Вершино. Книга 1. Тот, кто вышел
— Это крайняя мера, — наконец произнёс он. — Но её нельзя сбрасывать со счетов. Мы должны обсудить это на Совете. Тайно.
Он перевёл взгляд на Ирину.
— Ирина, подготовьте всё необходимое на всякий случай. Держите его в состоянии медикаментозного сна. Никаких посетителей.
Потом на Дениса.
— Денис, поставь пост у лазарета. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения.
И на Рому с Петькой:
— Вы двое — абсолютная тишина. Никому! Ясно?
Все кивнули. Приказ был отдан. Маховик бездушной логики выживания начал раскручиваться.
***
Рома не мог уснуть. Он сидел на койке, обхватив колени, и смотрел в темноту. Перед глазами снова и снова вставал тот миг, когда он выглянул за гермозатвор.
Мир наверху был уродлив и страшен. Давил пустотой, и в то же время манил, как пропасть, в которую тянет с края. Рома тогда чувствовал не только ужас. Под слоем двадцатилетней бункерной осторожности что-то щёлкнуло и распрямилось. Он поймал себя на мысли, что не боится. Не так, как учили в Блоке.
Он сотни раз представлял этот миг. Как открывается дверь. Как в лицо бьёт ветер — не поток из вентиляции, а живой воздух, пахнущий тем, чему нет названия. Он всегда, всегда хотел узнать — каково это. Когда над головой не бетон, а небо. Когда идёшь не по коридору, а куда глаза глядят.
В детстве он засыпал с этими мыслями. В отрочестве рисовал в голове маршруты по картам, которых не существовало. Взрослым уже не верил, что шанс выпадет. Но надежда — глупая, запретная — жила под рёбрами и тихо стучала: «А вдруг?»
И вот он увидел своими глазами. Мир существовал.
А потом случился Гром. Раненый, без противогаза, но живой. Человек с поверхности, который дышал этим воздухом и не умирал.
Слова «он не проснётся» звенели у него в ушах, как навязчивый мотив. Он видел перед собой лицо Грома — измождённое, заросшее, но живое. Видел его пальцы, судорожно сжимающие автомат.
«Молодец, пацан», —всплыл в памяти хриплый голос, в котором чувствовалась благодарность. Для Ромы он стал живым доказательством, которого не хватало учебникам. Мир наверху — не выдумка. Там можно жить, там есть люди.
Значит, и у него есть шанс. Не просто выглянуть, а выйти по-настоящему.
Сопровождаемый этими беспокойными мыслями, он встал и бесшумно вышел в коридор. Блок спал. Только дежурные огни и тихое гудение систем. Он не отдавал себе отчёта, куда идёт, но ноги сами понесли его к лазарету. «Будь что будет», думал он, не в состоянии контролировать свои мысли и переживания. «Если я взгляну на него хоть мельком, если мне удастся с ним поговорить, может быть, я смогу принять окончательное решение или наоборот — передумать».
Пост охраны у двери стоял, как и было приказано. Но Дениса среди них не было. Около двери стояли двое молодых парней. Они клевали носом, разбуженные среди ночи для неожиданного наряда.
Увидев Рому, один из них лениво поднял бровь.
— Куда, Роман? Проход закрыт. Приказ Фёдоровича.
— Я мне нужно к доктору Ирине, — соврал Рома, пытаясь сделать лицо озабоченным. — У меня голова раскалывается, живот крутит. Может, отравление.
Парни переглянулись. Они знали Рому как одного из лучших механиков — тихого и не доставляющего хлопот. Приказ был «никого не пускать», но к доктору
— Ладно, — пробурчал один, откидываясь на стул. — Только быстро. И не шуми там.
Рома кивнул и проскользнул внутрь.
Лазарет состоял из приёмной и трёх палат. Две из них были пусты. В третьей, за стеклянной перегородкой, под тусклым светом ночной лампы, лежал Гром.
