Лики Богов. Война с чёрным драконом

— Спрашивает, что в бочках? — перевёл Ждан.

— Отрава, — фыркнул воевода. — Пущай сами решают что с ней делать. Хотя, есть у меня мысль, да она не с руки ему будет.

Суровый вид воеводы начинал раздражать грека, но конфликт с северянами Византии был явно лишним, поэтому командир изобразил интерес к мыслям варвара.

— Говори, чего ты там надумал, — вновь передал смысл Ждан.

— Вы же христиане, вот проявите терпимость, простите своих обидчиков, отпустите восвояси. Смотри, сколько они похлёбки себе наварили в дорогу. Погрузите те бочки им на корабли, заодно проверьте, не прихватили ли они чего вашего ненароком, да отпустите их к халифу.

С интересом выслушав Ждана, грек закивал, улыбнувшись, похлопал Демира по плечу. Гаркнув что-то своим, подошёл к коню, жестом позвал за собой тархтар.

— Ну что, помогать грекам пойдём? — ухмыльнулся Ждан.

— Угу, коней веди, — пробурчал воевода и крикнул дружинникам: — Валдай, Годун, Волот – со мной, остальные – в деревню ступайте, найдите какой хлев пустой, да разместитесь там. Баровит – за главного.

— Я? — опешил витязь, охранявший пленных.

— Да, — ухмыльнулся Демир. — А что не справишься? В бой отрядец повести смог, ворога врасплох застать смог, братьев да сестёр уберечь смог, а за порядком проследить не сможешь?

— Смогу, — кивнул Баровит, не совсем понимая решение воеводы, — да за главного завсегда Валдай оставался.

Поднявшись с земли, закинув за спину щит, Валдай лукаво прищурился.

— Вот мне наскучило, аки няньке вам сопли подтирать, теперича ты попробуй.

Баровит нахмурился, предчувствуя какую-то затею старших. Пройдя мимо, Волот похлопал его по плечу:

— Найди мне, брат, самый тёплый угол.

— Угу, да кота-мурлыку.

— Можно без кота, — ухмыльнулся Волот, натягивая на перевязанный торс перепачканную кровью рубаху.

Подойдя к пленным, Волот ухватился за верёвки, поднял одного за другим на ноги. Пихнув в спины, заставил их следовать за отрядом греков.

Ждан подвёл к воеводе двух коней, покосился на пленных.

— А меня ты не назвал, — широко улыбнулся он, передавая воеводе поводья.

— А ты что девка красная пряниками тебя заманивать? Кто толмачить станет? Хорош дурака валять, поехали, — пробурчал Демир, запрыгивая в седло.

***

Свет утренней зари красил стены светлицы багрянцем, гнал тени с печи. Жаркие лучики прыгали по детским ладошкам. Сидя на полу, мальчишка лет шести неотрывно наблюдал за своим другом, водящим руками над рассыпанным пшеном. От этих движений пшено перекатывалось из стороны в сторону, образуя причудливые узоры.

— Как у тебя так получается? — дивился мальчуган.

— Я не могу дотронуться ни до пшена, ни до тебя, — отозвался друг, протянув к оконцу руку. Свет проходил сквозь его ладонь, стирая очертания. — Да могу мыслями, своим желанием двигать вещи.

— Здорово, — восхитился мальчик. — А ещё через стены хаживать можешь… вот бы мне так.

— Ну, да, — улыбнулся дух. — Токмо живым мне тоже быть нравилось. Так что живи.

Женский крик за окном заставил мальчиков вздрогнуть. Послышались голоса и причитания.

— Ох, курочки мои, рябушки, — причитала женщина, — все передохли…

Мужские голоса что-то друг другу доказывали, но слов не разобрать. Женщина сокрушалась, всхлипывала. Мальчик встал, подошёл к оконцу, пытаясь разглядеть происходящее.

— Отчего ж курочки померли? — прошептал он.

— То я их жизни выпил, — признался дух, встав за его спиной.

Мальчик обернулся, вопросительно уставился на друга, пытаясь рассмотреть что-то в поблёкших глазах.

— Ты зовёшь меня, вот я прихожу. Явь меня раздавит, коли во мне не будет жизненной силы. Посему мне надобно у кото-то ту силу забрать, — пояснил дух. Помолчав, наклонил голову, тряхнув каштановыми кудрями, улыбнулся: — Тебе же весело со мной.

— Ага, — кивнул меньшой.

