Лики Богов. Война с чёрным драконом

— Коней нет, — не дожидаясь вопросов, выдал второй страж, — харчевня уж закрылась, токмо заночевать можете.

— Конь у меня свой, есть не желаю, а вот ночлег моим братьям надобен, — махнув за спину, рыкнула женщина. — Посему сопроводи их да вторые ворота мне открой, в Кийский острог спешу.

Изогнув бровь, страж уставился на скрытое капюшоном лицо, зыркнул на воинов, выводящих с ладьи коня.

— Ворота токмо утром открою, нечего на ночь глядя туда-сюда шастать, — фыркнул он.

Резко скинув с головы капюшон, путница в один шаг приблизилась к дозорному, ухватив за ворот, резко тряхнула.

— Слыхал про Родославу – Радимова стража? — прошипела она.

Поёжившись от хищного блеска её глаз, страж кивнул:

— Дочь Акима-Горы.

— Верно, — отпустив мужчину, Рода вытянула руку. Отделившись от сумрака, на её предплечье опустился ворон, приоткрыв клюв, уставился на стража.

— Так тебя дожидается витязь, — несмело вставил первый страж, пропуская прибывших воинов.

— Кто? — нахмурилась воительница.

— Я, — раздалось откуда-то сверху.

Задрав голову, Рода всмотрелась в распахнутое окно терема – косматая голова, широкая длинная борода, узнать этого человека можно было лишь по голосу.

— Друг, — сказал ворон, перебираясь на плечо хозяйки, — старый друг.

Голова в окне скрылась; Родослава оставила стража в покое, чему тот был несказанно рад, медленно направилась к дому. Дверь отворилась, выпуская коренастого мужчину. Кольчуга чёрным кружевом стягивала широкую грудь, меч раскачивался на поясе. Ускорив шаг, Рода приблизилась к другу, всмотрелась в бледное лицо. Словно не веря глазам, робко коснулась его щеки, откинула за спину длинные пряди.

— Велибор, — шепнула воительница, — неужто ты?

— Узнала, — грустно улыбнулся воевода. — Ты… ты нисколько не изменилась.

Велибор смотрел на неё, не в силах отвести взор, пытаясь запомнить каждую чёрточку лица, пытаясь прочесть что-то в её серых, словно клубящийся дым, глазах. Мгновение, которого одновременно ждал и боялся, растаяло, лишь стоило женской кисти опуститься на его плечо. Пальцы сжали так, что даже кольчуга не спасла от болезненного ощущения.

— Что с отцом, Велибор? — нетерпеливо спросила она.

— Что-то приходит к нему через навь да душит, — выдал воевода, — токмо свет Дивии способен отогнать нечисть.

— Сколько ты уже здесь? — прищурилась воительница.

— Два дня.

Рода посмотрела на небо – по серому полотну плыли тяжёлые графитовые тучи, очертания луны едва-едва проглядывали сквозь них.

— Коня мне! — гаркнула богатырша. — Немедля ворота отворяйте, иначе я сама разнесу их в щепки!

Расправив крылья, ворон поднялся ввысь, закружил над крышами домов. Моложавый воин спешно подвёл к предводительнице коня, передав поводья, ждал указаний.

— Утром вытяните лодью на берег, — затараторила Рода, запрыгнув в седло, — возьмёте коней да поскачите в Кийский острог.

— Да, мати, — кивнул воин. — За нас не тревожься, о себе думай, осторожна будь.

— Будь покоен, сыне… Свидимся, братья! — лишь уголком губ улыбнулась она; переведя взгляд на Велибора, изогнула бровь: — Ты со мной али остаёшься?

— С тобой, — буркнул воевода, направившись к стойлу. Выведя коня, посмотрел на воинов тайной службы. Подумав, сказал Роде: — Отправь кого-нибудь из своих в Кинсай, пущай найдут мою дружину. За главного сейчас там Злат, передайте ему, что велю в острог направляться.

— Марун, выполни волю Велибора Касимовича, не сочти за труд, — распорядилась Родослава.

— Всё сделаю, мати, — заверил воин, отходя от коня.

Массивные ворота медленно разомкнулись, выпуская всадников. Ночь кралась к догорающей заре, увлекая за собой нечисть иных миров. Погоняя коня, Рода вновь взглянула на небо, тревога сотрясла грудь, сжала сердце.

— Деде! — крикнула она ворону. — Лети к отцу, не дай ему заснуть.

— Аким, — пронеслось над головой, — Аким.

