной жизни.
Коровы в коровнике сбивались в кучу, грелись. У одной коровы случился выкидыш. Илья сказал Олегу, что нужно бужет ставить еще одну печь
Разговоры у печек стали длиннее. Вспоминали старый мир — кто что помнил. Эти разговоры стали чем-то вроде устной летописи крепости. Люди грелись у печей и боялись думать о том, что творилось сейчас в городе. Там, где нет стен, нет дров, нет своих.
Глава 8
Февраль принёс долгожданное облегчение, и людям и животным. Днём минус тридцать семь, ночью до сорока пяти — после января это казалось почти теплом. Можно было выходить без угрозы обморожения, и люди потянулись наружу — проверить технику, пройтись до коровника, просто постоять на крыльце, вдохнуть обжигающий, но уже не смертельный воздух. Мороз ещё кусал щёки, но уже не рвал лицо, как в январе. Дышалось легче. Снег скрипел под ногами иначе — не так жёстко и звонко, а чуть глубже, чуть мягче. Над крышами курились дымки, и в этих дымках теперь чудилось что-то весеннее.
Возобновили редкие конные рейды в сторону Сылгы-Юряха. Лошади шли бодро, хрустели снегом, фыркали паром. Сбруя поскрипывала на морозе. Село по-прежнему стояло пустым — ни следов, ни дымов, ни звуков. Только ветер гулял между домов. Олег поручил усилить наблюдение: если кто-то и пережил зиму в городе, весной они могут двинуться в поисках еды.
Всё так же собирались на просмотры кино по вечерам. Иногда пересматривали лучшие фильмы. Книг, привезённых из села, хватило на всю зиму — читали «Тихий Дон», «Вечный зов», сборник рассказов Джека Лондона. Северные рассказы слушали особенно внимательно: люди за стеной, мороз, голод — всё это теперь читалось иначе, как будто Лондон писал про них. Голоса чтецов звучали ровно, и под этот ровный голос обычно женщины штопали одежду, мужики чинили упряжь, дети рисовали угольками на бересте.
В феврале мастерская и лаборатория работали каждый день. Мороз ослаб, и люди могли проводить больше времени за работой — пальцы уже не коченели через пять минут, инструмент не обжигал холодом. Все помещения, где трудились, отапливались — печки топили круглосуточно, дрова были сухие, лиственничные, колотые ещё осенью. В мастерской пахло деревом, железом, дёгтем и ещё чем-то неуловимым — может быть весной и надеждой.
Софья не сразу, но наладила производство мыла. Свои запасы уже иссякали, приходилось экономить, использовать только в бане. Золу собирали всю зиму — от печей, от газогенератора, от костра под навесом. Теперь её заливали горячей водой, настаивали, сливали щёлок — едкий, мылкий на ощупь. В железном баке щёлок смешивали с топлёным животным жиром — от забоя скота и медвежьим, что остался с осени. Варили долго, помешивая деревянным веслом, пока смесь не начинала густеть. Первые партии получались жидковатыми, но Софья добавила соли для густоты, и дело пошло. Мыло нарезали брусками, сушили на полках у печки. Запах у него был не фабричный — тяжёлый, животный, — но мылилось оно хорошо, и это было главное. К концу месяца у каждого дома было по два бруска, и это считалось роскошью.
Андрей с механиками восстанавливали аккумуляторы. Рабочих аккумуляторов уже было не так много Старые автомобильные батареи, привезённые из села, промывали дистиллированной водой — её гнали здесь же, из снега, в самодельном змеевике. Змеевик потел, капли стекали в стеклянную банку — медленно, по одной. Заливали свежий электролит: серную кислоту Софья получила ещё в декабре, осторожно выпаривая её из старых аккумуляторов под вытяжкой. Работали в респираторах, найденных в сельской котельной ещё осенью — старых, с советскими фильтрами. Кислота обжигала, и работали в перчатках из толстой резины, единственных на всю крепость. Из десяти мёртвых батарей удалось реанимировать четыре. Ещё две оставили на запчасти. Когда первая ожившая батарея дала напряжение, Андрей молча показал большой палец — Олег, Илья и Софья улыбнулись.— Что мы бы делали без авиаинженера.Андрей пошутил. .— Уже бегали в тайге в шкурах и с копьями.Посмеялись вместе.
Рядом на верстаке стояла стационарная КВ-рация — старая советская «Ангара-1». Ее притащили из здания заброшенной метеостанции в Сылгы-Юряхе .В век интернета её, видимо, уже давно не использовали на метео, она лежала в коробке в кладовке станции как аварийный резерв связи. Корпус был целым, под пломбами, но Андрей, как бывший авиаинженер, знал: техника не прощает суеты. Вместо того чтобы сразу воткнуть провода в аккумулятор, он колдовал над ней третий день. Спецприборов не было — всё осталось на аэродроме. Из инструментов — только паяльник для мелочей да простенький китайский мультиметр. Андрей матерился, тщательно вычищал окислившиеся от сырости контакты, проверял тестером сопротивление цепей питания и прозванивал силовой кабель, восстанавливая схему подключения по памяти.