— Тогда нужно чем-то пожертвовать.

Мальчишка повернулся к оконцу, вновь посмотрел на хлопочущих взрослых.

— Жаль курочек, — вздохнул он. — Да ты лучше их, посему кушай, сколько хочешь.

Тяжёлая поступь и крепкая хватка стёрли улыбку с детских лиц. Широченная ладонь сжала худощавое плечико, рванула от окна.

— Значит, то твоя вина? Твоя навья погань скотину губит?

Исчерченное морщинами лицо исказил свирепый оскал, мужчина схватил ребёнка за шиворот, тряхнул. Страх сжал детское сердце, слёзы потекли по щекам. Но мужчину детский плач не тронул, он с силой бросил мальчика на пол. Боль обожгла колени и руки, паника охватила сознание. Мальчишка пополз под лавку, но крепкие руки сжали щиколотки, потащили из дома. Свет ударил по глазам, ослепил на миг. Мир перевернулся вверх тормашками, затылок прочертил по крыльцу.

— Утоплю тебя, гадёныш, — прошипел мужчина.

— Не надо, дед, не надо! — завизжал мальчик, пытаясь ухватиться за поручни.

— Навье отродье…

— Матушка! — кричал ребёнок, тщетно пытаясь вырваться.

На его крик откликнулись другие голоса.

— Что ты делаешь, отец? Пусти его! — закричала женщина.

Мальчик видел её синюю юбку, потёртые сапоги, выглядывающие из-под подола. Он тянул к ней руки, надеясь на спасение…

— Пусти!

— Пусти, — повторил голос у самого уха, — пусти меня до мельницы пройтись.

Баровит подскочил на месте, вырываясь из сна. Растёр глаза, осмотрелся – солнце, клонящееся к горизонту, тучи на небе, тихая деревушка, пустые конюшни, дружинные братья… Ратмир.

— Пусти меня до мельницы, старшой, — повторил Ратмир, — жрать охота.

— Батый велел ждать, — прохрипел Баровит, отмахнувшись от надоедливого дружинника.

— Так я быстро…

— Нет, — отрезал Баровит, гневно взглянув на него.

Недовольно фыркнув, парень решил не испытывать терпение старшего. Баровит вновь растер глаза, освобождаясь от тяжести сна.

Во временном лагере царил порядок, дружинники позвякивали мечами и пустыми котелками. Лекарь обходил воинов, осматривая раны. Увидав Умилину шею, недовольно покачал головой.

— Вот племя басурманское, — запричитал он, ковыряясь в сумке, — такую красоту испортили, руки бы поотрывал.

— Ладно тебе, дядька Зоран, — прохрипела омуженка.

— Цыц, — шикнул лекарь, запуская пальцы в горшочек с зеленоватой жижей, — молчи пока.

Опершись спиной о стену конюшни, Баровит наблюдал за боевыми товарищами – Баян, устроившись на сложенных сёдлах, играл на домре; Ивар перетрясал сумку в надежде найти завалявшийся кусок хлеба; Вятко кормил коней; Ратмир крутился у мельницы, что ему там было нужно Баровита совершенно не волновало; остальные, растянувшись на траве, дремали. Зоран – отошёл от Умилы, окинув соратников пристальным взором, выдохнул – теперь и ему можно было отдохнуть. Усевшись рядом с Баяном, он вслушался в напев домры, улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям.

В сини озёрной лик Хорса дрожит,

По плетенью ветвей снуёт резвый кулик.

Край родной красой взор ворожит,

Сердце о нём тоскою горит…

Улыбнувшись пению, Баровит взглянул на Умилу – Радмила сочувствующе рассматривала шею подруги, тщетно пытаясь прикрыть расшитым воротом багровые синяки. Пользуясь минутами покоя, витязь рассматривал омуженку, не боясь быть замеченным. В солнечных лучах её локоны казались чистейшим золотом… а раньше эти локоны вились ещё сильнее. Раньше лицо было круглее, губы – пухлее. Большие голубые глаза. Когда она удивлялась, казалось, они занимали половину лица. Когда же это было? Лет восемь назад? Шустрая, звонкоголосая непоседа. Тогда, ещё не имея имени, она ласково звалась Ласточкой. Так её впервые назвал Баровит, а за ним подхватил Волот и отец, да и весь Камул. Яркие детские воспоминания вспыхивали молниями, сменяя друг друга. Было среди них самое нежное, тёплое. По непонятной причине оно занимало особое место в сердце витязя.

