Вершино. Книга 1. Тот, кто вышел

Глава 5. УРОКИ ВЫЖИВАНИЯ

Рома проснулся от звуков, которых раньше не знал.

Не тихое гудение вентиляции, не привычный скрип кровати. С поверхности доносился скрежет — будто огромная металлическая глыба медленно ползла по бетону. Звук был тяжёлым, неприятным, словно скрип зубами во сне.

И запах. Горьковатый, глубокий, тёплый. Он витал в воздухе, смешиваясь с запахом керосиновой лампы. Чем-то напоминал кофе.

Рома вспомнил: в Блоке его выдавали небольшими порциями, но он никогда его не любил. Жидкость была тёмной, кислой и пахла горелой резиной. А этот запах был другим. Он был… живым.

Рома открыл глаза. Свет керосиновой лампы уже горел, отбрасывая на стены прыгающие тени.

На соседней койке, прислонившись к стене, сидел Гром. На коленях у него лежал разобранный пистолет. Не такой, как Рома видел у охраны, а что-то более массивное, с длинным стволом и странной, угловатой формой. «Стечкин». Картинка из книжки ожила.

Пальцы Грома — толстые, покрытые шрамами двигались быстро и уверенно. Протирали детали масляной тряпицей, собирали механизм обратно с лёгким, металлическим пощёлкиванием.

Его лицо было менее бледным, чем вчера, но боль всё ещё читалась в каждом движении. В том, как он щадил правый бок. В лёгкой судороге, пробегавшей по телу при наклоне.

— Проснулся, пацан? — Гром не поднял глаз, вгоняя последнюю деталь на место. — Спишь как убитый. Я уж думал, тебя и артналёт не разбудит.

Рома сел, потирая сонные глаза. Тело ныло непривычной болью от долгого пути и напряжения.

Он огляделся. Убежище при свете дня — вернее, при свете лампы, имитирующей день, — казалось ещё более простым и в то же время обжитым.

На столе стояла жестяная кружка. От неё и шёл тот самый волнующий запах.

— Это что? — хрипло спросил Рома, надеясь, что угадал с напитком.

— А, — Гром наконец поднял на него взгляд. В углу его глаза дрогнула едва заметная усмешка. — Эликсир жизни. Или яда — смотря для кого. Настоящий кофе. Не та бурда, что у вас в консервах хранится.

Он протянул руку, взял со стола ещё одну потрёпанную кружку, налил из жестяного котелка густую, чёрную жидкость. Пар струйкой поднялся в холодный воздух подвала.

— На, пробуй. Только осторожно — горячо.

Рома взял кружку. Тепло приятно обожгло ладони. Он осторожно поднёс её к лицу, вдохнул.

Запах ударил в нос — сложный, с дымными нотами, с какой-то дикой, растительной горечью и сладостью одновременно. Он сделал маленький глоток.

Вкус взорвался на языке. Не та кислятина, которую он помнил. Это было густо, терпко, почти вязко. Сначала — жгучая горечь, за ней — глубокий, почти шоколадный привкус. И послевкусие, согревающее изнутри. Он кашлянул от неожиданности, но сделал ещё глоток. И ещё.

— Нравится? — Гром наблюдал за ним с молчаливым интересом.

— Да… — выдохнул Рома, с удивлением глядя на кружку. — Совсем другое. Не то, что у нас.

— А ты думал! Это зерно, настоящее. Его ещё выращивают кое-где на гидропонике в старых тепличках, сушат, жарят. Без этого с утра вообще не человек. Привычка, чёрт возьми, из того мира. Одна из немногих, которую удалось сохранить.

Он отхлебнул из своей кружки, зажмурился от удовольствия.

— Ладно, с напитком познакомились. Давай завтракать. А в процессе — спрашивай. Вижу по глазам, что вопросов у тебя много.

Гром, к удивлению Ромы, уже самостоятельно, хоть и с нескрываемой болью похрамывая, ковыльнул к стеллажам, достал две банки тушёнки, пачку сухарей, ещё какую-то плотную, сероватую плитку.

