Пепельный цвет
Раздался тихий звон стекла, затем — короткий, сдавленный стон Алёны.
Тихон сжал зубы до скрежета. Его собственные жилы звенели от натуги, удерживая лазаретный ров в узде. Голоса мёртвых рвали его мысли на куски: чужие крики, предсмертные ругательства, обрывки писем к матерям, вой перебитых костей… Он утрамбовывал этот хаос вглубь себя, слой за слоем, платя за каждую секунду покоя Алёны крупицами собственного зрения. Правый глаз затягивало мутью всё быстрее; очертания весов на столе превратились в бесформенное серое пятно.
Спустя пять бесконечных минут дыхание за ширмой изменилось.
Сухой, свистящий треск пропал. Алёна сделала медленный, ровный вдох — глубокий, чистый, без надсадного кашля. Воздух вошёл в её лёгкие свободно.
Ширма отодвинулась.
Ефросинья вышла, вытирая руки полотенцем. Лицо лекарки было серым от усталости, но в движениях появилась собранность полевого хирурга. Она подошла к Тихону, наклонилась над самым его ухом, делая вид, что проверяет реакцию зрачков на свет карманного фонарика.
— Я промыла бронхи концентратом, — прошептала она, и её дыхание обожгло его щёку запахом сушёной мяты. — Пепел осел. До завтрашнего вечера она сможет дышать. Но ты, Серов… ты ослепнешь к концу недели, если продолжишь держать этот фон всухую.
— Что ты видела в её лёгких, Князева? — так же тихо, не разжимая губ, спросил он.
Пальцы старухи на его веке дрогнули.
Она помедлила секунду, затем отвела луч фонарика в сторону.
— То же самое, что у солдат первой бригады под Верной, — еле слышно проговорила она. — Химический ожог чистым озоном и кремниевой пылью. Ткань не гниёт — она кристаллизуется, как стекло. Это не природный распад, Серов. Это след работы установки.
Тихон медленно выдохнул.
Сомнений не оставалось. Нестеров не просто восстанавливал старый проект — он использовал те же самые формулы, которые сожгли Верну одиннадцать лет назад. Те самые формулы, приказ об остановке которых Тихон пытался пробить через ставку перед тем, как его арестовали.
— Ты знаешь, что они строят в нижнем горизонте? — спросил он.
Ефросинья отшатнулась, словно он замахнулся на неё ножом. Глаза её метнулись к часовому, потом к двери.
— Молчи, — прошипела она, вцепившись пальцами в край его шинели. — Не смей даже думать об этом…
— Князева.
Старуха сглотнула. Её сухие губы скривились в горькую, безнадёжную усмешку:
— Вчера пришёл наряд на хозяйственную часть. Затребовали триста пар медных манжет с выводными жилами. Такими клеммами подключают полевые конденсаторы к генераторам. Но размер… размер снят с солдатских запястий.
Тихона словно ударили обухом по затылку.
Манжеты. На триста человек.
— Нестеров не станет ждать, пока вы вырастите ему боевую сеть из лотка, — прошептала лекарка, глядя ему прямо в невидящие глаза. — Ему не нужны побеги для траншей. Он хочет подключить корни напрямую к казармам третьей линии. Солдат используют как живые батареи, чтобы продавить поле через весь пограничный хребет. Если корни замкнут на гарнизон… люди сгорят за полчаса. Все до единого.
Она отпустила его сукно и сделала шаг назад, повысив голос до привычного больничного скрипа:
— Процедура окончена! Конвой, забирайте каторжника обратно в карцер. Препарат введён в полном объёме.
Караульный оторвался от косяка, брякнув карабином:
— Встать, Серов. На выход.
Тихон поднялся. Цепь на лодыжках отозвалась тяжёлым, привычным лязгом.
В правом глазу плавала сплошная серая муть, сквозь которую едва угадывались белые пятна стен. Но он не споткнулся. Он помнил: четыре шага до порога, два фута до дверной коробки, поворот налево.
Проходя мимо марлевой ширмы, он на мгновение задержал шаг.
Ткань чуть колыхалась от сквозняка. Алёна не спала. Сквозь полупрозрачное полотно он различил её силуэт: она сидела на краю топчана, прижав забинтованную ладонь к шее.
Она смотрела на него.
Она слышала не всё — они говорили шепотом, — но она видела, как он отдал ампулы. И она чувствовала тишину, накрывшую лазарет. В её глазах сквозь марлю читалось немое, растерянное понимание.