К нему были подключены капельницы. Датчики на груди мерцали зелёными огоньками. Доктора Ирины нигде не было видно — вероятно, она отдыхала в приёмной после тяжёлого дня.
Рома подошёл к стеклу. Гром дышал ровно, но тяжело. Его лицо под кислородной маской казалось восковым.
Рома положил ладонь на холодное стекло. В свете случившегося, увидев военную форму, он подумал об отце. Что, если бы он, Александр, так же выжил там, наверху? Израненный, истекающий кровью, нашёл бы приют у кого-то? И его судьбу тоже «обсудили» бы и приняли «гуманное» решение?
«Нет», — прошептало что-то внутри. «Нельзя».
В этот момент Гром пошевелился. Его веки дрогнули, затем медленно, с неимоверным усилием приоткрылись.
Мутный взгляд блуждал по потолку, потом нашёл Рому за стеклом. Сознание боролось с наркозом. Губы под маской шевельнулись. Рома не расслышал, но прочитал по ним: «Парень»
Он оглянулся. Дверь в приёмную была закрыта. Он тихо открыл дверь в палату и подошёл к койке.
— Ты — прохрипел Гром. Голос был едва слышным, сипящим. — Здесь лазарет?
Рома молча кивнул.
— Слушай — каждое слово давалось Грому ценой невероятных усилий. — Меня тут не оставляй. Понял? Нельзя.
— Тебя будут лечить, — снова соврал Рома, чувствуя, как горит лицо от стыда.
Гром слабо, но очень выразительно мотнул головой. В его глазах, помутнённых болью и препаратами, вспыхнула искра прежней, железной воли.
— Враки Видел я таких «лекарей»
Он перевёл дух, собрав силы.
— Не оставляй тут. Вытащи Наружу. Обещай.
Он снова погрузился в забытьё. Рука бессильно упала на одеяло. Но последний взгляд — полный отчаянной мольбы впился в Рому, как крюк.
Рома стоял, парализованный. Он слышал скрип стула в приёмной. Нужно было уходить. Но ноги не слушались.
Он смотрел на этого незнакомца, на эту «ходячую угрозу», и видел в нём не опасность, а такую же потерю, как он сам. Человека, которого предали обстоятельства и который просил о последнем шансе.
Он вышел из палаты, машинально кивнул охране и почти побежал по коридорам.
У него был план. Безумный, самоубийственный, но план.
Петька спал, когда Рома встряхнул его за плечо. Тот сел на кровати, протирая глаза.
— Чего, Ромыч? Который час?
— Тише, — прошипел Рома. — Слушай. Они его убьют. Уже приняли решение.
Петька замер. Сон как рукой сняло.
— Что?.. Не может быть Они же
— Может. И сделают. У них нет выбора, так они считают.
— И что мы можем? — в голосе Петьки слышалось смятение.
— Мы можем вытащить его наверх через тот же лифт. Он попросил меня, сказал: «Не оставляй».
Петька смотрел на него так, будто Ромка предложил ему спрыгнуть в реактор.
— Ты спятил?! Нас поймают! Денис там, и охрана! Да и как мы его, полумёртвого, потащим?
— Лифт ты починил, управление восстановлено, — быстро начал говорить Рома, сам удивляясь ходу своих мыслей. — Охрану у лазарета можно отвлечь. Денис Денис, может, и догадается, но не остановит. Он солдат, он привык выполнять приказы, но в душе он ведь тоже не согласен. Я видел его глаза, там, в кабинете.
— А если он всё-таки остановит? Или поднимет тревогу?
— Тогда значит, так тому и быть. Но я не могу просто ждать, пока ему введут эту инъекцию. Не могу, Петь!
Он говорил со страстью, которой в нём никогда не было. Петька видел это. Видел, как горят глаза его лучшего друга, и вспоминал свои слова: «Мы же не животные».
— Чёрт — выдохнул Петька, проводя рукой по лицу. — Чёрт побери, Ромка Ладно. Говори, что делать.
План был простым и дерзким.
Петька, как мастер по созданию хаоса, должен был устроить небольшую «аварию» в системе вентиляции на другом конце жилого сектора, рядом с постом охраны. Что-то громкое, дымное, но безопасное. Пока все, включая дежурных у лазарета, будут отвлечены, Рома проникнет внутрь.
***
Через двадцать минут ожидания всё сработало точно по плану.
Из вентиляционной решётки рядом с постом охраны повалил густой и едкий, но безвредный дым (смесь табачной пыли Степановича и масла). Раздался тревожный гудок. Один из охранников рванул на проверку. Второй занервничал, отойдя от двери, чтобы лучше видеть коридор.
Рома, прижавшись к тени с другой стороны, проскользнул в лазарет. Приёмная была пуста — доктора не было, что облегчало задачу.
Он ворвался в палату к Грому. Тот был в полубессознательном состоянии, но, кажется, ждал. Рома быстрыми, резкими движениями стал отключать датчики, снимать капельницы. Он приподнял мужчину, начал натягивать на него одежду, которая лежала рядом, взвалил его на свое плечо — как когда-то читал в книжках по гражданской обороне.
Гром застонал, но не сопротивлялся. Он показался страшно лёгким, как будто внутри него была лишь воля, державшая его вместе. Это ощущение испарилось всего через пару секунд — на самом деле тяжесть была невероятной. Несмотря на это, Рома почти выбежал из лазарета.
Охранник, оставшийся на посту, увидел его и открыл было рот. Но Рома лишь крикнул ему.
— Доктор сказала — срочно в операционную, другой корпус! Держи дверь!
И пока тот стоял в ступоре, пытаясь осмыслить приказ не от начальства, а от обычного механика, Рома уже скрылся за поворотом.
Вот и дверь к техническому коридору. Хорошо, что лазарет был первой комнатой после выхода, а то пришлось бы выкручиваться.
Путь к лифту показался кошмаром. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Каждый скрип двери казался сигналом тревоги. Но Блок был дезориентирован ложной аварией, и их не остановили.
Лифт ждал. Дверь была открыта.
Внутри, прислонившись к стене, стоял Денис. Он уже понял, что эта тревога — их рук дело.
Рома замер. Сердце ушло в пятки. Петька, подбежавший следом, ахнул.
Денис смотрел на них. Его лицо в тусклом свете лампы было невозмутимым.
Он молча снял с плеча оружие Грома и протянул его Роме.
— Бери. У него, — он кивнул на Грома, — патронов не осталось. Я отсыпал пару сотен в подсумки. И штурмовую аптечку.
Он бросил на пол кабины зелёную пластмассовую коробку, где уже лежала разгрузка и некоторые вещи Грома.
— Денис я — начал Рома.
— Молчи, — отрезал тот. — Я ничего не видел. Я просто проверял коридор после тревоги. Вы сделали свой выбор. Я сделаю свой.
Он помолчал, потом добавил жёстко.
— Но если вернёшься с ним или с кем-то ещё двери для вас будут закрыты. Фёдорович будет вынужден поступить по правилам. Понял?
Рома кивнул, чувствуя ком благодарности в горле.
— Теперь слушай, — Денис шагнул вперёд и схватил Рому за плечо. — Ты поможешь ему выбраться. Поможешь — и всё. Потом сразу назад. Не играй в героя. Там, наверху, не место для таких, как мы. Это его мир. Твой — здесь.
— Я обещал, — хрипло сказал Рома.
Денис просто промолчал. Отступил назад и нажал кнопку на панели.
— Удачи. И прости старика. Он тоже просто старается всех сохранить.
Дверь лифта начала закрываться. Последнее, что увидел Рома, суровый профиль Дениса, растворяющийся в свете коридора.
Лифт рванул вверх.
В его скрежете и гуле слышался звук окончательного, бесповоротного выбора. Рома облокотился о стену, чувствуя, как тяжёлое, горячее дыхание Грома обжигает ему шею.
Он смотрел на автомат на своём плече. Чужой, холодный, смертоносный.
Рома только что предал свой дом, чтобы спасти чужого. И теперь вёз его туда, откуда тот бежал. В незнакомый мир — мир радиации и пустоты. Мир, о котором он мечтал всю жизнь.
Лифт остановился. Дверь открылась.
Перед ними была тёмная, пыльная комната верхнего яруса, за дверью которой — коридор, ведущий к гермозатвору, который они так спешно закрыли всего несколько часов назад. Откуда веяло холодом и тем самым незнакомым запахом свободы.
Путь наверх был открыт. Обратной дороги больше не было.
Глава 4. ЗА ГЕРМОЗАТВОРОМ
Петька помог донести бессознательного Грома до гермозатвора. Всю дорогу он молчал — пытался подобрать слова и не находил.
В горле стоял ком: от страха и странного, щемящего ощущения.
Это же не просто друг. За двадцать лет Рома стал ему братом. С того самого дня, когда его мама, Ольга, увидела маленького Ромку, одиноко стоящего в толпе испуганных людей.
Ольга пыталась найти его родителей среди тех, кто успел попасть в бункер, но так и не нашла. И, не раздумывая, взяла мальчика к себе. Растила, не обделяя любовью, как родного. Пока сама не ушла из-за болезни — когда Петьке было девятнадцать, а Роме семнадцать.
Хоть Петька и был старше, Рома всегда казался ему взрослее. Более вдумчивым и сдержанным.
А теперь он уходит в неизвестность с чужим человеком. В чужой мир.
Из раздумий Петьку выдернул голос Ромы.
— Ну что, Петь, готов?
Петя неуверенно кашлянул.
— А может, я всё-таки с тобой…
Он не успел договорить. Рома всё понял по его глазам и по тому, как тот сжимал кулаки. Он шагнул к другу и обнял его.
— Я вернусь, брат, слышишь? Обязательно вернусь.
В горле у Ромы встал горячий, тугой ком. Петя стиснул зубы так, что заболела челюсть. Но подбородок всё равно предательски задрожал. Он часто-часто заморгал, размазывая влагу по глазам.
— Давай, времени мало. Слушай и запоминай. Помнишь частоту, на которой мы общались, когда чинили воздухоочиститель?
Петя просто кивнул.
— Буду выходить на неё. Бери наши рабочие рации у Степановича, включай каждый день утром и вечером, в половине восьмого. Я найду рацию. У Грома, если что, попрошу — в подсумке у него была, я видел.
— Хорошо, Ром. Будь осторожнее, — сказал Петька.
А что ещё можно было услышать от задорного весельчака Петьки, который всегда ни при каких обстоятельствах не забывал шутить и подкалывать? Однако сейчас перед Ромой стоял совершенно другой человек. И Рома это видел.
— Обещаю, — тень улыбки мелькнула на его лице.
Рома взял противогаз, натянул резиновую маску на лицо, проверил герметичность и закрепил фильтр. Мир вокруг тут же приглушился, дыхание стало тяжёлым.
Пришедший в себя Гром закашлял. Рома подошёл, взвалил его руку себе на плечи и поднял.
— Пора, Петька. Открывай.
Гермозатвор с тяжёлым металлическим скрежетом отъехал в сторону.
Они вышли на бетонную площадку, всю в трещинах, из которых лезли упрямые заросли мха. За спиной раздался всё тот же скрежет. Дверь захлопнулась.
Первое, что ударило по чувствам Ромы, был даже не свет, а небо. Оно висело бурой пеленой, скрывавшей солнце.
И запах. Пыли, окисленного металла, сырости и чего-то кислого, растительного. Запах мира, который умер и теперь пытался возродиться заново.
— Куда дальше? — первым подал голос Рома.
— Выйдем с территории. Видишь джип слева? За ним в заборе дыра. Туда.
Тащить Грома стало легче — тот уже и сам помогал здоровой ногой. Рома то и дело вертел головой. Этот мир был новым, незнакомым, пугающе большим. Он вглядывался в окна дальних домов, в покосившиеся трубы заводов, в остовы машин.
— Стой, пацан. Присядем, — с явной болью в голосе произнёс Гром.
Рома аккуратно усадил его спиной к ржавому забору. Гром покопался в разгрузке, вытащил уже знакомый Роме шприц-тюбик и вколол себе в бедро. Спустя пару минут его лицо расслабилось.
— Ну что ж, пацан, глупость ты сделал, конечно. Но спасибо. Без тебя я бы уже остыл.
Он ткнул пальцем в автомат, всё ещё висевший за плечом у Ромы.
— Ты хоть умеешь им пользоваться? — Гром покосился на него вопросительно.
Рома почему-то смутился и виновато ответил:
— Нет.
— Сейчас покажу.
Рома передал оружие. В руках Грома автомат ожил — стал продолжением руки, лёгким, привычным, почти игрушечным.
— Автомат Калашникова семьдесят-четыре модернизированный…
Все эти «навороченные» слова которые говорил Гром пролетали мимо, но Рома ловил суть, запоминая движения его рук.
— А что такое «ласточкин хвост»? — перебил он, видя, что Гром вошёл в азарт.
— О-о-о… — Гром чуть наклонил голову с едва заметной ухмылкой. — Старое, доброе крепление. Надёжное, как мир. Сюда фиксируется, а туда — что душе угодно, но без извращений. Обычно крепят прицелы.
Он протянул автомат обратно.
— Да-а, — протянул Рома, закидывая оружие за спину.
— Слушай, а как тебя зовут парень? Пока не довелось спросить…
Гром залился хриплым кашлем, затем, улыбнувшись, протянул руку:
— Громыхалов Борис Игоревич. Отсюда и позывной. Просто Гром.
— Рома, — коротко представился парень, пожимая мозолистую ладонь.
— Ладно, Ромка, приятно. Но я уже к «пацану» привык, если не против.
— В принципе, нет, — Рома развёл руками, будто торгуясь на базаре.
— А противогазик-то сними. Небось, в окуляры плеваться устал.
Рома не успел ответить. Гром сам себе кивнул.
— Чего это я? Ты ж зелёный. Давно я таких не встречал. Не подумай плохого, у нас тут практически все уже знают, что противогазы формально — дань прошлому. Но есть нюансы. Растолкую всё. Но не здесь, долго находиться на открытом месте нельзя. Тем более тут. Убираться надо, пока светло.
— Снять? — неуверенно переспросил Рома, который и сам об этом думал.
— Да. Не бзди, пацан. Радиации тут нет. Разве я похож на светящийся фонарь? Я тут годами лазаю без этой штуки. Если всё же снимешь, зацепи его за карабин на прикладе — ещё пригодится. А как дойдём до схрона, я тебе всё расскажу.
Гром замер. Он видел, как трудно было парню решиться, и не торопил. Двадцать лет под землёй. И каждый день — страшилки о том, что сверху один глоток равен смерти.
Рома медленно поднял руку. Непослушные пальцы нащупали холодные застёжки. Он закрыл глаза.
Щелчок. Громкий, как выстрел в тишине. Первая застёжка расстегнулась. Потом вторая. Из-под маски вырвался наружу тёплый, спёртый воздух — тот самый, бедный кислородом, пропахший потом, пылью и пластиком. Он дёрнул головой назад, сдирая маску. Резина с неприятным чмоком отлипла от щёк и висков.