Еда была простой, грубой, но после вчерашнего холодного сухпайка казалась пиршеством.

Первые минуты они ели молча. Рома чувствовал, как кофе бодрит, разгоняя остатки сна и оцепенения. Мысли прояснились, и вопросы, копившиеся с момента встречи с Громом, обрели чёткие формы.

Рома отложил ложку.

— Хорошо. С чего бы начать…

Его взгляд стал задумчивым.

— Почему нет радиации? В Блоке все учебники, все расчёты говорили, что дышать на поверхности опасно. А ты был без маски, без защиты и вчера сказал, чтобы я тоже снял.

Гром медленно прожевал кусок мяса, отпил кофе. Его взгляд стал сосредоточенным, похожим на преподавательский.

— Начну с главного, раз уж спросил. Радиация есть. Но не в привычном понимании. Когда мы впервые массово вылезли, лет десять назад, тоже боялись. Выходили в полной экипировке, с дозиметрами. И оказалось, что фон в большинстве мест упал почти до приемлемого. Человек мог дышать. Возникал вопрос — как?

Он сделал паузу, собирая мысли.

— Есть одна версия. Ещё до всего этого дерьма, перед самой войной, случилась эпидемия. Какой-то кровяной вирус. Людей косило как мух. И учёные — те самые гении, что потом мир и угробили, — в панике сделали вакцину. Вкололи всем подряд. И эта дрянь прижилась, мутировала вместе с нами.

Гром отхлебнул кофе.

— Как объяснил один бывший учёный, который с нами ходил, она изменила нас на клеточном уровне. Это сделало нас устойчивее к радиационному фону. Мы не светимся, но дозу, которая раньше убила бы за неделю, теперь носим в себе без риска.

— То есть… — Рома нахмурился, переваривая услышанное, — мы теперь такие? Все?

— Похоже на то, — Гром пожал плечами. — Или почти все. Кто ту вакцину получил. А кто не получил…

Он не договорил, но Рома понял.

— Но! — Гром резко ткнул в воздух пальцем. — Это не означает, что можно бегать по всем помойкам. Есть места, где радиация зашкаливает. Мы такие места «рыжиками» называем или просто «пустотой». Там воздух фонит так, что волосы вылезают. Если в таком месте засядешь надолго, никакая защита не поможет.

— А как их заметить? — Рома подался вперёд.

— Заметить «рыжик» невооружённым глазом задача та ещё, —усмехнулся Гром. — Если не знать точных примет и мест куда смотреть. Изменения в почве, странная растительность, отблески — будто солнце играет. Идеально таскать с собой дозиметр. Метров за пять от такого места он начнёт пищать, как сумасшедший. В таких местах обычно есть проходы, безопасные тропки, но мало кто о них знает.

Он отхлебнул кофе, посмотрел на Рому поверх кружки.

— Я тебе всё наглядно расскажу, а если подвернётся случай, то и покажу…

Гром протянул последнее предложение так, будто сам хотел этого самого случая.

Рома слушал, впитывая. Его мир — чёрно-белый, где «снаружи» означало «смерть» — трещал по швам, превращаясь в сложную и опасную карту.

— А твари? — спросил он. — Какие они? И следы те, в пыли…

— С тварями, пацан, всё сложно.

Гром откинулся на спину. Лицо его стало мрачным.

— Их тут на любой вкус. Есть падальщики — мелкие, юркие, трусливые. Стаями носятся, могут обглодать лежачего, но на людей редко лезут.

— А те, что на вас напали? — перебил Рома. — Те, от которых ты убегал?

— А вот это уже «быстрые», — Гром скривился. — Длинные руки, горб на спине, бегают, суки, почти бесшумно. Стаями охотятся. Самые частые мутанты.

Он помолчал.

— Ещё есть «вурдалаки». Ты зомби в кино видел? Вот примерно такие, только быстрее, злее и больше, эти встречаются редко.

