Полостан

В итоге Аврору отправили на женскую сторону, чтобы мужчины могли поговорить. Дон рассказала все Веронике, думая, что та придет в восторг. Но вместо этого Вероника побагровела, встала и заходила взад-вперед по женской половине комнаты, глядя в окно на улицу. Наконец она обернулась, и Аврора увидела у нее на лице слезы.

– Никогда больше такого не допускай! – воскликнула она. – Дай слово.

– Я не буду заходить в лужи.

– Нет, не это! – ответила Вероника со странным смехом.

– Я буду смотреть направо и налево и…

– Нет! – Вероника опустилась на колени.

Из-за холода она была дома в шинели. Суконные полы легли на паркет, и Авроре захотелось забраться под них. Вероника грубо схватила Дон за руку.

– Ты позволила ему себя увести! – Ее свистящий шепот резал слух, как трамвайный звонок. Вероника дернула Дон, показывая. – Ты позволила чужому дяде схватить тебя и увести. Куда он сам решил. Никогда так больше не делай.

– Из-за голода?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я не могу тебе объяснить, ты еще маленькая. Но некоторые мужчины сделают тебе плохое. Самое плохое, что может быть. Это то, что делают казаки.

Теперь Вероника плакала.

– А оно потом проходит?

– Может быть, чуть-чуть. Не совсем. Единственно, что тут можно…

– Что?

Однако Вероника вернулась к своей всегдашней манере – не смотреть людям в глаза. Она по-прежнему держала Дон за руку, и взгляд Авроры задержался на ее рукаве. Там была нашивка с желтым ободком, на которой Вероника вышила толстое орудие с трехногой подставкой.

Папа с Гришей придумали новый распорядок. Каждое утро Дон шла на площадь чуть дальше по улице. На площади сходилось несколько трамвайных путей. Оттуда Гриша забирал Дон, всегда вместе с пассажирами, едущими в другие места, и отвозил в школу.

В школе учителя помогали им становиться настоящими маленькими ленинцами. Ученики носили красные галстуки и каждое утро поворачивались к красному углу и пели песни. В старые времена капиталисты заставляли рабочих стоять у капиталистических станков, но теперь станки принадлежали народу. Аврора сказала Грише, что, когда вырастет, научится делать запчасти для его трамвая, а Веронике – что сделает новый ствол для ее пулемета.

Вероника теперь приходила домой после наступления темноты, с раскрасневшимися щеками, и возилась со своей формой. Дон спросила, ходит ли она на фронт расстреливать из пулемета белоказаков. Вероника рассмеялась и ответила, что нет, она репетирует «Штурм Зимнего дворца».

Про это Дон слышала в школе. Она огорчилась и встревожилась, узнав, что его придется штурмовать снова. Зимний дворец она видела – он был недалеко от коммуналки – и долго не могла в тот вечер уснуть, все думала о том, что там снова засели царисты и беляки. Однако Вероника только погладила ее по головке и сказала, что все будет хорошо.

На переменах они играли в школьном дворе. Игра в индейцев и ковбоев буржуйская, сказали старшие девочки. Дон заплакала, потому что ее мама была ковбойка, а дяди – ковбои. Лида – старшая девочка, которая всегда была очень ласкова с младшими, – взяла ее за руку и повела играть в «разверстку». Это было что-то вроде пряток. Сперва они собирали на дворе желуди – за школьным забором росли старые дубы. Потом желуди складывали в шапку, чтобы все видели, сколько их. Потом некоторые дети завязывали себе глаза красными галстуками и медленно считали до ста. Они были большевики, или красные. Другие – они назывались меньшевики, или белые, или кулаки – разбегались по двору и прятали желуди. Когда красные заканчивали считать до ста, они срывали с глаз галстуки, кричали: «Разверстка!», и главный из них требовал сказать ему, где желуди (хотя он называл их золотом, или картошкой, или патронами), чтобы рабком их распределил. Белые отвечали: «Честное слово, у нас ничего нет!», и по этому сигналу красные начинали искать желуди, пока белые считали до ста. Все найденные желуди кидали в шапку, и если число оказывалось достаточным, белые должны были признать себя буржуями-спекулянтами и принять наказание. Оно менялось, потому что играли каждый раз по-разному. Иногда красные вставали в два ряда, а белые проходили между ними и красные их шлепали, что в теплой одежде было почти не больно.

