Лики Богов. Война с чёрным драконом

Слабость

Вороные кони, вскидывая гривы, рысцой бежали по извилистой тропке. Демир внимательно рассматривал селение, подмечая, нет ли где учинённого его дружинниками беспорядка. Но придраться было не к чему – дружинников не видно, миряне ни его, ни спутников не сторонятся, даже учтиво кланяются. Хлебнувшие горя люди пытались восстановить сады и дома, собрать разбросанную утварь и уцелевший урожай. Хмыкнув, воевода хлестнул коня по крупу, желая побыстрее добраться до лагеря. Годун подмигнул Валдаю, кивнув в сторону воеводы:

— Никак торопится златом похвастать.

— Не, весть благую огласить, — подняв палец, многозначительно протянул старший дружинник.

Переглянувшись, Волот со Жданом ускорили коней, поравнялись со старшими товарищами.

— А что за весть? — вклинился Ждан, всматриваясь в глаза Валдая.

— Даже не пытайся в очах прочесть, — фыркнул витязь, отворачиваясь от Ждана.

— Да у меня не всегда выходит, — прищурившись, улыбнулся Ждан.

— Всё равно не пытайся, — буркнул Валдай и погнал коня за воеводой.

Волот хлопнул по плечу оставшегося с ними стрелка, лукаво улыбнулся:

— Дядька-Годун, хоть ты скажи.

— Скажи, — присоединился к мольбам друга Ждан.

Годун нахохлился, заозирался по сторонам, натянул поводья.

— Коли Демир услышит – главу мне снимет, — шепнул Годун. — Надобно спешиться, тогда скажу.

Витязи тут же соскочили с коней, уставились на старшего товарища. Годун ловко выхватил из тула стрелу, ударил по крупу одного коня, второго, попутно высылая вперёд своего. Кони понеслись за удаляющимся стрелком, оставляя хозяевам лишь клубы пыли.

— Вот же зараза, — прошипел Волот.

— Лешего сын, — кашляя, согласился Ждан. — Побежали, а то прослушаем всё.

А в лагере царили покой и согласие – в котелках под чутким надзором Радмилы томились куры; Ратмир, ощипывая последнюю, клял свою затею с кормёжкой войска на чём свет стоит; дружинники начищали мечи и сабли, рубили дрова, расчищали хлев для ночлега. Остановив коня, Демир осмотрел лагерь, изогнув бровь, уставился на привязанных к столбам баранов и козла.

— Мирян обобрали? — разразился он, лишь стоило Баровиту подойти ближе.

— Скотину выкупили, — спокойно ответил витязь.

— Значит, по деревне слонялись, — спешившись, нахмурился воевода.

— Нет, то миряне сами затеяли, сами добро принесли.

— Да ладно, — скривился Демир.

— Правду тебе говорит, — заявил вышедший из хлева дядька-Зоран. — Мирянка сама пришла, привела барана, а как серебра за него получила, так соседей покликала. Вот, Демир, усаживайся почивать.

Топот копыт заглушил слова опешившего воеводы, Валдай с Годуном, поднимая клубы пыли, приблизились к соратникам.

— А где Волот со Жданом? — поинтересовался Баровит.

— Да пёс с ними, — скривился лекарь. — Злато где? Демир, где наше злато?

— Собирают, — осёк воевода, — завтра к утру к порту подвезут. Сами в ладьи погрузим.

— На кой вы тогда с греками в Константинополь ездили, — фыркнул Зоран, хлопнув Годуна по плечу, — не иначе за девками вились?

Стрелок горестно скривился, махнул рукой:

— С этими двумя токмо за девками виться, — всеми мыслями с жёнами.

Зоран перестал улыбаться, замялся, о чём-то подумав, и еле слышно шепнул другу:

— Ну, у Валдая она хотя бы живая.

Вмиг помрачнев, Годун замолчал, оглянулся, выглядывая Волота со Жданом. Демир похлопал Баровита по плечу, не обращая внимания на перешёптывающихся друзей:

— Ну-ка, сынок, собери-ка всех, говорить хочу.