Рома передёрнул плечами.

— Также есть «морды», — Гром махнул рукой. — Похожи на волков, только лица тупые, широкие, шерсть облезлая. Видимо, собаки мутировавшие, хрен их знает. Одиночка или пара для бывалых не страшны. А вот стая… Стая опасна. Они довольно смышлёные и хитрые.

Гром помолчал. Глаза его стали тяжёлыми.

— А самые страшные… Их мало кто видел и выжил после встречи. «Пришлые». Даже не спрашивай, почему именно так назвали — сам не знаю, но название прижилось. Болтают про них всякое.

Рома опустил голову вниз, прижимая к плечам и подался вперёд. Для него сейчас эти истории были интересней любой книги.

— Тёмные, издали похожие на человека, но эта похожесть — самая жуткая их черта, — продолжил Гром, понизив голос. — Бродят по одному, в квартирах, в подъездах домов, в больших заброшенных зданиях. Уж больно любят они тёмные места. Днём ты их не встретишь.

— А если увидишь? — спросил Рома.

— Если увидишь стоящую тень, похожую на человека, лучше сразу стреляй. Не кричи, не убегай — стреляй. Услышишь тяжёлые, шаркающие шаги — замри и молись. Убежать от пришлого, если он тебя заметил, — нереально.

Голос Грома резко переменился, стал обычным, будто бы переключили канал.

— Про следы… — он махнул рукой, — это «морда» была. Одиночка. Следы старые, обветренные.

Он помолчал, давая Роме переварить информацию, и снова потянулся к кружке.

— Но самые опасные твари в этих развалинах, пацан, — Гром посмотрел ему прямо в глаза, — это не всякие мутанты. Это люди. Их тут не меньше.

— Как… — Рома не успел задать вопрос.

— Отморозки, бандиты, грабители. Одиночек ловят, налёты на слабых устраивают. Прирежут при первой возможности. Есть и хорошие — в метро, например, почти на каждой станции целые поселения живут. Свои законы, своя власть. Есть такие же бункеры, как твой, — он показал пальцем в сторону Ромы. — Вершино был большим городом, бункеров наворотили много.

Рома хотел спросить про других людей, про метро, но Гром уже продолжил, голос его стал глуше.

— И есть… — он тяжко вздохнул, — «учёные». С остатками военных.

— Военных? — не удержался Рома. В его голосе прозвучала наивная надежда, которую он сам тут же поймал и заглушил.

— Не обольщайся, парень, — жёстко сказал Гром. — Они не спасители. Они палачи в военной форме. Вылезли из своего бункера относительно недавно. С техникой, с оружием. Все думали, что настал час освобождения. Ан нет — они людей начали отлавливать. Ставят опыты, колют всякую дрянь. Пытаются создать «новый вид» — человека, невосприимчивого к радиации. Чушь собачья.

Он махнул рукой, будто сам отгоняя только что сказанное.

— Из-за их экспериментов, кстати, некоторые мутанты и появились. Видал когда-нибудь почти человека, но с кожей как у ящерицы или с лишней парой рук? Это всё военные. Они далеко, на другом конце города, свою территорию отгородили. Но лезут иногда. В первый год их выхода кровь рекой лилась.

Рома сидел ошеломлённый. Его представление о «там, наверху» рушилось, заменяясь кошмарным, но живым полотном войны всех против всех.

— А вы? — спросил он, когда смог говорить. — Откуда ты?

— Мы — егеря, — Гром расправил плечи. — Коммуна такая. Командир наш, как и большая наша часть — из старых, ещё довоенных вояк. Мы первые массово на поверхность вышли. Не из такого бункера, как твой. Наш был меньше, рассчитан на пару-тройку лет. Вот и пришлось адаптироваться.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь стену.

— За годы весь город излазили. Схроны, как этот, понаставили. Нас знают, уважают и боятся. Но есть и те, кто на нас охотится, — знают, что у нас есть что взять. Раньше нас больше было… Сейчас от силы сорок человек на весь город.

— Сталкеры? — Рома вспомнил слово, которое Гром обронил вчера. — Кто они?

— «Сталкеры», — кивнул Гром. — В основном одиночки, но друг друга выручают. С ними у нас отношения хорошие, правильные мужики. Довольно много сталкеров из метро. Я старых почти всех знаю, а вот молодняк — нет. Да и на кой? Они редко протягивают больше недели. Кого мутанты схавают, кто к бандосам или воякам попадёт. Романтики хреновы, вот ведь не сидится им ровно в своих убежищах.

— А метро… — начал Рома.

— Метро… — Гром поморщился. — С метро мы не очень. Ну, я по крайней мере. Есть из егерей, кто тесно с ними сотрудничает. Там своя жизнь, свои правила. Тёмное дело. Я к ним не лезу, разве что к торгашам за кофе.

Гром разразился улыбкой и потянулся к кружке.

— А как ты оказался у нас? — Рома словил момент, пока Гром не ушёл в другую тему.

— Мы с нашей группой — Рысь, Вепрь и ещё пара хороших мужиков, были на задании. На обратном пути в засаду попали. Пока отбивались, стемнело, на выстрелы твари сбежались. В суматохе разделились. Мы втроём к промышленному району вышли, где твой бункер. Мы этот район «мёртвым» зовём — уж слишком много тварей там рыщет, мало кто в здравом уме туда суётся.

Он помолчал.

— Видимо, из-за этого вход в ваш бункер так и остался незамеченным. Скорее всего, живым выбрался только я. Но ребята мои бывалые, так что… Хочется верить в лучшее. А я чудом в ту щель заполз как в последнее убежище.

— Гром… — Рома помялся, но спросил. — Доктор в Блоке говорила, без помощи ты бы не выжил. Такие раны… Ты будто какой-то эликсир выпил. Тебе вон на глазах лучше становится. Как так?

Гром хрипло рассмеялся. Но в смехе слышалась горечь.

— Смешно, не поверишь. Это старая история. Два года назад, по пьяной глупости, в «рыжик» вляпался. «Ноль», так её ребята прозвали. Думал, всё, конец — разорвёт на молекулы. Очнулся через сутки, почти все волосы повылезали, но… целый. И с тех пор заметил — заживаю как собака.

Он потёр бок, где сквозь бинты угадывался уже почти затянувшийся, но страшный шрам.

— Не бессмертный, конечно. Пулю в лоб тоже приму как все. Но раны, которые обычного человека уложили бы за пару часов, у меня срастаются. Кости встают быстрее. Видать, та «пустота» что-то во мне переключила. Как говорят, в рубашке родился. Больше я таких историй не слышал.

Гром поморщился от воспоминания.

— Не всё, конечно, так гладко. Если не дать телу продохнуть после такого можно и скопытиться. Вот и сейчас… Без твоей помощи и без этого схрона я бы, пожалуй, дотянул только до ближайшей канавы.

Он прищурился, глядя на Рому.

— У вас так всегда? Гермозатвор открытым стоит?

— Замыкание было, — честно ответил Рома. — Мы как раз поднялись его чинить. И нашли тебя.

— Странное совпадение, — тихо произнёс Гром. Его взгляд стал отстранённым. — Или не совпадение. Судьба — штука ироничная.

Он встал, опираясь на стол. Лицо скривилось от боли.

— Слушай, пацан. До базы идти два дня хода в нормальном состоянии. В моём… Ну, с твоей помощью дня за три управимся. Если, конечно, не напоремся на кого. Ты пока услышанное переваривай, а я кое-что подготовлю.

Гром заковылял к стеллажам, начал рыться в ящиках. Рома сидел, пытаясь уложить в голове услышанное. Пустоты. Мутанты. Военные. Егеря. Метро.

Это был не мир, а дикий, жестокий котёл, где выживание было не рутиной, а искусством.

Минут через десять Гром вернулся и с глухим стуком вывалил на стол горку снаряжения.

— Время урока, — его голос стал жёстким, командирским. — Слушай внимательно. Твой старый мир закончился, когда ты решил уйти со мной. В моём мире ты — либо дичь, либо тот, кто давит эту дичь.

Рома едва заметно кивнул.

— Начнём с кожи. Твой комбез — мусор. Рвётся, цепляется, не греет. — Гром швырнул ему свёрток плотной ткани. — Штаны и куртка. Из прочного нейлона. Не пуленепробиваемые, но от ветра, воды и порезов спасут. Надевай.

Пока Рома, смущённо отворачиваясь, натягивал грубые, но удивительно удобные штаны, Гром взял тёмный, бесформенный на первый взгляд жилет.

— Это — броня. Твоя основная защита. Стальные плиты. Не жди от него чуда. Он не остановит пулю снайпера или выстрел в упор. Его задача — отразить пулю на излёте, поймать осколок или коготь. И не думай, что он делает тебя танком.

Он помог Роме надеть всю эту конструкцию, затягивая стропы.

— Главный секрет — посадка. Не должен болтаться, но так, чтобы не душил. Должен сидеть так, чтобы про него забыть, пока не понадобится.

Рома повертелся, поднял руки. Тяжесть была значительной, но распределённой.

— Нормально?

— Тяжело, но… можно привыкнуть.

— Вот и славно. К концу дня будешь его ненавидеть.

Он кивнул на бронежилет.

— Под это пояс с подсумками. Почти как моя разгрузка, но проще.

— Понял.

— Теперь про подсумки. Сюда — то, что нужно достать за секунду. Патроны, магазины, гранаты, рация, аптечка. Защёлкивай карабины здесь и здесь. Если будешь копаться как в сумке, уже мёртв. Запомни расположение на ощупь.

Наконец, Гром снял со стула потёртый армейский рюкзак цвета хаки.

— А это — твой тыл. Всё, без чего проживёшь десять минут, но не выживешь два дня. Еда, вода, боезапас. Чем он тяжелее, тем дольше продержишься. Но чем тяжелее, тем ты медленнее и шумнее. Нужен баланс. Усёк?

Рома кивнул.

— Теперь переходим к игрушкам. — В голосе Грома явно слышался азарт.

Он протянул Роме нож в прочных ножнах. Клинок, когда Рома его вытащил, был матовым, не отражал свет.

— Автомат — для шума. Нож — для тишины. Резать, ковырять, чистить, для быта в общем тоже пригодится. Зафиксируй его так, чтобы рука сама падала на рукоять. Так сказать, последний аргумент на жизнь.

Он положил на стол гранату.

— РГД-5. Наступательная граната. Запомни: выдернул чеку, не отпускай скобу, пока не бросил. Кинул, сразу в укрытие. Они любят осколками швыряться.

Рома посмотрел на гранату с опаской.

— Насчёт оружия… — Гром помедлил. — Будешь ходить с моим. Для меня он пока тяжеловат будет. Только смотри, обращайся бережно.

Он отступил на шаг, окинул Рому оценивающим взглядом. Парень стоял, выпрямившись под новым грузом, в чужой, но уже своей одежде.

В его глазах была не детская игра, а сосредоточенная серьёзность человека, примеряющего доспехи реальности.

— Ну как? Давит? — спросил Гром без насмешки, с деловым интересом.

— Давит, — честно ответил Рома. — Но… как будто держит.

— Вот именно, — кивнул Гром. В его взгляде мелькнуло одобрение. — Он и должен держать. И твои внутренности, и твой дух. Пока не придёт время его снять. А это время наступит не скоро.

Сейчас будем укладывать твой «тыл». Каждую банку, каждый патрон положишь сам. Иногда от этого зависит, увидишь ли ты завтра.