Это был солнечный жаркий день, цветущий сад бросал тень в оконца хором воеводы. Громовой голос главы семейства доносился с заднего двора – Волот оттачивал боевые навыки, и, по всей видимости, отец был недоволен результатом его стараний. Утерев пот со лба, Баровит уселся в тени яблонь, по рукам бегала мелкая дрожь – сегодня батый впервые позволил ему управляться с настоящим мечом. Будучи тринадцатилетним отроком, лишь лето обучаясь воинскому ремеслу, он ждал этого дня с нетерпением. Трепет перед прекрасным оружием был невероятно велик, но стальной клинок оказался намного тяжелее деревянного, и на пятом же упражнении усталость расползлась по телу. Теперь Баровит пытался восстановить дыхание, наблюдая за златовласой девчушкой. Она бегала по саду, стараясь поймать порхающих бабочек. Пёстрые красавицы уклонялись от детских ладошек, взмывали ввысь, кружили над головой. Баровит ухмыльнулся, глядя на напрасные старания девочки, сколько раз говорил ей, что нельзя поймать бабочку голыми руками. Но Ласточка была невероятно упряма и, не жалея сил, охотилась за невесомыми созданиями.

Замерев, девочка наблюдала за бабочкой – вот она кружится над синими головами васильков, опускается всё ниже и ниже. Осторожно крадясь, Ласточка приблизилась к ничего неподозревающему насекомому, сложив ладони лодочкой, резко накрыла её. Звонко засмеявшись, девочка бросилась к Баровиту, прыгая от радости.

— Смотри, смотри, родимый, я поймала, поймала! Она там, во дланях моих.

Баровит поднялся с земли. Ласточка, едва разомкнув большие пальцы, попыталась рассмотреть узницу.

— Она щекочет меня, — пролепетала девочка, протягивая другу руки.

Баровит осторожно дотронулся сомкнутых кистей, улыбнулся удивлённым глазам.

— Ей страшно, Ласточка.

— Отчего? — надулась златовласая.

— Сама поразмысли – ей темно, тесно, не можно крылья расправить. Она не чувствует Стрибожьего дыхания. Небо чистое да луг цветущий её дом, лишь так она жива.

— А с нами в хоромах не уживётся?

— Нет, Ласточка. Тара устроила так, что у каждого есть свой дом. Наш – здесь, а её…

— В небе да лугу, — перебила огорчённая девочка.

— Давай отпустим её, вместе посмотрим как полетит, — предложил Баровит, осторожно разводя девичьи ладони.

Улыбнувшись, Ласточка разомкнула руки. Бабочка взлетела не сразу, покрутилась на подушечках пальцев, словно не веря в обретённую свободу. Дети восторженно рассматривали небесную диву, причудливый узор резных крыльев. Ветер подхватил красавицу, увлёк за собой к пушистым облакам.

— Такая маленькая, слабая, а борется с ветром, — пролепетала девочка.

— Она не борется, — возразил Баровит, — она обращает силу ветра в свою.

— Я так же смогу, — схватив друга за руку, заявила Ласточка, — смогу силу клинков себе подчинить! Баровит, родимый, обучи меня! Знаю, что отец запретил вам с Волотом делу ратному меня учить, да не могу оторваться от того, когда на учение ваше смотрю. Ты так же прекрасен в бою, аки та бабочка – лёгок, быстр да не можно поймать тебя.

Девичьи глаза смотрели в самую душу, этим мольбам нельзя было отказать. Обняв хрупкие плечи, Баровит сдался:

— Ладно, токмо когда отца дома не будет.

Улыбнувшись, Ласточка крепко сжала объятия, в какой-то миг будущему воину показалось, что её руки едва не переломали ему рёбра.

Там родные лики воззрю, дланей тепло обретая.

На ушко тихонько шепну: «Воротился к тебе я, родная».

Там вьётся рассвет, там день усталый за горы спешит,

Тары слезами на листьях роса в зареве алом, робея, дрожит.

Там в беге шумном реки пращуров смех слышен,

Восславим же Рода за ту благодать, восславим тебя, Вышень!

Потупив взор, Баровит выдохнул. Закрыв глаза, прислонился затылком к стене конюшни. Рана от арабского ножа пульсировала, ныла. Но душевная боль мучала куда сильнее. Что с ним происходит витязь не понимал, но одно знал точно – ничего хорошего это не сулит. Душа то скулила раненым зверем, то исходила яростью, словно хищник на охоте. Баровит устал от терзаний и непонимания, лишь страх был очевиден как никогда. Страх потерять привычный уклад жизни. Он мог бы блуждать в своих мыслях бесконечно, но звук торопливых шагов настырно вырывал из раздумий. Медленно открыв глаза, витязь уставился на юного дружинника.