Она не просила о помощи. Она не давала обещаний. Между ними не было сказано ни единого слова благодарности — на войне за такие долги расплачиваются только собственной шкурой.
Но Тихон и не ждал от неё слов.
Он лишь коротко, едва заметно кивнул ей сквозь туман, застилавший взгляд, и шагнул в темноту коридора.
Караульный толкнул его стволом в спину. Железо кандалов заскрежетало по камню.
В ушах снова нарастал могильный гул — голоса мёртвых возвращались, требуя своей доли. Но теперь к их ярости примешался холодный, отчётливый страх живых. Триста солдат гарнизона ещё чистили карабины и варили пшённую кашу в казармах, не зная, что их запястья уже измерены под медные манжеты.
И времени, чтобы сломать этот контур, оставалось меньше, чем он думал.
Глава 6
Алёна
Дышать стало легче, и от этого было почти жутко.
Впервые за пять суток Алёна проснулась не от собственного лающего хрипа, а от холодного звона капель, падавших из вентиляционной трубы в жестяную кружку на полу. В груди не кололо стеклом. Живичная эмульсия старой лекарки связала едкую сажу в бронхах, оставив на языке лишь привкус сосновой смолы и горького спирта.
Но цена этого вздоха стояла перед глазами так же отчётливо, как сырая стена одиночной камеры.
Тихон, сидящий за дощатым лазаретным столом. Скованные руки, накрывшие ампулы со стабилизатором. Его побелевшие пальцы, темнота в жилах на шее и жуткая, неподвижная тишина, которую он накинул на лазаретный подвал, перетянув стоны мёртвых на собственный мозг. Он отдал за её лёгкие не лекарство — он отдал кусок собственной плоти, зная, что к утру некротический бред начнёт выжигать его нервы без остатка.
А ещё в ушах стоял шёпот Ефросиньи: «Химический ожог чистым озоном… Они выхаркивали лёгкие точно так же… Триста пар медных манжет…»
За дверью загрохотал засов.
— На выход, Веркина. Инспекция ждёт.
В оранжерее номер четыре рассвет казался серым, как мокрое солдатское сукно. Мороз ночью прихватил разбитый стеклянный купол, и сквозь мутные грани сочился резкий, стылый свет.
Испытательный помост перестроили снова. Расколотую вчерашнюю ванну убрали; вместо неё в центре настила стоял приземистый гранитный саркофаг без крышки — древняя погребальная плита, вывороченная сапёрами из фундамента верненского храма. Внутри плиты темнела сухая, мелко истолчённая земля вперемешку с пористыми белыми осколками.
Кости. Чистая костная мука, снятая с нижнего горизонта катастрофы.
Гавриил Нестеров стоял на наблюдательной галерее, скрестив руки на груди. Рядом с ним капитан Резнов вертел в пальцах тяжёлый латунный секундомер. На поясе капитана кобура была расстёгнута, а стек заменён короткой офицерской тростью с утяжелённым набалдашником.
С противоположной стороны лязгнул шлюз.
Тихона вели без конвойных шеренг — его держали на двух длинных металлических растяжках, пристёгнутых карабинами к поясной цепи. Солдаты шли по бокам, в четырёх шагах, готовые в любой миг дёрнуть железо в противоположные стороны и свалить арестанта на настил.
Он шёл медленно. Ножные кандалы волочились с глухим, коротким стуком.
Но страшнее кандалов было то, как он держал голову. Тихон больше не осматривал балки перекрытий и караульные посты. Его подбородок был чуть приподнят, плечи напряжены до предела, а лицо казалось серым, словно вымазанным сухой золой.
Левый глаз окончательно заплыл мутной молочной плёнкой — мёртвый, неподвижный белок. А правый… Зрачок правого глаза был расширен почти на всю радужку, дёргался от каждого блика на стекле и едва удерживал фокус. Без утренней дозы стабилизатора его тело трясло изнутри: пальцы в тяжёлых браслетах мелко, непрерывно вздрагивали, словно по ним пропускали слабый электрический ток.
Он подошёл к гранитному саркофагу и остановился.
Повернул лицо к Алёне. Его правый глаз скользнул по её шее, по свободной складке санитарной куртки, уловил её ровное, чистое дыхание — и на долю секунды напряжение в его челюсти ослабло. Он понял: эмульсия сработала. Она дышит.
Алёна сжала кулаки в карманах. Ей хотелось сказать ему что-то — злое, яростное, запрещающее платить за неё собственным рассудком. Но конвой стоял в шаге, а сверху смотрел Нестеров.