Рома сделал несколько шагов. Мир зазвучал по-новому: мягкий скрип одежды, глухой стук пластины о край стола, лёгкое бренчание карабинов. Это была музыка его нового бытия — грубая, тяжёлая, но честная.

— Теперь последнее на сегодня. Выдвигаемся на рассвете. Путь неблизкий и небезопасный. Будешь делать всё, что я скажу, без лишних вопросов. Сказал «стоять» — стой. Сказал «лечь» — ложись. Всё понял?

Рома кивнул. Он посмотрел на Грома, на его усталое, но твёрдое лицо.

— Я готов, — сказал он.

В его голосе впервые прозвучала не юношеская неуверенность, а спокойная, взрослая решимость.

Гром усмехнулся, одобрительно кивнул.

— Вот и славно. Теперь давай, помогай упаковывать остальное. Завтра рано вставать. А ночью… — он прислушался к приглушённому скрежету сверху, — ночью тут бывает шумно. Привыкай.

Рома, следуя указаниям, укладывал в рюкзак патроны, банки с тушёнкой, свёртки с сухарями, флягу. Каждый предмет обретал вес и значение. Это были не просто вещи. Это были глотки жизни, шансы на ещё один день.

Рома затянул последний ремень на рюкзаке. Гром, наблюдавший за ним со стороны, одобрительно кивнул и снова откинулся на койку, давая отдых больной ноге.

И тут Рома вздрогнул. Среди вороха новых мыслей одна вдруг вспыхнула с болезненной ясностью, обожгла изнутри чувством вины.

— Гром… — Рома резко обернулся. — Я совсем забыл. Мне нужно с Петькой связаться! Мы договаривались. Утром и вечером, на определённой частоте.

Гром медленно приподнялся. На лице не отразилось ни удивления, ни насмешки.

— Думаешь, сигнал пройдёт?

— Я… не знаю. — Рома уже рылся взглядом по сторонам. — Но попробовать надо. У тебя ведь рация есть?

— Есть, — Гром потянулся к своей разгрузке, висевшей на спинке стула, и вытащил потёртую армейскую рацию с короткой антенной, кое-где обмотанной синей изолентой. — На, держи. Только… не жди чуда.

Рома взял рацию, чувствуя её непривычную тяжесть в руках. В груди затеплилась надежда.

Рома посмотрел на часы на стене. До условленного срока оставалось ещё минут двадцать. Он кивнул, сжал рацию в руках и сел за стол, уставившись на циферблат невидящим взглядом. Гром больше ничего не сказал, лишь отвернулся к стене, давая парню время побыть одному.

Стрелка ползла мучительно медленно. Рома мысленно перебирал частоты, которые они с Петькой когда-то использовали, репетировал слова. Сердце колотилось где-то в горле.

Ровно в 19:30 он включил рацию, до упора выкрутил ручку громкости и, стараясь, чтобы голос не дрожал, нажал тангенту.

— Петька, приём. Это Рома. Как слышно? Приём.

В ответ — лишь сухое, равнодушное шипение. Оно заполнило собой всё: маленький схрон, голову Ромы, саму тишину вокруг.

Он подождал минуту, потом ещё одну, вглядываясь в динамик, будто надеясь увидеть сквозь него лицо друга.

— Петь, ну ответь… — прошептал он в микрофон, уже не надеясь. — Я здесь. Я живой…

Тишина. Ничего, кроме всё того же шипения — голоса пустоты, которая теперь пролегла между ним и домом.

Рома, сжав зубы, начал медленно крутить колёсико настройки, сдвигая частоту на пару делений вверх, потом вниз. Снова нажимал тангенту, снова вызывал. И снова — лишь шипение, равнодушное и бесконечное.

Спустя полчаса бесплодных попыток он наконец выключил рацию и положил её на стол. Руки безвольно упали на колени. В груди разрасталась холодная, липкая пустота.

— Не пробило? — тихо спросил Гром. Он не спал, просто ждал.

— Нет, — голос Ромы прозвучал хрипло. — Тишина.