Чёрная птица пролетела над сизыми кронами, над широким холмом. Паря в сером небе, устремилась к равнине, исчерченной мелкими речушками, к высоким стенам острога.

— Отрадно оттого, что встретил меня, — бросила Рода, взглянув на Велибора. — По сердцу, что ты рядом в недобрый час… Никому другому не обрадовалась бы.

Улыбнувшись, воевода сильнее сжал поводья. Давно позабытое чувство разлилось по груди, хмелем ударило в голову.

— Рад быть рядом… рад, что не гонишь.

***

Костры алыми цветами пронизывали тонкую шаль опускающегося вечера, запах жареного мяса пробуждал аппетит, а напевы домр и гудков тянули в пляс. На столы опускались плошки с верчениями, варёные и сырые овощи, фрукты, виноград. Дружинники стаскивали к столам скамьи, устраиваясь поудобнее. Последние приготовления заканчивались, давая начало пиру.

Занеся в хлев мешок муки, Ратмир медленно выдохнул, стёр со лба пот – наконец-то можно спокойно посидеть в кругу дружинных братьев, послушать россказни старших, самому вставить пару занятных небылиц. Пребывая в хорошем настроении, Ратмир вышел из хлева и чуть было не влетел в возникшего из ниоткуда Баровита. Внешне спокойный, витязь преградил ему путь, в ледяном взоре явно читалось презрение.

— Тебе чего? — со сталью в голосе буркнул юноша.

— Допрыгался, малец? — рыкнул Баровит, швырнув Ратмира обратно в амбар.

Отлетев в стену, юноша рухнул на землю; вскочил, выставил кулаки, готовясь к драке.

— К Умиле клинья подбиваешь? — шипел витязь, приближаясь к нему. — Сейчас я из тебя всю прыть выбью.

— К Умиле? — опешил Ратмир, едва успев уклониться от очередного удара. — Клинья?

— Да, — рыкнул Баровит, заехав юноше в челюсть.

Едва устояв на ногах, Ратмир схватился за вспыхнувший болью подбородок, рыкнув, бросился на противника. Колотя по выставленным в блоках рукам, сбивая костяшки, кипя от гнева, юноша пытался врезать по этому ухмыляющемуся лицу. Изловчившись, он атаковал Баровита в челюсть, но тот отстранился, и кулак лишь чиркнул по бороде. Зорька схватил его запястье, резко ударил в живот. Согнувшись, Ратмир попятился.

— Сейчас руки тебе поотрываю, дабы жать её неповадно было, — прорычал Баровит, нависая над юношей.

— Стой! — раздалось с улицы. Прибежавший на шум драки Волот навалился на Зорьку, хватая за плечи, оттаскивая от Ратмира. — Уймись же ты! Что на тебя нашло, брат?!

— Больной, — потирая отбитые плечи, рыкнул Ратмир, — на всю главу больной. Нет бы поговорить сперва.

— Что говорить с тобой, сопляк? — свирепея, прошипел Баровит, подался к сопернику. — Своими очами видел, как ты жал её!

— Да не жал я её! — стоял на своём юноша. — Обнял по-дружески. Кабы оскорбилась она тем, так сама тумаков понадавала бы. Ты-то чего кидаешься?

Баровит вновь попытался дотянуться до обидчика, но Волот крепко удерживал его на месте. Ничего не понимая, Волот развернул Зорьку к себе, тряхнул:

— Успокойся, говорю! Чего он тебе сделал?

— Он к Умиле клинья подбивает, — процедил старший дружинник.

— Да пущай подбивает, — не понимал Волот.

Вмиг стихнув, Баровит гневно зыркнул на брата, оттолкнув от себя, ушёл прочь. Проводив его взглядом, Волот подошёл к Ратмиру, сжал плечо.

— Ты как?

Вновь потерев пылающую челюсть, юноша покачал головой:

— Брат у тебя дюже вспыльчив… Странно, мне он при первой встрече спокойным показался. Всего три месяца с вами, а уже тумаков отхватил… Да всё, аки всегда – из-за девки. Переживает Баровит за сестру вашу… Я его понимаю, у самого пять сестёр.

— За нашу сестру? — удивился Бер, а потом, поняв, поторопился объяснить: — Нет, Умила – моя сестра, не его.

— Тебе он брат, а ей нет? — не понимая, как такое возможно, нахмурился Ратмир.

— Ну, мне он брат по духу, — замялся Волот, не зная, как объяснить их запутавшиеся семейные узы, — названный брат.