— Баровит, давай я по деревне пройду, глядишь присмотрю скотину какую неприкаянную, — затараторил Ратмир, поправляя лямку налучей.

Этот сопляк вызывал у Баровита жуткую неприязнь, до скрипа зубов. Окинув его гневным взором, витязь прошипел:

— С чего ты взял, что неприкаянная скотина тебе надобней, чем мирянам?

— Слушай, Демирович, — фыркнул Ратмир, — здесь две сотни голодных мужиков. Думаешь мы хлебом перебьёмся?

Вскочив на ноги, Баровит навис над наглецом, рыкнул ему в лицо:

— Сызнова про жратву говорить пришёл! Сказал уж тебе – велено ждать воеводу, посему жди да помалкивай. Ты себя дружинником мнишь, так вот докажи, что ты таков, что над тобой ни жажда, ни боль не властны.

Накаляющийся спор становился всё интересней для заскучавших дружинников. Даже те, что казалось спали, приоткрывали веки, следили за сослуживцами. Самым необычным в разворачивающемся противостоянии было поведение Баровита – спокойный, немногословный, правильный во всём, он всегда сглаживал ссоры, а не разжигал их. Сейчас даже Баян – весельчак и балагур – не узнавал друга. Резко накрыв ладонью струны, Баян заставил домру смолкнуть, переглянулся с дядькой Зораном. Лекарь задумчиво оглядел Баровита, но ничего не сказал. А вот балагур не удержался, отложив домру, скрестил на груди руки:

— Слышь, Зорька, ты зря на Ратмира рычишь. Малец прав – всем жрать охота.

— Ты сопли-то подотри, — закипал Баровит, — ждём батыя.

Нахмурившись, Ратмир вновь попытался убедить сослуживца в своей правоте:

— Возле мельницы куры бродят, никто их не хватился. Нам на похлёбку вполне бы хватило. Покамест мы Демира Акимовича дождёмся, полдружины разбредётся по деревне, да во что то выльется одним Богам ведомо.

Терпение лопнуло, словно перетянутая тетива. Баровит схватил не успевшего отстраниться дружинника за край кожаной безрукавки, скрывающей кольчугу. Тряхнув юношу, витязь всмотрелся в его глаза – наглость и чрезмерная самоуверенность плескались в голубой радужке.

— Вся дружина ждёт воеводу, спокойно, молча. Токмо ты покоя не знаешь. Коли не смолкнешь немедля, я тебе кляп затолкаю… до глотки. Не о еде сейчас думать надобно.

Мужики заворочались, приподнялись на локтях, не веря глазам, уставились на Баровита. Потерев курчавую бороду, дядька Зоран заговорил:

— Ты бы послушал старшого, Ратмир. Я на войнушке дружинников выхаживать стал ещё когда ты в порты ссался. Так вот приметил давненько уж, что опосле битвы жрать не можно. Коли есть у кого рана скрытая, то проявится через час - второй. А коли при такой ране брюхо сразу набить, то еда плоть отравит, тогда такую хворь я уж не вылечу. Посему водицы испей да сон прими, не галди за зря.

С лекарем не дерзнул спорить даже Баян. Вновь взяв домру, провёл по струнам. Ратмир тоже был готов отступиться, но хватка не разжималась, не давала сделать и шага. Баровит молча буравил его взглядом.

— Пусти меня, болезный, — закипая от гнева, зарычал юноша и ответным жестом ухватил Баровита за ворот кольчуги.

Кривая ухмылка исказила лицо витязя, что-то пугающее проскользнуло в его взгляде, вторая рука резко поднялась вверх и замерла. Невольно сжавшись, Ратмир удивлённо взглянул на занесённый над собой кулак, затем заметил за спиной Баровита Умилу.

— Пусти его, родимый, — прохрипела она, сжимая двумя руками предплечье витязя.

Разжав хватку, Баровит взглянул на омуженку, помедлив, оттолкнул от себя юношу. Рыкнув, Ратмир в один шаг приблизился к обидчику, но Умила вытянула в его сторону руку.