— Начнём без предисловий, господа, — негромко произнёс Нестеров через медный раструб. — Вчерашний опыт с форсированием волокна показал, что механическое насилие над тканью вызывает отторжение. Сегодня мы возвращаемся к естественной стабилизации. Однако условия изменены.
Инспектор указал кончиком карандаша на гранитную плиту:
— В лотке — первичный слой восточного редута. Тот самый, в котором昨ра зафиксировали устойчивый резонанс на частоте погибших гражданских лиц. Серов, ваш инструмент остаётся в сейфе. Вы держите поле голой волей. Алёна Дмитриевна — ваша задача вывести органическую сетку на предел поглощения и удерживать контакт ровно четыре минуты.
— Четыре? — Алёна подняла голову к галерее. — Наш договор был о трёх.
— Условия договора диктует заказчик, садовница, — холодно отозвался Нестеров. — После вчерашнего брака вы обязаны подтвердить чистоту формулы. Капитан Резнов, засекайте.
Резнов нажал кнопку секундомера. Сухой щелчок механизма прозвучал под сводами, как спуск курка.
Тихон не стал спорить. Он шагнул вплотную к гранитному краю, волоча железо, и опустил скованные руки над серой костной пылью.
— Не лезь вглубь, — хрипло, на грани слышимости выдохнул он Алёне. Голос его звучал глухо, с пересохшим треском. — Только верхняя корка. Держи вершки.
— Я знаю, что делаю, генерал, — тихо ответила она.
Она подошла к саркофагу и положила ладони на сухой, стылый порошок.
В пальцы сразу вонзился холод — не морозный, а тот особенный, колющий холод тлена, от которого немеют сухожилия. В этой костной пыли не было влаги. Не было живых волокон. Но Алёна принесла с собой маленькую луковицу степного шафрана, спрятанную в рукаве санитарной куртки, — крошечный, сморщенный клубень, который она тайком подобрала вчера в лазаретном садике. Она вдавила его в центр серого слоя, согревая теплом своей кожи и пробуждая росток.
— Пошёл поток, — прошептал Тихон.
Его некромантия ударила по плите без флейты.
Без костяного резонатора сила была грубой, тяжёлой, рваной. Она не строила ровных ледяных стен — она навалилась на костную пыль всей тяжестью генеральской воли, вдавливая поднимающийся прах обратно в камень. Жилы на висках Тихона почернели, по подбородку сразу покатилась капля пота. Его правый глаз остекленел, уставившись в пустоту.
Земля отозвалась.
И этот отклик не был шепотом сотен безымянных солдат.
Костная пыль восточного редута принадлежала ей.
Воздух над плитой дрогнул. Температура рухнула так резко, что ресницы Алёны мгновенно покрылись колким инеем.
В контур ворвалась Злата.
Но сегодня она не металась слепым смерчем. Сегодня сила общего поля прижала её к граниту, заставляя структуру распада раскрыться до самого дна.
Алёна закрыла глаза. Ей не нужно было зрение: сквозь тонкие корешки шафрана, сквозь серую пыль в её сознание хлынуло не знание — память.
Она увидела это так ясно, словно стояла там сама одиннадцать лет назад.
Жара. Сухой, удушливый августовский полдень на южной окраине Верны. Бетонная эстакада глубокого испытательного бункера, уходящего под холмы. Запах цветущей акации, смешанный с едким духом свежего асфальта и раскалённого трансформаторного масла.
Девятнадцатилетняя девушка в светлом холщовом платье с расстегнутым воротом бежит по узкой металлической лестнице вниз, в технический коридор. В руках у неё плетёная корзинка, накрытая белым рушником. Она смеётся. Она приехала утренним дилижансом из столицы, чтобы увидеть старшего брата — блестящего офицера генерального штаба, приставленного к секретному полигону…
И вдруг воздух застывает.
Пропадает гул цикад в траве. Небо над холмами выцветает, становясь неестественно, мертвенно-белым, как выбеленная известью стена.
Завывает сирена — низкая, захлёбывающаяся, вибрирующая в самых костях.
«Внимание всем постам. Прорыв контура в третьем секторе. Аварийный режим номер ноль».
Девушка спотыкается на железных ступенях. Корзинка падает, рушник слетает, спелые яблоки с глухим стуком катятся по решётчатому настилу.
Она поднимает голову к высокой смотровой вышке над воротами бункера.