— Отчего тогда его Демировичем кличут? — забыв про боль, выдавил юноша.

— Он с малолетства обучался у моей матери, опосле у отца, — подбирая слова, объяснял Волот. — Так получилось, что с нами завсегда жил… Дружина, почитай, вся из Камула, все знают, что Баровит стараниями отца мого лучшим в ремесле нашем стал. Посему по-дружески Демировичем кличут, оттого, что отец его таковым воспитал, аки родное чадо… Понимаешь? А так все знают, что он Азарович… Мы Баровита родным считаем, посему братом зовём, а отец – сыном.

Округлив глаза, Ратмир не сразу смог сказать что-либо.

— А-а-а-а, — выдавил он, — ну, тогда ты зря про «пущай подбивает» сказал.

— Отчего?

— Оттого, что он сам их к ней подбивает, — похлопав удивлённого витязя по плечу, Ратмир улыбнулся. — Благодарю за помощь, могучий Бер. Да поговори ты с Баровитом, покамест он ещё кого-нибудь из-за Умилы не поколотил.

***

В вечерней дымке у берега залива мирно покачивались рыбацкие лодки. Низенькие дома, словно грибы на поляне, покрывали равнину. В воцарившейся тиши можно было различить голоса дружинников, задорные мелодии. Но всё это осталось позади, лишь тёмная гладь Золотого Рога пленила взор. Остановившись посреди небольшой поляны, Баровит опустился на сизую траву, провёл ладонями по колкой бахроме. Шумно выдохнув, сжал прохладные травинки, закрыл глаза. Гнев сотрясал душу, бил в виски. Баровит понимал, что не должен давать ему волю, не должен идти на поводу у слабостей. Но сделать с собой ничего не мог. Пытаясь успокоиться, витязь думал о возложенной учителем ответственности… о возложенных надеждах отца. Баровит не мог его подвести, не хотел. Нужно быть опорой, стеной, лучшим. Но как таковым стать, если гнев берёт верх над разумом, если чувства указывают свою волю? Сжав голову, чтобы она не разлетелась на части от обилия противоречивых мыслей, Баровит уставился на серебристую рябь залива.

Он не знал, сколько времени просидел, смотря в одну точку. Торопливые шаги разбили царящую тишь, приковали к себе внимание. Вскоре тяжёлые руки легли на плечи, родной голос коснулся слуха:

— Вот ты где.

— А? — вырвавшись из омута мыслей и чувств, прохрипел Зорька. — Ага.

— Объясни, что с тобой, — усаживаясь рядом, сказал Волот, не желая ходить вокруг да около.

— Кабы я сам знал, — скривился Баровит.

Сжав его плечо, Волот повернул друга к себе, заставив посмотреть в глаза.

— А ты попробуй. Всё, что на душе лежит, все думы. Знаешь ведь, что пойму тебя, не осужу да не посмеюсь.

— Умила, — начал Зорька и сразу запнулся. — Она всегда была дорога сердцу моему, да сейчас весь мир меркнет, лишь стоит ей в очи взглянуть. Сколько помню себя, она всегда рядом… ласковая, аки котёнок, сам знаешь. Завсегда обнимет, поцелует… Токмо теперича рук её боюсь, молнией ласка её стала.

— Отчего? — тихо, чтобы не спугнуть сбивающиеся мысли, спросил Волот.

— Не знаю, — вновь сжав виски, прохрипел друг. — В очи её смотрю – оторваться не могу, со стороны любуюсь – не нагляжусь. А коснётся руки моей, так дрожь плоть сотрясает… Не могу совладать с тем, посему лишь пугаю Умилу. Сторонится она меня, оттого душа плачет.

— Люба она тебе, — подытожил Волот, — не аки сестра, аки млада. Токмо она-то тебя другом знает, братом. Сможет ли Умила на любовь твою ответить?

— Даже думать о том не желаю, — сжавшись, прохрипел Зорька. — Что делать стану, коли Умила от меня отвернётся? Да как скажу ей о том? Навечно её потеряю, а так хоть сестрой рядом будет.

Волот заметно помрачнел, закрутился, поджав под себя ноги. Думая о чём-то, молча смотрел на поникшего друга.

— А коли ты ей по сердцу? — лукаво прищурившись, спросил он. — Коли сможешь в ней любовь разжечь? Поженитесь, чад народите. Будут они по хоромам нашим бегать, вуем меня кликать. Ох, отрадно оттого мне б было!

