Вершино. Книга 1. Тот, кто вышел
Рома подошёл к столу. Под стеклом с картой он увидел приколотую кнопкой фотографию.
Трое мужчин в камуфляже, запылённые, но улыбающиеся. Он узнал Грома, на фотографии он был моложе, без шрама через бровь. Слева красовался богатырь с темной бородой и смеющимися глазами. Справа — худой, с жилистым лицом и пронзительным взглядом.
Они стояли на фоне развалин, закинув руки на плечи друг другу.
На обороте, твёрдым почерком Грома, было выведено: «На память. До Оазиса рукой подать. Г., В., Р.»
«Гром, Вепрь, Рысь» — догадался Рома. Затем осторожно положил фотографию обратно. Его пальцы потянулись к потрёпанному блокноту. Журнал наблюдений.
Страницы были исписаны тем же твёрдым почерком. Сухие, лаконичные записи:
«15.08. Стая „морд“ (5-6 особей) мигрирует на юг от промзоны. Проход через двор „Серой пятиэтажки“ чист.»
«18.08. „Рыжик“ у старой подстанции. Радиус увеличился на 10 метров. Обходить по меткам 7-Б.»
«21.08. Встреча со сталкером „Фантомом“. Обмен: патроны на информацию по туннелям метро. Доверять можно.»
И последняя запись — без даты:
«Координаты подтверждены. Готовы к выдвижению. Через пару дней домой.»
Рома закрыл блокнот и сглотнул.
В этом маленьком помещении до сих пор чувствовалось присутствие Грома — благодаря исписанной им карте и старой, но живой фотографии. Здесь Гром был по-прежнему жив — планирующий, наблюдающий, ведущий свою тихую войну.
Здесь же к Роме и пришло полное осознание того, что теперь он стал полноправным преемником, принявшим опасную эстафету. И груз этой эстафеты лёг на его плечи с невыносимой тяжестью.
Вечерние ритуалы он выполнил автоматически. Осмотрел вход, вернул растяжку на место. Съел холодную тушёнку прямо из банки. Почистил автомат, разобрав его так, как показывал Гром: магазин, затворная рама, газовый поршень. Прошёлся по каждой детали промасленной тряпицей. Процесс этот, к удивлению, подействовал на него успокаивающе.
Затем Рома переписал нужные фрагменты карты, сверил маршрут до станции «Парковая». Шёпотом, как мантру, повторил координаты Оазиса: «Пятьдесят семь градусов… ноль четыре минуты… северной широты…»
Закончив со всеми приготовлениями, он достал из потайного кармана рюкзака своё единственное сокровище, которое успел прихватить с собой, когда покидал свой дом, — потрёпанную заламинированную страницу из «Волшебника Изумрудного города». Элли и Тотошка на жёлтой дороге, а вдали виднеется сияющий сказочный город.
Он положил её на стол рядом с фотографией трёх егерей.
Две иллюзии. Два града. Один — из детской сказки, обещающей чудо. Другой — из суровой легенды, обещающей лишь шанс.
Ключ и замок. И он, Рома, был теперь и путником, и курьером, несущим этот самый ключ.
Укладывая вещи, парень нащупал что-то твёрдое в боковом кармане и торопливо достал согнутый потёртый листок, который точно не клал туда сам.
Сердце ёкнуло. Он развернул листок.
Знакомый твёрдый почерк ударил в глаза. Гром.
Всё внутри Ромы замерло, а потом рванулось вперёд — надежда, страх, жгучее любопытство. Руки затряслись. Он сел на койку, прижал листок к колену в попытке словить свет лампы и начал читать.
«Ну что ж, пацан. Если ты это читаешь, скорее всего, меня уже нет. Я долго откладывал, не хотел на тебя взваливать эту ношу, но видимо… не справился. Надеюсь, я успел тебе всё объяснить. Хотя бы азы. Ты хороший парень, Рома. Благодарен, что не оставил меня и помог протянуть ещё немного. Честное слово.
То, что я тебе рассказал об этом мире — только верхушка айсберга. Остальное тебе предстоит узнать самому на своей шкуре.
Самое главное — это координаты. Ты должен их донести до Командира. Только ему. И больше никому! Слышишь? Даже другим егерям. Если же встретишь нашего брата, что вполне возможно — объясни всё. Скажи, что выполняешь моё поручение. Но без подробностей. Они помогут.
Если встретишь сталкеров — большинство бывалые, в беде не бросят. Но… не доверяй никому, кроме Командира.