— Я же говорил, — без тени осуждения, просто признавая факт, отозвался Гром. — Не кисни, пацан. Если судьба, свидитесь ещё. А пока у тебя задача поважнее будет. Давай, ложись. Завтра рано выступаем.

Рома молча кивнул.

Чувство потери, острое и беспощадное, накрыло его с новой силой. Его дом, Петька, Фёдорович — всё это стало вдруг невероятно далёким, почти нереальным. Тонкая ниточка, на которую он так надеялся, оборвалась, даже не успев натянуться.

Он посмотрел на автомат, прислонённый к койке, на бронежилет, на набитый рюкзак. Медленно поднялся, подошёл к своей койке и, не раздеваясь, лёг поверх матраса.

Снаружи, в мире, который он теперь должен был назвать своим, скрежет потихоньку стих. Его сменил другой звук — отдалённый, протяжный вой, в котором смешались тоска, голод и бесконечная, первобытная злоба.

Ночь на поверхности только начиналась.

Глава 6. НОВЫЙ МИР

Утро на поверхности наступило резко, не было привычного гула систем жизнеобеспечения, загорающихся ламп, запаха овсянки из столовой. Была тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, ровным дыханием Грома и редким, глухим скрежетом где-то наверху — будто ветер гонял по крышам куски жести.

Рома открыл глаза первым. Лампа уже догорела, фитиль оставил на стекле чёрный язычок сажи. Он полежал ещё минутку, прислушиваясь к телу: спина ныла от непривычной жёсткости матраса, плечи гудели.

Но внутри Рома чувствовал странную ясность, как перед контрольной у Степановича. Только на кону была не оценка, а всё.

Он поднялся, зажёг новую лампу. Мягкий, дрожащий свет выхватил из мрака Грома. Тот спал, сдвинув брови, будто даже во сне решал сложную задачу. Лицо было менее землистым, чем вчера, но глубокие тени под глазами выдавали всю глубину истощения.

Рома не стал его будить. Подошёл к стеллажам, начал бесшумно проверять собранный накануне рюкзак — каждый предмет по списку, мысленно проговорённому вслед за Громом.

Патроны в магазинах, магазины в подсумках. Граната — чекой наружу, чтобы не зацепить.

Всё на своих местах. Порядок был не просто привычкой — он был залогом жизни.

Запах кофе разбудил Грома быстрее любого будильника. Он, кряхтя, приподнялся, потянулся и замер. Лицо скривилось от резкой боли в боку.

— Живой ещё, — хрипло констатировал он, глядя на Рому, возившегося с жестяным котелком на «жарике». — И даже кофе варишь. Совсем своим становишься, пацан.

— Учусь, — коротко бросил Рома, разливая густую чёрную жидкость по кружкам.

Завтрак был делом неспешным, почти ритуальным: консервированная тушёнка, разогретая прямо в банке, твёрдые сухари, которые приходилось размачивать в кофе.

Они ели молча. Но тишина была не тягостной, а сосредоточенной. Гром время от времени бросал оценивающие взгляды на разложенное на столе снаряжение, кивая про себя.

— Ладно, — наконец отставил он пустую кружку. — Собираемся. Но перед этим надо заняться пополнением запасов.

Он поднялся и, прихрамывая, подошёл к дальнему стеллажу, выдвинул неглубокий ящик. Внутри лежали аккуратные, туго перетянутые бумажные пачки — патроны. И несколько банок тушёнки с полустёртыми этикетками.

— Зачем столько? У тебя же в разгрузке уже есть, да и у меня вроде достаточно, — не понял Рома.

— Тут, наверху, старые бумажки — мусор. В ходу то, что реально нужно: еда, патроны, лекарства. Это новая валюта нового мира. За банку тушёнки у торгаша можно и кофе выменять, и свечи, и информацию. За пару патронов — ночёвку в относительно безопасном месте. За сотню — жизнь спасут. Или, наоборот, отнимут.