— Довольно, — осекла она. — Аки чада малые ляльку не поделили. Ратмир, учись слушать братьев дружинных, к тому же старших. Иначе не уживёшься с нами… А я желаю, дабы ужился.

Фыркнув, юноша гневно взглянул на застывшего Баровита. Не понимая чем вызвал такую злобу, Ратмир желал всё высказать обидчику, но девичья ладонь накрыла его плечо, легонько сжала.

— Остынь, друже, — улыбнулась омуженка.

— Брат у тебя бешеный, — выпалил Ратмир. — Волот – весёлый, а этот бешеный. Кабы не были они так похожи на отца вашего, подумал бы что Баровита подкинули.

Нежная девичья рука вмиг обратилась камнем, с силой толкнула юношу.

— Довольно говорю! — рыкнула Умила и тут же скривилась от боли в горле. Сглотнув, добавила: — Ступай, Ратмир.

Юноша лишь сейчас заметил как сжались желваки на лице Баровита, как налились гневом его глаза. Осознав, что ляпнул что-то не то, Ратмир зашагал к застывшим в ожидании развязки лучникам. Поняв, что драки не будет, мужики сонно зазевали, вновь возвращаясь к своим занятиям. Привалившись к пустым бочкам, юноша зыркнул на Баровита. Но тот его уже не замечал. Витязь словно окаменел, молча рассматривая поскрипывающие лопасти мельницы.

— Не серчай на него, — шептала Умила, поглаживая Баровита по руке, — он токмо в дружину нашу вошёл, ещё не прижился. Не будь с ним столь суров.

Развернувшись к ней всем корпусом, Баровит всмотрелся в удивлённое лицо – её глаза расширились, стали ещё больше, ещё красивее.

— Просишь за него? — скривившись, прохрипел он. — Опекаешь? Сходи, пожалей, к сердцу прижми.

Смятение сменилось обидой, девичьи губы сжались до бела, слова застряли в груди. Горло горело и каждый звук давался с особым трудом, но гнев гасил боль. Желая излить на Баровита всё накопившееся, Умила глубоко вдохнула, отчего горло вспыхнуло ещё сильнее. Омуженка зашлась кашлем, но взора не отвела. Сказать хотелось многое – месяц за месяцем он черствел, и причин тому Умила не находила. Баровит отвечал холодом на её заботу, воротил взор, а если и смотрел, как сейчас, то смотрел в самую душу, словно ища в ней изъян. Он был готов часами оттачивать боевое умение, днями пропадать с Волотом на охоте, лишь бы не оставаться с Умилой один на один. Девушка с ужасом думала о том, что с ним станет, когда они вернуться домой в Камул, под одну крышу.

— Эй, Зорька! — деловитый голос подруги вырвал обоих из тяжёлых мыслей. Радмила стремительно приблизилась к Баровиту. Сжав его плечо, кивнула в сторону: — Раз ты теперича за главного, так встречай гостей.

Оглянувшись, витязь увидел бледную, трясущуюся от страха мирянку. Она крутила в руках верёвку, удерживая подле себя барана. Баровит подошёл к женщине. Не зная как объясниться, вопросительно изогнул бровь, кивнул. Мирянка молча протянула ему верёвку, несмело улыбнулась.

— Эх, жалко Ждан с батыем ушёл, — возник из-за спины голос Радмилы, — растолмачил бы нам всё.

— Да понятно, что барана нам… дарит, — пробурчал Баровит.

— Боится, что всей дружиной в поисках харчей деревню разорим? — догадалась лучница.

— Ага, — кивнул витязь, ухватившись за ремень, — токмо так не пойдёт.

— Отчего ж? — скривилась Радмила, наблюдая за тем, как друг ищет что-то взглядом.

— Сума, — ответил он на немой вопрос.

Мирянка, не понимая что происходит, протянула верёвку девушке, подтолкнула барана ногой. Из-за широкой спины варвара вышла ещё одна молодка. Невольно попятившись, женщина взглянула на её волосы, собранные в косу. Золотистые прядки на миловидном лице вступали в противоречие с кольчугой и покачивающимися на боку саблями. Первая девушка, конечно тоже была странной, – в мужской одежде, но безоружная. А эта при всём своём нежном виде могла обезглавить, не моргнув глазом. Мирянка уже пожалела о том, что пришла, но омуженка молча протянула ей несколько серебряных слитков. Приняв плату, женщина удивлённо уставилась на увесистые рубленные кусочки, прикидывая общий вес. Подождав немного, Умила положила в раскрытую ладонь мирянки ещё один слиточек. Опомнившись, женщина протянула омуженке верёвку с бараном, низко поклонилась и поспешила к дому.