Посмотрев на улыбающегося Волота, словно на сказателя баек и небылиц, Баровит скривился.

— Брат, я руки её коснуться боюсь, какие чада? — ухмыльнулся он.

Навалившись на его плечи, Волот тряхнул друга, обнял.

— Малые, красивые – не в тебя, в Умилку – шустрые да весёлые! Станет им отец наш сказки на ночь сказывать, тебе дружину предаст да нянькаться будет. Умила пироги печь научится, будет по хозяйству хлопотать.

— М-м-м, — недоверчиво протянул Баровит, изогнув бровь, — ну а ты? Самому-то ведь скоро жениться.

— Тоже мне скоро, — отмахнулся Волот, — два лета как-никак. Ну а как срок придёт, женюсь. Там уж чада народятся, с твоими расти будут, все вместе, дружно, одной семьёй. Всё аки положено – бабы по дому хлопочут, старики – малых нянчат, а мы на охоту да в походы.

— Вот так просто? — ухмыльнулся друг. — Думаешь, семья сама по себе строится?

— Отчего нет? — пожал плечами Бер.

— Ну, Волот, — рассмеялся Баровит, — завсегда у тебя всё проще пареной репы.

— А у тебя завсегда сложней, — заметил Волот. — Иной раз лучше на поводу у сердца пойти, чем душу себе рвать. Покамест ты шаг первый не сделаешь, не узнаешь, напрасны твои сомнения были али нет… Полегчало тебе, брат?

— Полегчало, — кивнул Зорька.

— Отчего сразу мне не открылся?

— Оттого, что дурак, — улыбнулся Баровит, — думал, сам управлюсь.

— Забывать ты стал, что мою силу своей обратить можешь, лишь слово сказав.

— Помню о том, — обняв его, сказал Баровит, — тревожить тебя не хотел.

— Не хотел он, — фыркнул Волот, — а так всех встревожил, меня да Умилу… Ты найди слова для неё, брат, найди.

***

Утреннее солнце раскрасило шапки гор в розоватый цвет. На травинках бисером поблескивала роса. За спиной остался могучий град, отдаляясь всё сильней. Демир не оглядывался, крепче сжимая детские ладошки. Хотелось прибавить шаг, перейти на бег, но тогда дети за ним не поспеют. Оттого воевода сдерживал рвущие душу гнев и тревогу. Где-то там его ждал сын. Разлука казалась мукой, а смысла терпеть её Демир не видел. Несколько минут назад он с детьми зашёл к Дуне проведать сынишку. Она сказала, что волхв взял его себе на обучение. Но что-то не то было в её взгляде, что-то насторожило воеводу. Не раздумывая, он направился к Ведагору, разузнать всё получше. Путь казался бесконечно длинным, под сапогами жалобно скрипели камешки. Белые стены храма предстали взору. Перед святилищем бегали дети – те, что остались сиротами после великого мора. Рядом с храмом под берёзкой, растущей у озёрного блюдца, сидел мальчик.

— Старшой! — заголосили Волот с Умилой, выпустили отцовские руки и помчались к брату.

Мальчишка подскочил, бросился на встречу со всех ног. Детский радостный лепет разрушил былое согласие, отозвался эхом в горах. Дети обнимались, прыгали, радовались воссоединению.

— Тятька! — воскликнул Баровит, повисая на шее воеводы.

Демир крепко обнял его, расцеловал ввалившиеся щёки, потрепал темно-русые кудри. Мальчик сжал рубаху на его груди, посмотрел очень серьёзно, очень взросло.

— Тятенька, ты меня заберёшь?

— Я очень хочу забрать тебя домой, — признался Демир, — да надобно на то разрешение Ведагора.

— Почто? — певучий голос волхва возник за спиной. Ведагор вышел из своей обители, услышав детские возгласы. За его спиной столпились сироты, с любопытством наблюдая за гостями.

— Как же? — выпрямившись, спросил Демир. — Дуня сказала, что ты его забрал в ученики.

Ведагор слегка наклонил голову, рассматривая лица Демировых чад.

— А сказала ли она о том, что сама привела ко мне сына, да оставила с другими сиротами?

Демир побледнел, кулаки сжались добела, сердце пропустило удар. Предчувствие не обмануло.

— Тятенька, там матушка, — пролепетал Баровит, коснувшись воеводиной руки. — Можно мы пойдём к ней?

Демир взглянул в направлении детской руки и обомлел – на озёрной глади покачивалась белая лебедь.

— Ступайте, — прошептал витязь.

Дети побежали к лебеди, протянули к важной птице руки.

— Дозволь, отче, забрать мальчонку, — взмолился Демир.

Ведагор улыбнулся ему, положил руку на плечо. Сухая старческая рука давила с силой, словно каменная глыба.

— Вижу, что душа твоя чиста да наполнена любовью к тому чаду. Взрасти его добрым мужем, подари ему тепло семейного очага. А с даром его я помогу управиться. Приводи их ко мне время от времени. Всех троих, ибо вижу, что в твоих чадах тоже ведовская сила крепнет. Помогу тебе воевода, будь покоен.

— Благодарю тебя, мудрый батюшка. Чем могу твому храму помочь?

— Твоя жена даровала всему Камулу жизнь. То самый дорогой подарок, посему от твоей семьи ничего боле не надобно. Ступай, расти чад.

Стремление

Медовый запах исходил от цветущего сада, заливисто щебетали пташки. Высокий терем бросал спасительную тень, пряча детские головы от палящего солнца. Кареглазый мальчонка опасливо заозирался по сторонам, высматривая отца.

— Давай, — шепнул он.

— Все мы будем биты, — пискнул чернявый мальчуган, пытаясь напомнить братьям и сестре о важности послушания. Но остался неуслышанным…

Златовласая девочка сжала богато украшенные ножны, помогая брату вытянуть меч. Сероглазый малец, ухватился двумя руками за резную рукоять, потянул на себя. Блестящий клинок показался из ножен, удивлённые детские глаза отразились в его глади. От тяжести оружия мальчишка едва не разжал руки, но старший брат перехватил черен, не дав уронить отцовский меч.

— Чем это вы тут заняты? — низкий женский голос заставил детей сжаться.

Младшие – девчонка с чернявым мальчишкой – жалобно пискнули, отскочили от меча. Старшие оставались неподвижны, удерживая оружие. Они смотрели на женщину, понимая что наказание ждать не заставит, но и отпираться было поздно. В свете солнца её серые глаза казались расплавленным серебром, светло-русые косы венчали голову. Длинные ресницы бросали тень на чётко очерченные скулы, скрывая глубокий, леденящий душу взгляд. Тонкие губы изогнулись в ухмылке, она не спешила браниться.

— Нянь, ну меч такой добрый, — начал Волот, широко улыбаясь.

— Нам тятька не разрешает его брать, — сдался Баровит, — а ведь так хочется.

Богатырша рассмеялась, покачала головой, забирая у племянников меч.

— Ну, раз отец сказал не можно, значит не можно, — Родослава сжала ножны, прикрепила к своему поясу. Ухмыльнулась лукаво: — А вот на мои мечи посмотреть можно…

— Правда? — пролепетала хулиганистая четвёрка.

— Правда. Да токмо из моих рук…

***

Угольно-чёрные тучи тянулись по сапфировому небу, поглощая пламя зари, закрывая очертания луны. Сумрак нави заполонял округу, смолой цеплялся за сплетённые кроны, крыши дозорных башен. Факелы вспыхнули в Кийском остроге намного раньше, чем обычно. Дружинники готовились к грозе: крепче запирали стойла, уносили с улицы сёдла и сохнущую одежду. Воевода медленно вышел из своей избы, тяжело опустился на скамью. Каждый час с той ночи, что едва не оборвала его жизнь, Аким чувствовал, как силы иссякают. Он спал беспробудно весь день, но с наступлением вечера сон вновь оседал на веках. Что-то выпивало его, словно воду из кувшина, медленно. Прислонившись затылком к стене, воевода поднял взор – затянутое тучами небо нависало над ним так низко, что казалось, вот-вот рухнет, раздавит. Аким поднялся на непослушные ноги, отмахнувшись от чего-то, направился к башне. Лестница казалась бесконечной, тёмный коридор сжимал плечи, голова шла кругом. Кое-как выбравшись из башенного чрева, Аким вышел к дозорным. Рагдай протянул ему руку, подвёл к бойнице.

— Батый, ты бы отдохнул.

— Да, отче, — обеспокоенно пролепетал молодой стрелок, — полежал бы ещё малость. Экая хворь тебя одолела.

— От старости отлежаться не можно, — ухмыльнулся Аким, сжав деревянное обрамление бойницы. — Слава Богам, что даровали мне столь долгую жизнь.

— Отец твой восемьдесят пять лет прожил, — заметил Рагдай, — с него пример бери.