Рома открыл глаза. И вдохнул. Воздух ударил в лицо. Он был холодным. Не искусственным холодом вентиляции, а живым, колючим, влажным. И он был полон… запахов. Поначалу он просто ощутил их — слоями, текстурой. Сырая земля, камень, пропитанный временем — это было знакомо. Но потом…
Запахло металлом. Не ржавчиной, а чистым, острым, почти вкусным — будто кто-то неподалёку точил нож. Пахло мхом — не зеленью, а глухим, древесным, влажным запахом старого леса, которого он никогда не видел. Пахло чем-то горьковатым, как коренья, и чем-то неуловимо сладким, увядшим.
Он втягивал воздух носом — жадно, судорожно. Каждый вдох был открытием. Воздух здесь не был стерильным — он был густым, насыщенным. Он ласкал кожу, обтекал её, проникал в поры. У Ромы закружилась голова от обилия знакомых и незнакомых запахов.
Он почувствовал движение на ресницах, на ещё влажных от пота висках. Он вдохнул ртом и язык ощутил вкус. Тот самый металлический привкус, холодок, чистоту. Никакой сладковатой пыли рециркуляции. Никакого затхлого привкуса пластика.
— Ну что, нравится? — терпеливо спросил Гром. — Привыкай. Только не увлекайся, успеешь ещё надышаться.
Рома наслаждался. На миг в памяти всплыло что-то ускользающее — обрывок детства, за который он не мог зацепиться, однако голос Грома вернул его к реальности.
— Давай, двигаем.
Гром протянул руку, чтобы его подняли. Рома, уже привычнее, взял его под мышку. Автомат, висевший на плече, теперь казался иным, не просто железкой, а инструментом, чью душу ему приоткрыли.
Пройдя через дыру в заборе, они углубились в кладбище. Не обычное кладбище. Кладбище старого мира. Домов, машин, эпохи — всего того, что осталось от прошлого, проступающего сквозь два десятилетия запустения.
Гром всю дорогу ворчал, давая указания, где свернуть, где пролезть, где пригнуться. Рома почти не слушал. Его поражали не масштабы разрушения — другого он попросту не помнил, — а детали.
Блеск солнечного луча на осколке стекла, вмурованном в бок ржавой машины. Причудливый узор ржавчины на гигантском билборде, ещё хранящем следы улыбающегося лица с рекламы. Стая бесшумных птиц с неестественно длинными хвостами, кружившая над крышей многоэтажек.
Где-то в глубине улицы раздался протяжный, скрипучий вой, больше похожий на трение металла о стекло, чем на голос живого существа. Рома повернул голову назад. Гром, не оборачиваясь, просто махнул рукой — мол, не обращай внимания.
Позже, протискиваясь через гору обломков, Рома заметил на запылённом асфальте странный след. Три глубокие параллельные борозды, будто их оставили огромные когти. А между ними бурые пятна, похожие на высохшую кровь.
Это был не мёртвый мир. Он был иным. Жизнь, упрямая и извращённая, пробивалась здесь повсюду, окрашивая смерть в новые, непривычные цвета.
«Значит, вот так оно и выглядит снаружи… — промелькнула мысль. — Не просто серая пустошь из рассказов. Оно… живое».
Гром в очередной раз дёрнул его за рукав, вырвав из оцепенения. Они крались, прижимаясь к теням уцелевших стен, обходя зияющие провалы, откуда доносились странное капание и шелест.
Вскоре они дошли до места. Цель была в дальнем дворе, где когда-то, наверное, была детская площадка. Теперь это была впадина, заполненная обломками и упругим мхом цвета ржавчины.
Гром, показывая под окнами одного из домов на бетонную обвалившуюся балку, выдохнул:
— Видишь? Нам туда. Почти на месте.
Рома ничего особенного не разглядел.
— Обопри меня о стену. И убирай маскировку, я скажу, как.
Рома без лишних слов убрал металлический лист, заросший жёлтым мхом, аккуратно разобрал кучу камней под ним. Обнажилась ручка и неприметная дверца, ведущая вниз.
— Сначала спусти меня, — скомандовал Гром. — Потом втащи поверх лист обратно и закройся.