Скоро все хорошие тайники пораскрывали; белые лишились всякой надежды выиграть. Некоторые старшие мальчики, которые ненавидели проигрывать, всякий раз объявляли себя красными, а девочки, стараясь быть хорошими, соглашались быть белыми и говорили, что им все равно, кто выиграет. Авроре было не все равно, но она как маленькая не могла спорить с Лидой и другими большими девочками. Андрей, не самый большой из старших мальчиков, но самый бешеный, взял на себя обязанность каждый раз говорить всем, как будут играть. Некоторое время Дон притворялась, будто ей по-прежнему нравится игра, но когда все ее тайники узнали, а большие мальчики стали очень громко хвастаться победой, она заплакала. Старшие девочки начали ругаться с мальчиками. Учителя вышли выяснить, в чем дело. Они велели Андрею признать свою вину перед товарищами. Андрей оттарабанил извинения, глядя в небо, а потом ушел, ругаясь на ходу. Он злился на Лиду, а Лида – на него, и Дон думала, теперь они враги навсегда. Однако они постоянно друг на друга смотрели, Андрей – собачьими глазами, а Лида как будто не замечала, но вечно поглядывала на Андрея украдкой, когда тот бегал или играл и не мог видеть, что она на него смотрит.

Вероника отправилась на вокзал и вернулась с высокой тощей старухой в длинном черном платье, как на старой фотографии. Это была тетя. Она приехала из тех мест, откуда Вероника, с востока. У нее была только одна маленькая сумка и одно платье. Она приехала смотреть «Штурм Зимнего дворца». Другим женщинам в коммуналке не понравились ее платье и ее манеры – и то и другое было очень старомодное, – а еще что она носила крестик, и как выговаривала слова, как готовила и как от нее пахло.

На следующий день был штурм. Погода выдалась сырая, но не очень холодная. Они уложили в корзины селедочные консервы, буханки черного хлеба и водку. Вечером все пошли к Зимнему дворцу и быстро затерялись в потоке людей. Дон никогда не видела такой толпы. Некоторые маршировали группами под красными знаменами.

Вышли на площадь перед Зимним дворцом – самым большим зданием, какое ей пока доводилось видеть. По дальнюю сторону от дворца текла река. Вместо того, чтобы идти туда, где собиралась вся толпа, папа в обход дворца повел Дон к набережной. Здесь стоял большой корабль, выкрашенный белой краской и ярко освещенный прожекторами на дворцовой крыше. На носу корабля было написано Аврорино имя. Она пришла в полный восторг и долго стояла не отводя глаз, а папа смотрел все это время только на нее. Потом он сказал, что надо вернуться на площадь, иначе все хорошие места займут. По дороге он рассказывал, как однажды крестьяне в Массачусетсе сделали выстрел, который услышали во всем мире, и это стало призывом бороться с империалистами, и как чуть позже рабочие в Париже взяли штурмом дворец, полный аристократов, а здесь в Петрограде выстрел и штурм случились в одну ночь, и они сейчас это увидят. И поэтому ее имя Аврора, а не Дон.

Все, кто пришел смотреть штурм, стояли двумя толпами за протянутыми веревками. Между толпами оставался проход, а в центре прохода высилась колонна, старый памятник; под ней выстроили помост, от которого во все стороны расходились телеграфные провода – к двум большим сценам в одном конце прохода, к Зимнему дворцу в противоположном конце и к площадкам по углам площади – там тысячи людей готовили к штурму грузовики, лошадей и артиллерию. Дон знала, что где-то там Вероника. Папа сказал, что на помосте режиссер – глядит во все стороны и по телеграфу командует, что кому делать. Авроре хотелось увидеть режиссера, но он был укрыт от дождя навесом, отгорожен от ветра брезентом и от холода – стеклянной кабинкой; только горящий кончик его сигареты различался в темноте.

Сноски