Проведя рукой по спутанной бороде, воевода посмотрел на своего помощника, улыбнувшись, похлопал по плечу.

— Отец мой, как пятьдесят пятое лето разменял, сразу в скит ушёл, — ухмыльнулся Аким, — службу воинскую оставил. А я нет… Воины до седин редко доживают, сынки, посему нечего мне у Макоши выпрашивать.

— Ты чего такие разговоры-то заводишь? — с тревогой в голосе заговорил Рагдай. — Куды собрался, Аким Абатурович? К тебе дочь спешит, сын из Византии плывёт.

— Думается, не моими желаниями веретено Макоши вьётся, — прохрипел богатырь. Помолчав, воевода погладил лысую голову Рагдая, словно потрепал пышную шевелюру. — Ты не вздумай, лохматый, по мне горевать. Передай братьям волю мою – не оплакивать меня, траур не носить, курган не возводить.

— Отче, — встрял юноша, — о чём ты?

— Цыц! — рявкнул Аким, ударив кулаком о стену. — Всю жизнь хранил я земли наши, люд тархтарский, веру славянскую, посему в этих краях навечно застыть желаю. Под песню радостную уложите меня на кострище, играйте да пойте, покамест не прогорит огонь. Опосле соберите прах мой да развейте в лесу. Кости уложите во вместилище да камнями укройте возле реки. Как приедут чада мои, соберитесь всей дружиной да решите, кого над собой главой поставите, кто о вас заботу на себя возьмёт.

— Батый, — прохрипел Рагдай, и голос его оборвался. — Как же мы без тебя…

— Ладно вы без меня, — рассмеялся Аким. — Славных воинов в вас взрастил я, не страшно в навь уйти теперича. Всё вы сможете, всё. Рагдай, ты славным станешь воеводой; коли братья тебя позовут – не отказывай. Дочь моя подсобит тебе, сын – словом мудрым одарит. Посему нечего грустить, каждому свой путь означен.

***

Музыка, смех, рассказы наперебой – пир разрастался подобно пламени, увлекая каждого дружинника в беззаботное время веселья. Костры разгоняли тени опускающегося вечера, пряная пена кваса стекала с пузатых кружек. Дружинники рассаживались по скамьям, рубили зажаренную баранью тушу, разливали по плошкам ароматную куриную похлёбку. Огибая мельницу, Баровит с Волотом услышали Радмилин голос, раздающий кому-то указания. Переглянувшись, витязи решили зайти в небольшое складское помещение.

— Ты сразу весь хлеб бери, дабы не бегать по сто раз, — негодовала лучница.

— Не унесём всё разом, — прохрипела Умила, прижав к груди два каравая.

Радмила схватила три хлеба, попыталась взять четвёртый, но румяная корка соскользнула с подушечек пальцев, ударилась о стол.

— Я ж говорила, — фыркнула подруга.

— Неужто вам помощь надобна? — ввалившись в тесное помещение, пробасил Волот.

Подпрыгнув от неожиданности, Радмила едва удержала хлеба.

— Тьфу ты, медвежара, напугал, — прошипела она.

Уложив караваи на место, Умила, в два шага приблизившись к витязям, с размаха ударила обоих кулаками в грудь.

— Где вас носило? — прохрипела она. — Я уж извелась вся, хотела идти искать.

— Да что им сделается? — закатила глаза Радмила. — Кто на них кинуться посмеет, на две громадины?

— Извелась? — удивился Баровит, потирая место удара.

— А как же? — нахмурилась Умила. — Ушли куда-то, не сказали ничего да пропали. Мы всё к пиру подготовили, вон, братья уж за столами сидят.

Улыбнувшись, Баровит сделал шаг к Умиле; лишь протянул к ней руку, как в хранилище ворвался Ратмир.

— Девки, вас токмо за смертью посылать, — возмутился он, но увидев Баровита, умолк. Помявшись, подошёл к Радмиле, ухватил со стола хлеб. — Давайте подсоблю, что ли.

— Подсоби, — улыбнулась Умила, протянув ему каравай.

Баровит развернулся, стремительно вышел прочь. Волот хотел было пойти за ним, но Радмила преградила ему путь, вручила три хлеба. Прислушавшись к доносящемуся гомону, лучница выглянула на улицу.

— Они там уже едят, что ли? — возмутилась она.

— Радмила, там две сотни мужиков голодных! — ухмыльнулся Ратмир, ухватывая очередной румяный бок. — Ты тут ещё покопайся малость да к пустым столам воротишься.