Наконец, вечером, он аккуратно накинул клеммы на старый автомобильный аккумулятор и щелкнул тяжелым тумблером.
В динамике затрещало. Андрей крутанул ручку шумоподавителя — рация ожила, мгновенно наполнив комнату густым, живым шумом эфира.
— Приёмник чистый, небо слышит, — констатировал он. — Теперь надо проверить, выдает ли она что-то на передачу. Вхолостую кнопку не жать, без нагрузки сразу спалим выходной каскад.
Настоящего коаксиального эквивалента антенны у него не было. Андрей нашел в ящике верстака обычную двенадцати вольтовую лампочку от автомобильной приборной панели. Для дилетанта это была просто игрушка, но авиаинженер знал: спираль накала — это отличная активная нагрузка для проверки КВ-тракта. Он тонкими проводками прикрутил один контакт лампы к центральной жиле антенного гнезда, а второй — бросил на массу металлического корпуса рации.
Взяв в руку тяжелую пластиковую тангенту, Андрей зажал клавишу приема-передачи и четко, по-авиационному, громко произнес в микрофон:— Проверка модуляции. Раз, два, три, четыре, пять.
Маленькая лампочка на верстаке мгновенно вспыхнула ярким, лихорадочным желтым светом, чутко подрагивая в такт его голосу.
Андрей откинулся на табурете, вытер лоб испачканным в канифоли рукавом, отключил питание и устало улыбнулся. Аппарат выдержал консервацию. Энергия уходила наружу, передатчик транслировал его голос в ток.
— Ну, теперь мы не совсем глухие, — выдохнул Андрей. — Передатчик качает, ватт пятнадцать выдает. Ночами, когда ионосфера поостынет, натянем провод во дворе и будем пробивать небо до Якутска.
В дальнем углу мастерской гудела углевыжигательная бочка. В неё загружали лиственничные чурки, закрывали крышкой с трубкой для отвода газа и разводили костёр снаружи. Через сутки получался ровный, звонкий древесный уголь — для генераторов, фильтров, для кузни. Дёготь, стекавший по трубке в подставленную банку, собирали для смазки и пропитки — пахучий, чёрный, густой. Здесь тоже работали в респираторах. Запах дёгтя въедался в одежду намертво, но к этому уже привыкли.
По вечерам заливали свечи. Растопленный говяжий жир процеживали через ткань, заливали в формы из бересты с фитилём посередине — фитили крутили из старых льняных ниток, распуская изношенную одежду. Сальные свечи коптили, но горели долго, и свет давали мягкий, тёплый. В каждом доме теперь стояло по несколько штук. Дети делали уроки при этом свете, женщины шили, мужики чинили инструмент. Жёлтые огоньки в окнах — теперь крепость светилась по вечерам, и это было красиво.
К концу февраля выбрали в селе дом посвежее — крепкий, лет пять как построенный, с целой крышей. Разобрали его аккуратно, бревно за бревном, нумеруя каждое мелком. Два газодизельных трактора за три ходки перевезли сруб в крепость. Брёвна грузили в прицеп, увязывали верёвками, трактора ревели на подъёмах, но шли. За неделю собрали заново, проконопатив пазы мхом. Решили в будущем вывезти таким образом все дома в хорошем состоянии. Но сейчас крепости нужен был медпункт.
Тогда же, в конце февраля, перевезли и сам ФАП. В сельском медпункте местный фельдшер в самом начале уехала куда-то к родне. Замок висел ещё с осени, но теперь его взломали — просто сбили ломом, не церемонясь. Внутри было холодно — дом промёрз насквозь, все жидкости погибли. Ампулы с растворами полопались, флаконы разорвало льдом. Осколки стекла хрустели под ногами. Но сухие препараты, порошки для инъекций, таблетки в блистерах — всё это уцелело, и теперь перекочевало в крепость.
Из ФАПа привезли всё, что можно было увезти. Медицинскую мебель — кушетку с клеёнчатой обивкой, инструментальный столик, шкаф для лекарств со стеклянными дверцами. Два реанимационных мешка синего цвета, старенький УЗИ-аппарат, кардиограф ленточный — оба пыльные, но целые. Компьютеры к ним, стандартные, в заводских корпусах. Акушерские наборы в металлических биксах. В кладовке, под кучей списанных бланков, нашлись старые многоразовые шприцы и ёмкости для их стерилизации — тяжёлые, из нержавейки. Скальпеля, зажимы, иглодержатели, пилы для ампутаций с деревянными ручками. Несколько противогазов в брезентовых сумках — они тут же пошли в дело: при погрузке хлорки и спирта работали только в них, запах стоял такой, что глаза слезились даже через стёкла. Сапоги резиновые, медицинские халаты, пожелтевшие от времени. Старые системы переливания крови с резиновыми трубками — тогда ещё не пластик, но герметичные. И большой запас технического спирта и хлорки — литров по тридцать того и другого, им мороз нипочём.