— Да, батый, — кивнул витязь, направляясь к соратникам.

Позвякивание клинков вторило любопытным перешёптываниям, воины стягивались к Баровиту, косились на воеводу. Радмила подкатила бочку, уселась на неё, оказавшись выше всех, горделиво взглянула на мужиков. Подав едва подоспевшему брату платок, Умила скрестила на груди руки, ожидая отцовских слов. Ждан устало опустился на землю, шумно выдохнул. Взглянув на Ратмира, не смог сдержать смеха, вытянул из светлых кудрей юноши куриное перо.

— Ты что ж, курятник разорил али в наседки подался? — смеялся Ждан.

— Ко-ко-ко, — подхватил Баян. — Там ты смелости-то понабрался, Ратмир, раз дерзнул на Зорьку с кулаками лезть?

— Да ладно, — опешил Ждан.

— Не лез я ни на кого, — прошипел юноша, перетрясая длинные волосы, — он сам на меня кинулся.

— Зорька-то? — недоверчиво скривился Ждан.

— Кабы не Умила Демировна, — проведя по струнам, улыбнулся Баян, — был бы малец битым.

— Да ладно, — не найдя других слов, скривился витязь.

Вытерев пот со лба, Волот посмотрел на хохочущего Баяна и исходящего злобой Ратмира. Отдав сестре платок, шепнул на ухо:

— Что стряслось-то, покамест я от греческой болтовни со скуки помирал?

— Да ничего не стряслось, — прохрипела Умила, — Ратмир умудрился с Баровитом полаяться.

— Как с нашим Зорькой полаяться можно? — полушепотом возмутился Волот и тут же получил удар по груди от Радмилы.

— Не замолчишь, я тебя покусаю, — прошипела лучница, обернувшись к другу. — Помолчи малость, а то батыя не услышим.

Демир поднял руку, призывая к тишине. Решив, что боле его участие не нужно, Баровит шагнул к друзьям, но широкая ладонь, сжав плечо, заставила остаться на месте.

— Друзья мои верные, сыны, дочери! — прогремел Демир. — Все вы славно сражались, показали удаль да доблесть. Настоящие тархтарские воины, внуки Перуновы! На наших плечах держится мирная жизнь родных земель. Завтра мы набьём ладьи византийским златом, да токмо то не главное. Главное, что мы показали соседям, на что способен тархтарский воин, какая сила в наших руках, насколько крепок наш дух! Неповадно императору здешнему на земли наши лезть, коли знать будет цену дерзости своей.

— Да!

— Правду говоришь, батый! — заголосило войско.

— Сыны мои, — вновь подняв руку, сказал Демир, — у меня есть к вам весть. Скорбная, да рождающая благую.

Воины вопросительно уставились на него, ожидая разъяснений.

— Наш верный друг, — помолчав, продолжил воевода, — многим из вас он стал учителем – Валдай Аланович – изъявил волю покинуть нашу дружину.

— Как же? — поползли шёпоты меж дружинниками.

— Скажи сам, — предложил Демир, продолжая сжимать плечо Баровита.

Валдай сделал шаг к соратникам, пригладив рыжеватую бороду, заговорил:

— Боги завещали нам хранить земли, кои сотворили для нас. Завещали хранить родные грады… а самое главное – хранить дорогих сердцу людей. Проводя лета в походах, я освободил множество люда, щедро напоил вражеской кровью землицу. Токмо семью свою при том я без защиты оставил. Родители мои совсем ветхие, чада ещё малы. Дом, хозяйство, заботы – всё на хрупкие плечи жены уложил. Оттого совестно мне, братья, ибо любовь ни златом, ни серебром не заменишь. Им не богатства надобны, а я сам. Вот, поразмыслив, решил, что же мне дороже. Посему ухожу, возвращаюсь в Кинсай.

— Мы вольный люд, — заговорил Демир, — ни один воевода не вправе идти супротив воли дружинника. Не смею я Валдая подле себя держать, посему благодарю тебя, друже, за службу славную, за плечо твоё крепкое, добрый меч да горячее сердце, кое ни разу не дрогнуло пред ликом ворога да ни разу не отозвалось ненавистью к беззащитным.

— Слава Валдаю! — заголосили дружинники. — Слава!

— Сыны мои, — вновь воззвал воевода, — Валдай был старшим среди вас, а посему мне без помощника не можно. Кто из вас желает место Валдая занять?

Тишина воцарилась в лагере, лишь лошадиное фырчанье и потрескивание углей изредка нарушали её. Почувствовав, что рука воеводы крепче сжала плечо, Баровит утвердился в мысли, что вскоре речь зайдёт о нём. Тяжёлый ком потянул вниз, руки похолодели; сохраняя спокойствие, витязь ждал решения.

— Неужто никто не желает взять на себя заботу о дружине? — ухмыльнулся Валдай, уперев руки в бока. — Никто не желает умножить мастерство молодых да стать опорой для старших?

— Я готов, — широко улыбнувшись, высунулся Баян.

— Ну тебя! Токмо приключений с тобой искать, — забурчали дружинники.

— Как в поле выйдешь, так окроме себя не замечаешь никого, — вставил Ивар.

— Как никого? — ухмыльнулся Зоран. — Коли девку вызволить надобно, так из портков выпрыгнет.

— Нет уж, Баян без портков страшней арабского войска, — скривилась Радмила, получив одобрительный гул дружинников.

— Тогда Умилу Демировну берите, она на девок не падкая, — надулся Баян.

— Не, у Умилы Демировны братья больно сердитые, — вклинился Ратмир, — коли ей в милость попадёшь, они тебе главу открутят.

Умила отвесила другу крепкий подзатыльник, отчего оставшиеся в волосах перья поднялись в воздух под воинский хохот.

— Ждан тоже на девок не смотрит боле, — выкрикнул кто-то из дружинников.

— Ждан по возвращению женится, — деланно приложив сомкнутые ладони к щеке, выдала Радмила, — теперича ему до других девок дела нет.

— Аки до всех нас, — загудели воины.

— Все думы о Варваре, даже в бою.

Сцепив руки в замок, Ждан молча терпел слова однополчан, глубоко в душе соглашаясь с ними.

— Знаю, кого старшим поставить надобно, — лукаво прищурился Волот.

— Тебя небось, — перебил Вятко.

— Нет, — протянул витязь. — Надобен тот, кого все мы уважаем, кого все ценим, кто никогда да никого из нас не обманул, в беде не оставил.

— Тот, кто душой за дружину радеет, — прохрипела Умила, догадываясь, о ком говорит брат, — кто первый на помощь спешит.

— Тот, у кого для каждого слово ласковое найдётся, — улыбнулась Радмила, — кто в час отчаяния друзьям дух поднять способен.

— Самый искусный воин, коий работёнки мне поменьше подкидывает, — выдал лекарь Зоран.

— Кто же то быть может? — делано скривился Годун.

— Сдержанный, требовательный, справедливый, — начиная хохотать, затараторил Валдай.

— Да красив, аки зорька красная, — подхватила Радмила.

Баровит недоверчиво покосился на подругу, на широко улыбающихся Волота с Умилой. Находиться в центре всеобщего внимания было совсем не по душе, хотелось побыстрее прекратить это веселье. Отлично понимая, что он никак не приблизит момент развязки, Баровит просто ждал, сохраняя спокойствие хотя бы внешне.

— Знаем такого, — заголосили дружинники.

— Таковой есть среди нас…

— Что ж, — прогремел воевода, велев всем замолчать, — тогда так поступим – выслушайте мои мысли, а коли по сердцу они вам придутся, то быть по сему.

— Добро, — закивали воины.

— Все вы мои ученики, — начал Демир.

— Не все, — перебил Годун.

— Ну, окроме стариков, все мои ученики, — отмахнулся от него воевода, — за каждого сердце моё по-отечески болит да за каждого радуется. Души ваши зримы мне, ведомы силы да слабости. Баян – смел да удалью одарен, токмо думы его неудержимы, аки ветер, посему за дружину ответ держать не сможет. Ждан – слишком покладист, станете с него верёвки вить. Волот аки кот – завсегда сам по себе, хоть по силе да воинскому умению уж меня перерос. Умила – сильный воин, да всё ж молода ещё…

— К тому же баба, — прохрипела омуженка, криво ухмыльнувшись.

— Да, тут можно сто раз лучшей быть, а над собой мужики главой не поставят, — насупилась Радмила.

— Так будь шеей да верти главу, куда душе угодно, — выдал Баровит, устав от пустых рассуждений.

Демир ухмыльнулся, похлопал его по плечу:

— Думается, ты вертеть собой не позволишь. Из всех витязей ты один способен думать за дружину да за каждого нести ответ. Мой лучший ученик, дорогое чадо, опора во всём.

Сжав плечи сестры, Волот зашептал на ухо:

— То в нас камень, Умилушка, не стали мы опорой тятьке.

— Ну, кто виноват, что из нас троих Баровит самый разумный? — развела руками омуженка.

— Скучный, — широко улыбнулся Волот.

— Не без того, — кивнула сестра, но, задумавшись, добавила: — Хотя Баровит не раз шёл супротив отцовской воли.

— Да всё ж не так, аки мы, — вздохнул витязь.

— Лишь в нём я могу быть уверен, — говорил воевода. — Да, быть может, то лишь кажется мне? Быть может, то любовь отцовская разум затмевает? Посему что вы думаете, сыны, что скажете на то?

— Прав во всём, батый!

— Зорька кровью доказал преданность свою!

— Верный друг, надёжный…

— Всем нам пример, — признал Баян.

— Всем нам старший брат, — кивнула Умила.

— Тебе тоже? — еле слышно спросил Баровит, буравя омуженку взглядом.

Умила не слышала слов, она прочла их по губам. Смутившись, девушка замолчала, сжала предплечье Волота.

— Быть Баровиту старшим? — прогремел Демир.

— Быть! — раздалось единым гласом.

— Тогда пируем, сыны, — улыбнулся воевода, — славно потрудившись, надобно славно отдохнуть!

Под всеобщий гул Демир обнял Баровита, похлопав по плечам, отошёл, давая возможность друзьям поздравить витязя. Обхватив Зорьку, Волот оторвал его от земли. Демир молча направился к ветхому сарайчику, который сразу себе приметил. Годы брали своё, и усталость всё чаще посещала витязя. Едва успев войти и придирчиво осмотреть скудное содержание — набросанные мешки, старые сёдла — воевода услышал шаги, а вскоре и скрип двери.

— Батый, — позвал родной голос, широкие ладони легли на плечи, — не поспешил ли ты с решением?

Обернувшись, Демир всмотрелся в обеспокоенное лицо Баровита, в светло-карюю радужку глаз. Именно этот взгляд – глубокий, с долей тревоги – пробуждал воспоминания, сладостные минуты прошлого. Тогда, казалось вечность назад, поглаживая русые волосы мальчика, жена воеводы подолгу всматривалась в маленькое личико.

— Посмотри на него, Демирушка, — прозвучал из глубин памяти голос Адели, — в очи взгляни. Аки цветочный мёд, тепло да свет от них исходит.

— Мёд, говоришь? — ухмылялся глава семейства. — Будешь медвежонком у нас. К тому же по ширине рамен ты ему не уступаешь.

Смех жены и картины минувших лет растаяли, словно снежинки на ладони. Пристально всматриваясь в медовые глаза, Демир изогнул бровь.

— Не токмо я то решил, сам ведь слышал – братья тебя старшим назвали, все.

— Батый, — убрав ладони с его плеч, Баровит отстранился, — готов ли я? Мне едва двадесятое лето стукнуло, не рановато ли старшим дружинником зваться?