— Суму бросил свою где-то, — пробубнил Баровит, косясь на Умилу. — Нашла?

— Свою взяла, — ответила она, ухватив барана за рог. — Поняла, что деньгу ищешь.

— Поберегла бы, — замялся витязь.

— Почто? — обиженно буркнула, омуженка и повела барана к стойлу. — В Камул воротимся, на шею тебе сяду.

— Ладно, — кивнул Баровит.

Радмила навалилась на его плечи, широко улыбнулась:

— Может, меня тоже на шею себе усадишь?

— Ты барана не выкупала, — ухмыльнулся Зорька.

— Так Умилка-то с двух десятков не обнищала. Хотя, двадесять* за барана – грабёж, даже за такого ладного.

Улыбнувшись хорошему настроению подруги, Баровит взглянул на извилистую тропку, бегущую меж садов и домиков. Похлопав Радмилу по сжимающим его плечи рукам, указал куда-то.

— Теперича все мы серебром позвеним.

Лучница ахнула – ещё трое мирян приближались к их лагерю, один вёл козла, второй тащил кур, третий – кувшин с чем-то.

— Мужики, выворачивайте кошели, нас знатный пир ждёт! — крикнула Радмила, отвязывая от ремня мешочек с серебром.

***

Погрузив мир во тьму и забвенье, чёрной кровью растеклась по небу ночь. Ясноокая Дивия развернула серебристую вуаль, отгоняя мрак, освещая лик спящей Тары. Тени осели меж вековых сосен, прячась под раскидистыми лапами. Казалось, лес безжизненен, пуст, но в полной тиши был различим малейший шорох. Шум совиных крыльев и писк несчастной жертвы, клацанье волчьих зубов по костям добычи – лес наполняла жизнь, жизнь одного, текущая из смерти другого. В непрерывном круговороте, сотворённом Родом, не было скверны – таково равновесие миров. Но сегодня, в эту ночь оно пошатнулось. Тени Нави липкой сетью пронзили Явь, выстелились по сизой траве, потянулись к высоким стенам острога.

Взволнованно отбросив серебряные кудри, Дивия всмотрелась в порождение чуждого мира – оно имело цель, кралось к избе, в самое сердце воинского укрепления. Светом отделившись от лунного диска, Богиня заколотила по закрытым ставням, желая пробудить спящего витязя, но тщетно. Пытаясь найти малейшую щель, Дивия стремилась отпугнуть тени, не дать выпить души живых…

Щебет птиц – дивное пение на фоне скрипа телег, сотен голосов и зазывных речей, доносившихся с ярмарки. Прячась от жаркого взора Ярилы, Аким наблюдал за игрой своих детей. Беляна – строгая, но любимая всем сердцем жена – выгнала домочадцев в сад, дабы спокойно прибрать терем. Теперь глава семейства был за няньку. Устроившись под тенью груш, он наблюдал за старшими: Арина – его первенец, девица на выданье – мастерила кукол для трёх младших сестёр, чему те очень радовались, подавая цветные лоскуты и ленты; а вот единственный сын и ученица, ставшая воеводе дочерью, как всегда бились на мечах. На деревянных, а посему можно было не переживать ни о чём, лишь любоваться красотой их движений. Столь редкие минуты, проводимые с детьми, столь сладостное время.

— Демир, она щас тебя загоняет, а опосле бока намнёт, — усмехнулся отец.

Четырнадцатилетний отрок, бегло убрав с лица русый локон, ухмыльнулся в ответ:

— Да я её сам загоняю.

Сестра лишь скривилась на это, вывернувшись, проскочила под его рукой, попутно ударив рукоятью по рёбрам. Рыкнув, Демир потёр ушибленный бок, вновь атаковал.

— Роду загоняет он, как же, — буркнул Аким, следя за выпадами сына. Всё в его движениях было правильно, отточено, но жилистая девчонка крутилась и прыгала, припадала к земле и выворачивалась. Светло-русая коса извивалась змеёй, серые глаза блестели озорством и непомерной жаждой победы. Поглощённый боем, воевода шепнул: — Роду гонять, равно что малька в пруду голыми руками ловить.

Чья-то ладонь коснулась плеча, заставив обернуться.Выразительные глаза супруги предстали перед ним. Лукаво улыбнувшись, Беляна сжала его руку, шепнула: