Лики Богов. Война с чёрным драконом
— Ладно тебе, — ухмыльнулся витязь. — Важно ли оно? Ты сказал, что тебе помощник надобен, опора. Знай, я рад им быть.
— Ну, — хитро прищурился воевода, — тогда учини пир. Подготовь там всё, за порядком, стало быть, присмотри. А я покамест вздремну.
Покачав головой, Баровит улыбнулся учителю. Выпрямившись, покорно отправился выполнять поручение.
***Клубящимся пеплом тянулись по небу грозовые тучи, поглощая солнечный свет. В клокочущем сером чреве тонкими искрами вспыхивала молния. Залюбовавшись красотой грядущей грозы, Умила поднялась с земли, обнажила саблю.
— Перуне, отче, — прохрипела она, вонзив саблю в землю, — гремят во Сварге твой меч да щит!
Волот замолчал на полуслове, оборвав разговор с Радмилой. Ухватив подругу за руку, подошёл к сестре.
— Мы, верные чада твои, — пробасил он, — слышим Силу твою несказанную, Силу Праведную, Родом данную, в Коле Живого явления ты лад оберегаешь, род Славянский завсегда защищаешь.
— Горит в душах наших Огонь Сварожий, — отвязав флягу от пояса, Радмила подошла к подруге, жестом указала Ждану на чашу, — Огонь Веры Праведной, Святой Боже.
— Посему с Тобой мы завсегда едины, — выстраиваясь за спиной омуженки, вторили дружинники, — в Триглаве Великом объединены!
Раскат грома заглушил голоса, пульсирующей жилой вспыхнула молния.
— Перуне, — воззвала Умила, протянув руку к клокочущей бездне, — сегодня волею твоей обрели мы победу славную! Хранили в бою нас Громницы твои да не щадили ворога.
Радмила наполнила квасом поднесённую Жданом чащу, опустила подле Умилиной сабли.
— Так услышь радость сердец наших, устами нашими вкуси требу добрую.
Кивнув сестре, Волот подошёл к блеющим баранам, ухватил двоих за рога. Тяжёлый клинок, скупо блеснув в боковом зрении, обрубил верёвки.
— Где ты ходишь? — ухмыльнулся Волот, подняв на Баровита взор.
— С батыем перемолвился, — ответил он, забирая барана.
Громовые раскаты заполняли округу, молния рвала тучи в клочья, паутиной сковывала небо. Подведя к Умиле баранов, витязи прижали рогатые головы к земле, одним махом разрубили шеи.
— Слава Перуну! — выкрикнула Умила.
— Слава! — вторили дружинники. — Слава! Слава!
— Очисти нас, Отче, — воззвала омуженка, — от скверны, что приняли на себя! Смой кровь недругов с плоти нашей, напитай силой души, освети путь наш!
Чёрное небо разразилось плачем, тяжёлые капли застучали по кольчугам и клинкам. Ручейки, сливаясь, побежали по земле, унося жертвенную кровь.
***Сбросив оковы льда, бежали быстрые реки. Весна ступала по Катайскому краю под заливистый щебет птиц. Юный Ярило жарким дыханием топил снег, согревал травы, первоцветы. Жёлтыми солнышками распустилась мать-и-мачеха, по лугам белым ковром расстелилась ветреница. Сотни ручьёв бежали к рекам, питая их, выводя из берегов. Одинокие ладьи изредка проплывали мимо густых лесов, лишь особая нужда гнала путников по затопленным тропам.
Покачиваясь, возле каменистого берега остановились три ладьи. Деревянный помост глухо ударился о влажную твердь, задрожал. Чеканя шаг, с ладьи спустилась женщина. Кутаясь в суконный плащ, окинула взором шепчущий лес. Чёрный ворон горделиво восседал на её плече, время от времени расправляя крылья.
— Лети, покормись, — сказала женщина, погладив смоляную голову птицы. Обернувшись, бросила через плечо: — Привал будет недолгим, наберём воды; коли повезёт, настреляем дичи. Далече не расходитесь. Коней выведите, пущай погуляют.
— Сделаем, Родослава Огнеяровна! — отозвались соратники.
Ворон, деловито покачиваясь, перешёл с плеча на предплечье, расправил крылья, поднялся ввысь. Наблюдая за грациозной птицей, хозяйка всматривалась в ясное небо. В свете солнца серые глаза Родославы казались расплавленным серебром. То же серебро тонкими струнами тянулось по светло-русым косам, собранным на затылке в узел. Светлая кожа, чуть бледнее привычного, высокий лоб и тонкие губы — женщина не была молода, но красоты не растеряла. Длинные ресницы бросали тень на чётко очерченные скулы, скрывая глубокий, леденящий душу взгляд. Родослава внимала гласу ветра, шелесту листьев, слыша и ощущая намного больше других людей. Радовала взор воительницы красота родного края, но воздух был слишком холоден, сладковатый привкус смерти витал в нём. Нахмурившись, женщина зашагала вдоль берега; худощавый юноша, опустив капюшон, поспешил за ней.
— Мати, — окликнул он, — берега размыты, увязнешь.
Не оборачиваясь, Родослава жестом велела ему замолчать и оставаться на месте. Тревога сотрясала грудь, птицы вторили ей, мечась от дерева к дереву. Ещё будучи жрицей храма Макоши, тогда, в далёком прошлом, она развила дух, слившись с дыханием Тары, с биением миров. В плотной вязи Макоши Рода чувствовала неизбежное, и с каждой перекинутой петлёй нити судеб исход становился всё очевидней. Та же тоска, то же ощущение неизбежности впивались в сердце, когда Родослава гнала коня по заросшим тропам к самому дорогому человеку. Им был Абатур – сильнейший витязь Катая, что в сединах ушёл в горы, поближе к Богам. Именно ему Великий Род велел взрастить из жрицы Макоши непобедимого воина, обратить её в дочь Перуна. Абатур стал не просто учителем, наставником, он ввёл Родославу в свою семью, в семью своего сына – Акима. Познав любовь и заботу, тепло материнских рук, крепость братского плеча, бывшая жрица обрела огромную силу, несокрушимое стремление стоять насмерть за тех, кто дорог сердцу. В ту страшную ночь, загнав коня, Родослава нашла в ущелье, в тесной пещере умирающего Абатура. Прожив восемьдесят пять лет, он уходил к Маре, как к давнему другу, но «внучка» его отпускать не желала. Она просидела в пещере сутки, сжимая в объятиях онемевшее тело.
Теперь тревога так же била в грудь, а всеобщая суета отвлекала от тихих предостережений Нави. Земля под ногами глухо причмокивала, стопы не чувствовали тверди, грязевая жижа медленно поглощала сапоги. Рода присела на корточки, зачерпнула холодную воду, растёрла по лицу. Всматриваясь в теченье реки, воительница затаила дыхание – сквозь бегущую рябь медленно проступал старческий лик; пена вытянулась бородой, седыми локонами.
— Деде, — шепнула Родослава.
«Ты нужна отцу, — пронеслось в сознании, — не его смерть ступает по веретену Макоши».
— Идём со мной, деде, — прошептала воительница; не отрываясь от лика старца, позвала: — Каркун!
Угольно-чёрный силуэт отразился в водной глади. Ворон снизился, прочертил крылом по холодной толще, рассекая бледный лик. Полупрозрачная дымка расползлась по оперению, синие искры вспыхнули в глазах птицы.
— Аким! — прокричал ворон, поднимаясь ввысь. — Аким!
Вскочив, Рода бросилась к ладьям. Вязкая земля сковывала ноги, но главе тайной службы было чуждо сопротивление природы.
— Коня мне, живо! — рыкнула она.
— Почто? — опешил юноша, мгновение назад выведший коней на берег.
— Поскачу к отцу в Кийский острог, а ты, Истр, поплывёшь со всеми в Камбалу.
— Как же, мати? — опешил Истр. — Истислав Радимович ждёт тебя… ты сама послам согласие дала. Они уж известили его, наверное.
Пальцы сжали плечо юноши до хруста; не вытерпев боли, Истр закричал.
— Пять лет учу тебя, да наука в главу всё никак не идёт, — кипела от ярости Родослава. — Сказала же ясно – плыви в Камбалу! А раз уж время на тебя трачу, то запоминай – передашь Истиславу, что я отцу понадобилась безотлагательно, что пришлю ворона, как отправлюсь в Камбалу. А ты будь подле Истислава, храни, аки зеницу ока, да ни на шаг не отходи. Понял?
— Понял, мати, — прохрипел Истр. К своим двадцати летам он многое умел, считался самым лучшим учеником Родославы, но благосклонности богатырши не видел никогда, зато за любой огрех кара настигала его незамедлительно.
Наблюдательный, незаметный, скрытный – именно такой разведчик был нужен главе огромного града. Выпустив его плечо, Родослава резко сняла с руки перстень, вложила в ладонь ученика. В хитром переплетении червлёных серебряных нитей читались обережные резы, они стягивались к рубину, зажатому меж совиных крыльев. Истр поднял взгляд на учителя, ожидая дальнейших распоряжений.
— Передашь Истиславу, — сказала богатырша, — аки подтверждение твоих слов.
Юноша лишь кивнул в ответ, сжав вверенную вещь.
— Коня мне! — вновь крикнула Родослава. — Марун где?
Воины засуетились, хватая коней под уздцы, повели к главе тайной службы. Услышав своё имя, с ладьи спустился чернявый юноша. Молча наблюдая за суетой сослуживцев, оставался неподвижен.
— Родослава, — пробасил один из воинов, — коли ты удумала на коне куда-то скакать, то напрасно.
— Не боись, Лют, не увязну, — фыркнула она.
Воин почесал лысую, исчерченную шрамами голову, прищурился.
— Дороги размыты, куда бы ты ни собралась, быстрее, чем на лодье, не доберёшься.
Рода задумалась. Нахмурив брови, смахнула с его смоляной курчавой бороды сухие травинки.
— Ты никак шишки грыз? — ухмыльнулась она. — Твоя правда, Лют. А посему облегчите одну лодью, всё перетащите с неё, оставьте лишь десятерых гребцов да коня.
Марун, не проронив и слова, стал помогать друзьям вытаскивать с ладьи всё лишнее. В разговор богатырши и Люта он лезть не желал. Казалось, ему не было никакого дела до происходящего.
— Остальные в Камбалу? — спросил Лют.
— Да, друже, ты за главного остаёшься, — протянув ему печать Истислава, Рода повернулась к дружинникам: — Всем Люта слушать, аки отца родного! Боги дадут, свидимся ещё.
— Да, мати, — смутились воины, переглядываясь.
Родослава зашагала к ладье, думая о предстоящем пути; крепкая рука сжала запястье, заставив остановиться. Хмуря растущие пучками брови, Лют удерживал её, озираясь по сторонам.
— Слушай, Акимовна, — шепнул он, спрятав печать за пазуху, — я-то мужиков до Камбалу довезу, Истиславу во служение передам, да токмо опосле к тебе кинусь. Не нравится мне твоё «Боги дадут, свидимся».
— Нет, родимый, — улыбнувшись лишь уголком губ, сказала Рода, — токмо тебе я верю, токмо тебя мужики слушать станут. С тобой-то мы ещё свидимся, посему не хнычь, аки сопливая девка… К тому ж Каркун давеча мне весточку от друга старинного принёс. Посему не пропаду, покоен будь.
Обняв друга, Рода поднялась на ладью, отдавая указания.
Брат
Утреннее солнце не грело, стопы скользили по мокрой траве. За спиной остался могучий град, отдаляясь всё дальше. Мальчонка едва успевал переставлять ноги, дрожа от страха и холода. Крепко сжимая руку, мать тащила его за собой. Он не плакал, не сопротивлялся, лишь обречённо смотрел на синюю широкую юбку. Путь казался бесконечно длинным, стопы царапали мелкие камешки. Белые стены храма предстали взору. Перед святилищем бегали дети – те, что остались сиротами после великого мора. Рядом с храмом под берёзкой, растущей у озёрного блюдца, сидел старик. Заприметив женщину с ребенком, поднялся, пошёл навстречу.
— Ведагор, батюшка, помоги, — взмолилась женщина, прижав к груди руки.
Седовласый волхв внимательно смотрел на гостью, приглаживая блинную бороду. Женщина нервничала, отчего постоянно поправляла платок, пытаясь запрятать под цветастый край русые прядки.
— Чем же?
Помолчав, женщина вздохнула, словно решившись на что-то очень тяжёлое.
— Забери его, — прошептала она, подтолкнув сына к старцу.
Не имея сил сопротивляться, мальчик приблизился к волхву, опасливо посмотрел в мудрые глаза. Лицо старца не выражало ни осуждения, ни страха. Белое одеяние скрывало тело до самых пят, худощавые руки сцеплены в замок. Он совершенно не был похож на деда, на мучителя маленького мальчика. Вспомнив налитые кровью глаза деда, его звериный оскал, ребёнок поёжился.
— Он проклят, — продолжала женщина. — Аки весь мой род. К нему мёртвые из Нави идут, посему скот дохнет. Я не могу с силой той совладать… никто не может… Аделя могла…
Услышав это имя, мальчик оживился, заозирался, словно ища кого-то взглядом.
— Да ушла она в Навь вместе с мором. Теперича тёмная сила овладевает чадом моим.
— Я могу обучить его управляться с даром, — голос волхва звучал мелодично, словно журчанье горной реки, словно ветер, ласкающий вершины гор. — Тебе для того не надобно расставаться с сыном.
Женщина закусила губу, закрутила головой, утирая слёзы с пухлых щёк.
— Нет, не могу… Отец мой убьёт мальчика когда-нибудь… Едва ещё одна овца сдохнет, так точно утопит чадо моё.
Ведагор наклонился к мальчику, всматриваясь в широко распахнутые глаза цвета мёда – в них ощущалась сила Нави. Синяки и ссадины покрывали детское личико, тени пролегли под глазами. Мальчик дрожал всем телом, сжимая кулаки.
— Оставляй, — не отрывая от ребёнка взгляда, сказал волхв. — Токмо знай, Дуня, что коли воротишься, я чадо тебе не отдам.
Всхлипнув, женщина, кивнула, сделала шаг назад.
— Пока не имеет имени, пока не возмужал, он будет выполнять токмо мою волю. А я не желаю отдавать чадо матери, коя его уже раз предала… Пройдёт имянаречение, возжелает видеть тебя, тогда сам придёт… Ступай.
Давясь слезами, Дуня побежала прочь. Ведагор внимательно следил за ребёнком, но не увидел в мальчике ни малейшего желания следовать за матерью, или хотя бы посмотреть ей вслед. Мальчик смотрел волхву за спину, улыбался уголком губ. Ведагор обернулся, взглянул на озеро и замер – на водной глади покачивалась белая лебедь.
— Матушка, — сказал мальчишка, словно услышал мысли волхва. — Матушка-Аделя, она пришла ко мне.
— Тогда подойти к ней, — предложил волхв, — А я покамест кашу вам разложу. Скоро потчивать будем.
От упоминания о еде у ребенка призывно заурчал живот – дома его явно недокармливали.
— Благодарю, — мальчик улыбнулся и побежал к озеру.
Лебедь подплыла к нему, положила на плечо голову. Ребёнок поглаживал длинную шею, говорил ей что-то. Ведагор наблюдал за ними, чувствуя как Макошь переплетает нити судеб.
— Долго ты у меня гостить не станешь, — шепнул волхв. — Макошь-матушка уж уплела тебе новый путь.
***Смолкли грозовые раскаты, иссяк свет когтистой молнии. Солнечный свет золотистым кружевом укутал мокрые крыши, густую поросль виноградников. Огибая мелкие камушки и пучки трав, бежали тонкие ручейки. Глухой стук топора вторил хлопочущему говору – приятными хлопотами были заняты дружинники, готовясь к пиру. Из-под хозяйственных навесов выносили бочки, лопаты и вёдра, разводили костры, мастерили вертела. Каждый был при деле: одни разделывали баранов, другие – сколачивали столы и скамьи, кололи дрова. Лишь у Баяна была особая задача – поддерживать хорошее настроение братьев.
Разламывая варёные куриные тушки, Ждан погряз в мыслях, раскладывая куски мяса по плошкам. Там, в родном краю, его дожидалась невеста, грядущая свадьба не выходила из головы, мечтой манила в Камул. Утопая в грёзах, витязь не замечал ничего вокруг. Баровит бросил в кадку с водой бараньи потроха, тыльной стороной ладони потёр лоб. Улыбнувшись задумчивости друга, обернулся к Волоту.
— Кашу замочил?
— Да замочил, замочил, — буркнул Волот, уставившись в свой шлем.
— Что там у тебя? — приподнимаясь с пня, спросил Баровит.
— Да вот животинку в хлеву нашёл.
Зорька заглянул в шлем – там на горсти пшена копошился маленький мышонок, не зная, радоваться ли угощению или пугаться заточению.
— С собой возьмём? — сжав струны, спросил Баян.
— Нет, — ухмыльнулся Баровит, отодрав от пня кусок коры, — вперёд себя пустим. Давай, брат, ветрило мастери. Волот оживился, закрутился в поисках подходящего материала; заприметив мешок, направился к хлеву.
— Баян, ты чего умолк? — мастеря лодочку, спросил Зорька. — Никак притомился?
Откинув за спину кудрявые волосы, пригладив заплетенную в косу бороду, дружинник состроил обиженный вид:
— Почто горло драть, коли меня не слушает никто?
— Я слушаю, — заверил витязь.
Баян широко улыбнулся, провёл по струнам:
— Ну, для старшего дружинника я рад стараться.
— Ага, да делать так ничего не заставят, вроде как занят – народ веселишь, — добавил вернувшийся с лоскутом мешковины Волот.
— Так оно – веселю братьев, — надулся Баян. — Вот токмо одного из нас никакими песнями от тоски не оторвать.
— Так, может, ему неохота от дум сладостных отвлекаться, — ухмыльнулся Волот.
— Так чего б под песнь жалостливую не взгрустнуть, аки следует? — приделывая парус к лодочке, пробурчал Баровит.
Баян отложил домру, закрутился, оглядываясь, и с довольной улыбкой поднял скорлупку от грецкого ореха.
— Вот, шлем, — Баян опустил скорлупку на голову пищащего мышонка. Тот сразу задёргался, пытаясь вывернуться из руки Волота, запищал ещё громче.
— Он потонет от снастей твоих, — осёк Баровит, придерживая лодочку, готовую бежать по извилистому ручейку.
Обтерев руки об кусок ветоши, Ждан обернулся к друзьям, в удивлении изогнул бровь.
— Мда, — протянул он, возвращаясь к своему занятию, — аки чада малые.
— А ты, аки дед старый, — фыркнул Волот, усадив мыша на «ладью», — токмо бурчишь без конца.
— Он в ожидании свадьбы такой, — предположил Баян, тихонечко наигрывая грустную мелодию. — Может, я по возвращению домой о том песнь сложу.
Баровит отпустил «ладью», Волот с Баяном застыли в ожидании торжественного отплытия мыша-матроса, но перепуганный грызун заметался по судну и перевернул его. Досадливо покачав головой, Волот достал из воды барахтающуюся животинку, посмотрел на перебирающего куриное мясо Ждана. Подкравшись, витязь усадил мыша на плечо друга. От неожиданности Ждан подпрыгнул, стирая со щеки тонкий след мокрого хвоста. Мышонок под хохот дружинников соскочил с плеча на стол, со стола на землю и бросился прочь, подальше от обезумевших великанов.
— Совсем одичал, Бер? — рыкнул Ждан, отряхивая рубаху.
— Да ладно тебе, друже, — развёл руками Волот, — улыбнись уже, а то кислый, аки здешние вельможи.
— Ну вас, всё никак не возмужаете, — махнул на хохочущих друзей Ждан, — не понять вам тоски по человеку родному.
Волот лукаво прищурился, проведя рукой по воздуху, указал на присутствующих:
— Все мои родные здесь. Все со мной, всегда.
Навалившись на плечи Волота, Ждан мечтательно улыбнулся.
— Эх, друже, не познал ты ещё того дивного чувства, что люди любовью зовут. Не сразила сердца твого млада, не смешала думы, не поселилась в душе.
— Да ладно, — ухмыльнулся Бер. — Неведомо тебе, какие толпы по душе моей топчутся.
— Эх, правда, — оживился Баян, усаживаясь на пень. — Здесь девок красных мало, а вот стоит по родной земле пройти, так взор разбегается – одна другой краше. Все милы, нежны, веселы. Как себе жену выбрать?
— Одну, — подняв палец вверх, заметил Волот.
— Да-да, Бер, одну, — затараторил Баян, проведя по струнам. — Была б моя воля, я бы десяток, два десятка себе взял.
— Да помер бы, — ухмыльнулся Баровит, — от натуги али от груза их желаний.
Под смех друзей Баян запел:
Ой вы, млады-младушки, девицы-красавицы, Что ж мне делать молодцу, Как со всеми справиться? Рвёте душу маетну на кусочки малые — Кого ж мне выбрать жёнушкой, невестушки прекрасные? Вот хожу по светушку, в лики ваши глядая. Что ж мне делать, Лелюшка? Помру так неженатым я.— Нет, братцы, — опустившись на бревно, сказал Ждан, — когда сердце дрогнет, когда весь мир померкнет, когда душа затрепещет от одного лишь её взора, вот тогда вы поймёте, что та дева самая-самая.