Там, за бронированным стеклом, стоят офицеры. Она видит широкие плечи Тихона, видит его руку, сжимающую поручень. Он смотрит вниз. Он видит её.
«Тихон! — кричит она, и голос её тонет в вое сирены. — Тихон, открой!»
Но за спиной Тихона вырастает фигура в мундире с серебряным шитьём на воротнике.
Нестеров. Тот же самый прямой нос, те же гладкие волосы, те же тонкие перчатки. Только погоны младше, и в глазах — холодная, расчётливая лихорадка экспериментатора, дошедшего до критической точки.
Инспектор протягивает руку мимо плеча Тихона и опускает тяжёлый свинцовый рубильник аварийной блокировки.
«Герметизация нижнего горизонта, — звучит из репродукторов спокойный, безупречно выверенный голос Нестерова. — Внешний периметр заблокировать. Выход гражданских лиц исключить во избежание детонации полевого ядра».
Тяжёлые бронированные плиты шлюзов с чудовищным скрежетом срываются с замков.
Они падают сверху вниз, отсекая коридоры, замуровывая сотни людей в бетонных кишках полигона. Алёна видит, как Тихон на вышке бросается к рубильнику, как офицеры охраны вскидывают карабины, целясь ему в лицо, как между ними вспыхивает короткая, яростная рукопашная…
А затем снизу поднимается свет.
Белый, беззвучный, пожирающий всё живое огонь Глушителя.
Боль. Дикая, разрывающая грудь боль кристаллизующихся лёгких, сгорающей кожи, пепла, забивающего рот…
Алёну дёрнуло.
Видение не растворилось — оно сжалось в точку внутри гранитного саркофага.
Злата была здесь. Её сознание, пойманное в ловушку чужого приказа, билось о каменные стенки плиты. Она не хотела вспоминать. Ей было больно переживать эту смерть снова, каждую секунду, по прихоти людей, стоявших на галерее.
«Хватит… — звенел в висках тонкий, срывающийся девичий плач. — Пожалуйста… не надо больше… Отпустите меня… Мне холодно… Тихон, не держи…»
Стрелка секундомера на галерее перевалила за две минуты.
— Фиксация частоты сорок процентов! — крикнул Резнов сверху, перегибаясь через перила. — Нестеров, контур держит чистый сигнал! Добавьте мощности, пусть садовница вдавит остаток в корень!
— Удерживайте, Алёна Дмитриевна, — прозвучал голос Нестерова через раструб. Спокойный, трезвый голос человека, который одиннадцать лет назад опустил тот самый свинцовый рубильник. — Ещё две минуты. Мы снимаем спектральную диаграмму распада.
Тихон хрипел.
Его пальцы на граните побелели до синевы. Из носа, капая на серую пыль, текла густая, чёрная венозная кровь. Он держал Злату. Держал всеми остатками своего измученного тела, потому что приказ требовал фиксации, а неподчинение означало расстрел. Но в его единственном невидящем зрачке плескалась такая глухая, нечеловеческая мука, словно его снова заставили стоять на той вышке и смотреть, как падает бронеплита.
«Алёна… — ударил в её мысли беззвучный крик девочки. — Останови… сожги меня… только не давай им слушать…»
Алёна могла довести опыт до конца.
Её лёгкие держали нагрузку благодаря вчерашней промывке. Шафран пустил три крепких белых корешка, готовых всосать всю ярость погибшей девочки и превратить её в ровный, безопасный зелёный стебель. Нестеров получил бы свои графики. Охрана отвела бы их по камерам без побоев.
Но перед ней лежала не «частота».
Перед ней лежала девятнадцатилетняя девчонка, которую государство сожгло в бетоне, а теперь выкапывало из земли, чтобы выжать последние капли боли в формуляр.
И рядом стоял брат, убивающий себя ради того, чтобы выполнить чужую команду.
«Нет, — подумала Алёна. — Хватит».
Она не стала строить защитную сетку. Она не стала вбивать остаток в корень.
Вместо этого Алёна сжала пальцы, ломая хрупкую луковицу шафрана в лепёшку. Сок брызнул на серую пыль, разрывая хрупкие капилляры нарождающейся органической матрицы.
А затем она резко, без предупреждения, выдернула обе руки из гранитного саркофага.
— Рви! — крикнула она Тихону.
Связь оборвалась.
Лишённое растительного амортизатора, некротическое поле вздыбилось, ударив обратно в камень.