Спустившись на несколько ступеней в абсолютную темноту, они остановились. Гром достал из разгрузки старую бензиновую зажигалку. Большим пальцем откинул колпачок — раздался звонкий «чвяк». Резко чиркнул колесиком. Сухой треск, сноп искр, и с тихим хлопком родилось неровное пламя.
— Видишь леску? Аккуратно отодвинь тот кирпич в сторону. Без рывков.
Рома послушно опустился на колено, взял кирпич и, не поднимая, сдвинул его вдоль стены. Леска провисла.
— Путь открыт, — констатировал Гром. В его голосе снова проступила боль. Действие промедола заканчивалось.
— Видишь койку? Давай меня туда. И зажги на столе керосинку, — он протянул Роме горящую зажигалку.
Оставив Грома у кровати, Рома подошёл к грубому деревянному столу. Взял в руки лампу. Огонь быстро перекинулся с фитиля зажигалки на фитиль лампы.
Сначала это была лишь жёлтая точка в черноте. Но пламя разгоралось, и мир вокруг начинал проступать из небытия. Край стола, консервная банка, измождённое лицо Грома.
Свет был не безжалостным электрическим лучом. Здесь он был тёплым, мягким, милосердным. Он не выявлял убожество убежища, а скрашивал его.
И запах… Резкий, едкий запах керосина показался Роме запахом безопасности.
— Ловко, — с искренним удивлением хрипнул Гром. — Думал, с первого раза не справишься.
— Степан Степаныч, наш сен… учитель… У нас на складе были такие, он и показал. Мы с Петькой у него в подмастерьях были.
— Степан Степаныч… — Гром нахмурился. — Я в такие совпадения не верю. Но не Агафонов ли часом? С такими вот бровями? — он развел пальцы веером у своих висков.
— Да! Агафонов! — лицо Ромы озарила улыбка.
— Вот чёрт, живой ещё… Хороший мужик. Мастер от бога. Тебе повезло с учителем.
— Откуда ты его знаешь? — с удивлением спросил Рома.
— Он раньше в ИПРТ преподавал, — с трудом стягивая разгрузку и ложась, сказал Гром.
— ИПРТ? — с непониманием в голосе переспросил Рома.
— Институт… каких-то, уже не помню, ремонтных технологий, — пытаясь вспомнить давно забытую расшифровку, ответил Гром.
— А где…
Рома не успел задать новый вопрос.
— Слушай, я вздремну, — перебил Гром. — Ты осмотрись тут. За стеллажами ящики, в них еда, вода. Под столом «жарик» — керосинка для чая. В общем, разберёшься.
Гром закрыл глаза. Его дыхание сразу стало глубже и ровнее.
Рома наконец снял автомат, прислонил его к дужке кровати и осмотрелся.
Комнатка была небольшой, подвальной. Три железные койки с аккуратно свёрнутыми матрасами. Стол, табурет. И стеллажи, занимавшие добрую половину пространства.
На них — арсенал. Ящики с надписями: «гранаты», «патроны», пара висящих автоматов. И то, что он искал — еда. За целый день он успел изголодаться.
Он взял сухой паёк, отлил из канистры воды (предварительно понюхав её — хотя чем ещё она могла пахнуть?) и уселся за стол. Съел всё за пару минут, даже не подогревая. Последней растаяла во рту плитка горького армейского шоколада. Которая показалась ему пиршеством.
Усталость навалилась внезапно — тяжёлой, тёплой волной. Он развернул матрас на соседней койке. Старые пружины жалобно скрипнули под его весом.
Тело ныло. Перед глазами проплывали обрывки прожитого дня: лицо Петьки, оглушительный металлический скрежет гермозатвора, бурое, низкое небо, точь-в-точь как на той страшной картинке из какой-то книжки, взятой когда-то в библиотеке. Только теперь оно было живым, дышащим.
Огромные пустые «человейники» с чёрными глазницами окон, в которых, как ему почудилось на мгновение, мелькнул тусклый отсвет.