Волот с Баяном и правда не понимали терзаний друга, а вот Баровита эти слова тронули за живое, словно кольнули в незаживающую рану. Закрыв глаза, он вспомнил встревоженный взгляд, прикосновение тёплых рук к кровящей щеке. Вмиг сердце учащённо забилось, жар растёкся по груди. Баровит оглянулся в поисках Умилы, а найдя её, застыл, словно каменный, — она улыбалась Ратмиру, а тот обнимал её за талию, увлекая за собой. Гнев вытеснил все чувства, ударил в голову. Ухватившись за древко топора, Баровит прохрипел:
— Довольно лясы точить, делом пора заняться.
— Да мы токмо тем заняты, что дела делаем, — насупился Волот, — без отдыха, без продыху.
— Выбрали старшего на главу себе, — кивнул Ждан.
Баян сильнее ударил по струнам, заиграл громче.
— Разлюбезный наш старший брат, — улыбнулся он, — скажи, коя песнь тебе милее? Токмо для тебя играть стану…
***Старательно подрезая оперение стрел, Радмила бегло посмотрела на хохочущих дружинников – Волот опустил что-то на плечо Ждана, отчего тот закрутился волчком.
— Боровы такие, а всё играются, аки малые.
— То мужики, — со знанием дела пробурчала Умила, проведя камнем по лезвию сабли, — они завсегда в душе чадами остаются. У них всё в рост, рамена да бороду уходит.
— Ага, — кивнула лучница, убирая стрелы в тул.
Осторожно проведя ногтем по лезвию, Умила удовлетворённо улыбнулась, убрала саблю в ножны, положила камень в суму. Крепкие руки обхватили девичьи плечи, сжали омуженок в объятиях. Пискнув от неожиданности, девушки уставились на нарушителя спокойствия – Ратмир широко улыбался им. Голубые глаза юноши блестели озорством, ветер трепал русые кудри.
— Тьфу ты, Ратмир, — буркнула Умила, — напугал.
— Болезный, — сорвалась Радмила, — у нас токмо что у обеих в руках оружие было! А кабы мы тебя с перепугу ранили?
Отстранившись, дружинник ухмыльнулся:
— Потому-то я дождался, покамест вы с заточкой управитесь. Довольно вам скучать, покамест мужики ваши мыша вооружают. Идём пирогов наедимся.
— Греческих? — поморщилась Радмила.
— Нашенских, — улыбнулся Ратмир. — Здесь недалеко от мельницы живёт пекарь, жена его – тархтарка. Посему ватрушки, пироги, расстегаи – всё, по чему душа на чужбине тоскует, – печь обучен. За серебро всего что угодно напечёт.
— Тогда поспешим, — шепнула Умила, поднимаясь с земли, — коли Волот прознает, то ничего нам не останется.
Вытянувшись во весь рост, Радмила неторопливо направилась за подругой, навалившейся на плечи Ратмира.
— Не знала, что ты такой обжора, — похлопав друга по животу, ухмыльнулась Умила. — Отчего тогда худой такой?
— Я не худой, — нахмурился дружинник, положив ладонь на её спину, — я слаженный да высокий. То ты всех по братьям своим равняешь да отцу.
— Ой-ой, — деланно заломив руки, заохала лучница, — поди, обидела ты, Умилка, дружинника катайского.
Притянув и её к себе, Ратмир улыбнулся:
— Не на что мне обижаться. А мясо нарастёт… Вот наедимся, аки следует, так нарастёт разом.
— То не мясо, — заметила Радмила, — то сало нарастёт.
***День иссякал. Закат пунцом растёкся по небу, калёным железом улёгся на горизонте. Тишь воцарилась в засыпающем лесу, лишь шёпот реки нескончаемо пронизывал округу. Здесь русло Невера раздваивалось, расходилось в разных направлениях. Полозов – малый портовый городишка – устроился на каменистом береге, ожидая путников. Сваи удерживали помост, поднимая его над чёрными волнами, свет лучин скудно освещал оконца, пламя факелов дрожало в сторожевой башне. Заприметив одинокую ладью, дозорные поспешили к вратам, стрельцы опасливо вложили стрелы в луки.
Не дожидаясь, пока опустят настил, один из воинов спрыгнул с борта ладьи на помост, зашагал по мокрым доскам.
— Отворяйте ворота – свои! — раздался низкий женский голос.
Дозорный приблизился к смотровому окну, всмотрелся в лицо странницы. Чтобы ускорить подозрительного стражника, женщина протянула ему печать с совой. Пробурчав что-то, воин отворил ворота, впуская гостью.