Тихон среагировал мгновенно — армейский рефлекс сработал быстрее мысли. Он не попытался перехватить сорвавшийся вал. Он просто распахнул руки врозь, роняя звенья цепи на настил, и погасил остаточный резонанс собственным телом, вбивая разрыв в гранитную плиту.
Голос Златы угас. Стон разорванных костей осел, превратившись в обычную, мёртвую пыль. Мучительный контакт оборвался.
Но расплата за срыв последовала тут же.
Тихона швырнуло назад. Ножные кандалы со скрежетом прочертили металл настила, он тяжело рухнул на колени, ударившись плечом о чугунный парапет. Кровь из его носа хлынула струёй, заливая ворот серой шинели. Он задыхался, сотрясаясь от крупной, неуправляемой дрожи.
Секундомер на галерее сухо щёлкнул.
— Две минуты сорок секунд! — взревел Резнов, сбегая по винтовой лестнице. — Саботаж! Она намеренно раздавила росток!
Капитан подскочил к Алёне, занося трость с медным набалдашником:
— Дрянь каторжная! Я тебе руки переломаю!
Алёна даже не шелохнулась. Она стояла у саркофага, держа окровавленные в костной пыли ладони перед собой, и смотрела прямо в наливающиеся кровью глаза коменданта.
— Ломай, Резнов, — спокойно, хриплым от натуги голосом сказала она. — Только объяснять Нестерову, почему следующий тест будет делать твоя бабушка, будешь сам. Луковица перегорела от сухости. Этот грунт мёртв окончательно. В нём нет воды.
— Отставить, капитан, — раздался спокойный голос сверху.
Нестеров спускался по лестнице медленно, не держась за поручень. В руке он сжимал блокнот, но страницы были пусты. Лицо инспектора было бледнее обычного, а в серых глазах застыл тот страшный, расчётливый холод, который Алёна видела в воспоминаниях Златы перед падением аварийного шлюза.
Он подошёл к саркофагу, заглянул внутрь. Раздавленный клубень шафрана уже почернел, покрывшись склизкой плёнкой распада.
— Вы солгали, садовница, — произнёс Нестеров очень тихо. — Луковица не перегорела. Вы разрушили клеточную структуру механическим сдавливанием. Вы прекратили опыт по собственной воле.
— Я прекратила его потому, что ткань не выдержала, — отрезала Алёна, не опуская взгляда. — Если бы я держала контакт ещё минуту, эта плита треснула бы пополам, как вчерашняя ванна.
Нестеров чуть прищурился. Он перевёл взгляд на Тихона, который, опираясь на парапет, с трудом поднимался с колен. Генерал тяжело дышал сквозь стиснутые зубы, лицо его было белым, а по шее всё ещё бежали тёмные остаточные дорожки перегруженных жил.
— Вы удивительно слаженно работаете, — негромко заметил инспектор. — Один прикрывает срыв, вторая спасает призраков. Вы забываете главное, Алёна Дмитриевна: в этой крепости нет места сантиментам. Погибшие в Верне принадлежат Державе так же, как и живые.
Он захлопнул блокнот с сухим, щелкающим звуком.
— Но ваш отказ дал нам ценный вывод, — продолжил Нестеров, обращаясь уже к Резнову. — Живой носитель слишком капризен. Эмоциональные колебания садовницы искажают калибровку контура. Мы не можем зависеть от её моральных терзаний при пуске боевой сети.
— Какие будут распоряжения, господин инспектор? — подтянулся капитан.
— Мы переходим к прямому снятию пепельного слепка, — распорядился Нестеров. — Завтра в шесть утра доставить Веркину в седьмую химическую лабораторию. Забор остаточного секрета из пор ладоней под полным вакуумным дренажем. Мы снимем матрицу её дара на металлическую основу. Когда у нас будет слепок, живая садовница станет лишь вспомогательным элементом.
При слове «вакуумный дренаж» Алёну обдало холодом.
Она знала, что это такое: пыточная медицинская процедура, при которой из кожи вытягивали органический сок вместе с капиллярами, превращая ладони в сплошную кровавую язву.
— А Серов? — спросил Резнов, косясь на тяжело дышащего генерала.
— Серова перевести на половинный рацион воды, — бросил Нестеров, уже разворачиваясь к выходу. — Ножные кандалы закрепить к полу камеры на глухую анкерную растяжку. Он больше не должен стоять на ногах без нашего присутствия. И удвоить дозор на верхнем ярусе. Уведите обоих.
Караульные подскочили к Алёне, грубо заломив ей руки за спину.