Николай с Ксенией перебирали находки весь вечер. У Николая был свой набор инструментов — кое-что он привёз с собой ещё из города. Теперь найденное дополнило его комплект: часть инструментов стала запасными, часть закрыла давние пробелы. Николай держал в руках пилу для ампутаций, крутил её, пробовал зубья пальцем. Ксения раскладывала скальпеля по размеру — как столовое серебро, аккуратно, с уважением. Оба понимали: это не просто инструменты, это чьи-то спасённые жизни. Может быть, их собственные. В крепости появился свой медпункт.
Начали готовить инвентарь к весне: проверяли сети, чинили упряжь, точили пилы. Все понимали: самое страшное позади. Впереди — март, подлёдная рыбалка, охота на марях, а там и ледоход.
Март. Днём минус двадцать, ночью под тридцать. Солнце уже поднималось высоко, снег слепил. С крыш свешивались сосульки, капель звенела по всем углам крепости. Вода капала на деревянные мостки, выбивала лунки в снегу, и звук этот был лучше любой музыки. Этот звук означал, что крепость пережила свою первую зиму. Работа в мастерских не прекращалась, но теперь думали о том, что заканчивается или не восполняется.
Пиролизное топливо, которое получали из пластика, Андрей с Софьей довели до ума. После очистки щёлоком и морозом оно работало в двухтактных двигателях почти как заводское — выхлоп стал чище, свечи меньше засирались. Свалки у Сылгы-Юряха и Намцев ещё не были вычищены подчистую, но запас пластика подходил к концу. Каждую новую партию сортировали особенно тщательно. Андрей понимал: пластика хватит ещё на несколько месяцев, а потом придётся искать новые свалки.
Древесное масло как раз получили впервые — из дёгтя, что собирали с углевыжигательной бочки. Дёготь загружали в перегонный куб, грели, отбирали фракции. Лёгкая уходила первой — почти прозрачная, пахучая. Средняя — маслянистая, густая — шла в дело. Выход был скромным: с ведра дёгтя — около литра масла. Его смешивали с пиролизным или заводским маслом в пропорции один к трём, и двухтактные двигатели на этой смеси работали ровно. Андрей остался доволен: технология работала, и сырья для неё — дров и дёгтя — было сколько угодно.
Соль. Её запасы таяли, но местные ещё осенью рассказали, что в тридцати километрах к востоку есть солёное озеро и солончаки. Семён подтвердил: место глухое, но добраться можно по зимнику. Решили, что как только морозы ослабнут, отправят туда экспедицию — несколько человек на буранах с мешками и лопатами. Солончаковая соль грубая, с примесями, но после растворения в горячей воде, фильтрации через уголь и упаривания получалась вполне съедобной. Это снимало проблему надолго.
Медикаменты. Запасы антибиотиков и обезболивающих подходили к концу. Николай провёл ревизию, раскладывая ампулы и блистеры по столу: амоксициллина осталось на два курса, кеторола — на месяц, перевязочного — стирали и использовали повторно. Бинты после стирки становились жёсткими, но всё ещё годились. Травы выручали, но не заменяли лекарства полностью. Решили, что весной нужно идти в город.
Сахар подходил к концу. Софья упарила остатки берёзового сока в сироп, но выход был невелик — сладкая жижа на донышке банки. Решили, что весной, когда пойдёт сокодвижение, поставят сбор сока на поток.
В конце марта Олег с Романом, Ильёй и Семёном на двух буранах, заправленных пиролизным бензином, начали ездить с ночёвой на последнюю рыбалку. Уходили недалеко — на устье речки, где лёд ещё держал, но уже темнел и наливался водой. Ставили зимнюю палатку с печуркой, рыбачили на зимние удочки, выставляли жерлицы. Ночевали там же — долгие разговоры у печки, чай из термосов, тишина. Тишина была такой густой, что звенело в ушах. Домой возвращались с уловом. На столе в крепости снова появилась свежая жареная рыба: елец, сорога, сиг, окунь, щука, налим. Это было больше, чем еда. Это было предвестие весны.
Тогда же, в один из мартовских вечеров, Илья зашёл к Олегу — не по делу, просто поговорить. Сидели у печки, грели руки о кружки с чаем. Разговор зашёл о лошадях: скоро должны были появиться жеребята, и Илья вспомнил, что Анна, жена Сани-механика, дала ему дельный совет — проверить кобыл, которые ждали приплод, и держать их отдельно, в тепле.
— Она сказала, что в этом году весна холоднее, — Илья пожал плечами. — Градусов на пять. Говорит, по срокам, как раньше в совхозе считали, так и выходит. Я удивился, а она говорит: «Я в юности на зоотехника отучилась, только по специальности никогда не работала».
Олег поднял голову от кружки.
— Зоотехник? Ты уверен?