— Нет, ты посмотри, — вскинув руками, фыркнул Демир, — рано ему. Мне в твоей поре князь Катайский – Радим Ярославович – уж камулскую дружину вверил. Сам он, к слову, в твои лета уж князем был. Не летами слава воинская обретается, а мудростью да силой духа. Братья боевые тебя признали старшим, то ценить ты должен.

Баровит молчал, пытаясь собрать мысли. Помявшись, витязь опустился на земляной пол, потупил взор. Демир не узнавал его, не понимал, что же может так тяготить душу. Опустившись рядом, воевода нахмурился:

— Выкладывай как есть. Я тебе не чужой, кому, аки не мне, сказать обо всём можешь?

— Батый, — шепнул витязь. Голос затерялся где-то в груди, сердце заныло. Взглянув на воеводу, Баровит заговорил: — Отец. Мне не в тягость ответ за всех держать… коли все они равны. Как мыслить здраво, когда за родных сердце болит?

— Пф-ф, — горестно ухмыльнулся Демир, — по-твоему, мне на бой надобно выходить, лишь тебя с Волотом да Умилкой спрятав?

Баровит резко ухватил воеводу за руку, сжал, словно ища спасение.

— Я о том по первости не думал, да стоило деду-Акиму Умилу в дружину позвать, а с ней Радмилку в придачу, как тревога закралась в душу. Когда испытания Умила проходила, помнишь? Когда её полуживую Волот из ямы вытащил да на поле вывел, я дышать не мог — думал, от неё Вако места мокрого не оставит. А она, измученная, мужика в бою одолела… дружинника одолела! Я горд за неё был, токмо она с той поры, силу свою почувствовав, на ворога в числе первых бросается… будто мне Волота мало, тот завсегда один в поле воин.

— Тоже мне! — сорвался воевода. — Да я первыми сединами на твоём посвящении обзавёлся, опосле Волот с девками добавили. Что ж, теперича мне в скит уйти али всем нам в пахари податься? Ты ещё всплакни!

— Отдай меня в другую дружину, — выдал Баровит. — Я тебя не посрамлю.

— Аки воевода я держать тебя не могу, да аки отец согласия на то не дам, — осёк Демир, но, смягчившись, добавил: — Сынок, тревожится за родных каждый, кто душой жив. В том худого нет. Да то страх, а страх – слабость, посему умей с ним бороться. Не должен он мысли твои путать. То не придёт сразу, то битвами многими закаляется.

Отпустив руку воеводы, Баровит вновь погрузился в мысли, буравя взглядом земляной пол.

— Привыкай, медвежонок, — нарушил молчание Демир, — то лишь начало твого пути.

— Пути к чему? — насторожился витязь.

— Видел сон я давеча, ещё до того, как Валдай мне о решении своём сказал. Видел тебя в броне с совой на перси, плащ алый плечи твои покрывал. На златых бляшках грифон красовался.

Нахмурившись, Баровит всмотрелся в голубые глаза отца, ища подтверждение своих догадок.

— То великокняжеский знак, — прохрипел он, — значит, война великая грядёт. Так ведь, батый?

— Тьфу ты, — фыркнул Демир, ударив себя ладонью по колену, — я ему про то, что великокняжеским воеводой станет говорю, а он…

— Великий князь избирается токмо при великой беде, — не отступал витязь. — Одно дело набеги, там вече свого князя избирает, да чтоб великого… Последний раз великий князь избирался, когда Аримия войной на Тархтарию пошла.

Воевода молчал, понимая, что не проведёт прозорливого ученика. Устав ждать ответа, Баровит вновь заговорил:

— Батый, все сны твои – вещие, все сбываются. Значит, мирной жизни последние месяцы истекают?

— Таково плетение Макоши, — сдался Демир, — вижу то, чего изменить не можно. Да, война будет. Какая, не ведаю, да отмахиваться от того глупо. Я прошёл войну с Аримией, прошёл десятки других битв, с вами грядущую пройду. Мы витязи — то долг, возложенный Богами… Да всё ж в грядущей беде вижу путь твой, путь славный, оттого сердцу отрадно. Перерастёшь ты меня, Баровит, перерастёшь мого отца.