Её поволокли к шлюзу. Ноги путались в полах санитарной куртки, в висках звенела давящая пустота, но перед самым порогом она заставила себя оглянуться.
Тихона поднимали с настила трое солдат, с матом натягивая цепи растяжек.
Бывший генерал тяжело выпрямился, упёршись здоровой рукой в железный столб. Кровь с его подбородка капала на камни. Сквозь мутную, угасающую тьму своего единственного зрячего глаза он нашёл её силуэт в проёме двери.
В его взгляде не было страха перед анкерной растяжкой или карцером.
Там стояло нечто совсем другое — тяжёлое, ошеломлённое, безмолвное понимание.
Она знала правду о Верне. Она видела вышку, видела закрытый шлюз и знала, чья рука опустила рубильник. И зная всё это, она не использовала муку его сестры, чтобы выторговать себе пощаду у палачей. Она разорвала контур, спасая мёртвую девчонку от повторной казни, и приняла весь удар на себя.
Тихон медленно, преодолевая сопротивление натянутых солдатами цепей, опустил голову.
Это не был поклон каторжника охране.
Это был поклон боевого генерала — человеку, вставшему с ним в один строй перед расстрельной командой.
Тяжёлая стальная створка шлюза с грохотом рухнула вниз, отсекая коридор.
Время кончилось. Завтра Нестеров заберёт её слепок, а послезавтра замкнёт сеть на казармы гарнизона.
Бежать нужно было этой ночью.
Глава 7
Алёна
Кислый раствор извести въелся в трещины на пальцах до белых колючих рубцов.
Алёна стояла у кромки седьмого испытательного помоста, держа руки за спиной и медленно перетирая в ладонях сухую серую крошку. За два дня в оранжерее номер четыре поселилась лаборатория: чугунные трубы отопления оплели тонкими медными трубками вакуумного отсоса, на полу шипели ручные поршневые насосы, а воздух пропах не просто пеплом — аптечным эфиром, едким парафином и уксусной кислотой.
Стены капонира больше не защищали. Из них выжимали формулу.
— Быстрее замешивай, Веркина, — бросил капитан Резнов.
Комендант стоял в трёх шагах, широко расставив начищенные юфтевые сапоги. Офицерскую трость он сегодня оставил при себе, постукивая её медным набалдашником по железному борту дренажной ванны. Мерный, металлический стук падал на нервы, как удары молотка по пустому котлу.
В ванне лежала свежая порода — два центнера верненского шлака, смоченного дистиллированной водой. Под дном ванны военные инженеры врезали пористые керамические фильтры, соединённые с охлаждаемыми колбами. Они не ждали от неё побегов для штурма траншей. Они хотели получить выжимку: органический сок, который корни белой акации выделяли в момент поглощения некротического удара.
Если они снимут химический слепок этого сока и нанесут его на пористую свинцовую пластину, живая садовница станет не нужна.
Алёна опустилась на колени перед ванной. Колени заныли от холода железа. Под видом того, что разминает комья мёртвой земли, она запустила пальцы вглубь пласта, растирая между корнями то, что сумела соскрести со стены своей одиночки за две ночи: порошок старой известковой штукатурки и крупицы серного налёта с вентиляционной решётки.
Обыкновенная полевая ботаника, которой её учила мать.
Сдвинуть кислотность почвы в щёлочь. Сделать среду для корней вязкой, тяжёлой, горькой. Растительная ткань не сгорит — она просто уснёт. Замедлит деление клеток втрое, станет ленивой, упрямой. Военные химики решат, что грунт исчерпал органический запас, а у неё появится ещё два-три дня до того, как они догадаются промыть субстрат кислотой.
— Земля слишком плотная, капитан, — негромко сказала она, не оборачиваясь. Голос после живичной настойки звучал ровнее, но связки всё ещё звенели сухостью. — Волокна задыхаются без дренажа.
— Твоё дело — дать сок в фильтр, а не читать лекции по огородничеству, — огрызнулся Резнов.
Шлюз за спиной лязгнул.
Тихона ввели без привычного окрика конвоя — только по мерному скрежету кандалов о рифлёную сталь настила Алёна поняла, что он здесь.
За два дня он изменился так, словно с него сняли ещё один слой кожи. Шинель висела на плечах складками; на висках под коротко остриженными тёмными волосами проступила резкая, чистая седина. Левый глаз оставался мертвенно-белым, затянутым молочной пленкой. А правый… Тихон держал голову чуть набок, словно ловил единственный узкий луч света, пробивавшийся сквозь серую муть.