Я верю, ты дойдёшь. Теперь ты догадался, почему я приказал взять побольше патронов и еды. Но я хочу быть уверенным, что ты всё же дошёл до схрона. И додумался про растяжку. Будь осторожен. Таких сюрпризов понатыкано много где. Всегда будь бдительным!
По поводу карты — всегда держи её близко, а лучше всё копируй в голову. Но если тебя прижмут — рви, жги, уничтожай. Чужим её видеть нельзя.
Береги себя. Гром.»
Слова плыли перед глазами, хоть Рома и перечитывал их снова и снова.
И тогда его накрыло. Не сжатым комком в горле, а ясным, холодным осознанием.
Гром знал. Он знал с самого начала. Шёл, зная, что, скорее всего, не дойдёт. Но шёл до последнего вздоха, до последнего патрона, чтобы оттянуть время, отвести угрозу. Дать ему, Роме, эти лишние метры, минуты.
Он был уже обречён, но вёл себя как живой. Это был не провал, а спланированный отход. И он, Рома, стал главным резервом.
Волнение переплавилось в твёрдую решимость.
Он представил грубые пальцы, выводившие эти буквы при свете такой же лампы. Последние слова, последняя надежда.
Парень погасил лампу. В ту же секунду его накрыла густая тьма. В ней он лёг на чужую койку.
Тишина здесь была особенной. Не мёртвой тишиной улиц, где каждый шорох казался угрозой; не гулом Блока — это была тишина ожидания, тишина крепости.
Рома закрыл глаза. И увидел не темноту, а лицо Грома, кричавшее ему вслед: «БЕГИ!»
Где-то там, в чёрной яме полуразрушенного маркета, лежало то, что осталось от Грома. Роме подумалось, что город уже начал свою работу над трупом. Что с ним станет дальше? Дождь смоет кровь. Падальщики обглодают остатки плоти. Кости побелеют и рассыплются в прах.
Останется только память. Твёрдый хриплый голос, ухмылка в уголке рта, тяжёлая рука на плече. И набор цифр, географическая точка, призрак обитающий в задворках сознания Ромы.
Рома открыл глаза и посмотрел в невидимый потолок.
Он не молился, не думал о Боге. Он думал о долге — о нечеловеческой тяжести, которая легла на его плечи. Она давила, не давая вздохнуть, но в то же время и не давая развалиться.
Снаружи, сквозь толщу земли и бетона, донёсся знакомый далёкий, протяжный вой. Не «морды». Что-то другое, более тоскливое и одинокое.
Рома повернулся на бок. Дыхание выравнивалось, становилось глубоким и медленным. Тело, измученное адреналином, болью и переходом, сдавалось, погружаясь в сон.
И в этот миг, на самой грани, он понял самое страшное: он уже не боялся заснуть, он боялся проснуться.
Рома знал, что утром ему снова придётся надеть этот бронежилет, сплетённый из стали и чужих надежд. Взять автомат. Закинуть на плечи рюкзак, набитый патронами и едой.
И идти, просто идти, пока несут ноги. Пока не сотрутся цифры в голове. Пока не кончатся патроны.
Или пока этот мир наконец не решит, что на сегодня с него достаточно.
Глава 8. ТЕНЬ НА ПОРОГЕ
Рома бежал по бесконечной бетонной плите, уходящей в никуда. Вокруг не было стен — только серая плоскость, сливающаяся с чёрным небом.
Он знал: сзади кто-то есть. Не видел, не слышал — просто чувствовал спиной, тем местом между лопаток, которое всегда холодеет в такие моменты.
Он услышал шаркающие шаги. Они не приближались, но и не отдалялись. Звук шёл отовсюду: из-под земли, с неба, из его собственной груди.
Рома бежал, вдавливая подошвы в бетон, но ноги увязали, воздух становился густым, как кисель.
Он не сбавлял темп. Резким, отчаянным движением вскинул автомат и нажал на курок. Оглушительная очередь прорезала тишину. Красные вспышки выхватили из мрака куски реальности: край стены, трещину в бетоне, чью-то неестественно застывшую в отдалении тень.
В ответ он услышал не визг, а тихое, довольное шипение. Будто его выстрелы не причинили боли, а лишь раззадорили. Будто Тот, Кто Шёл Сзади, наконец нашёл то, что искал, и теперь смаковал добычу.
Рома свернул за угол. Пробежав ещё полсотни метров, он споткнулся и упал.
Удар. Пыль во рту. Бетон — холодный, шершавый, пахнущий временем и запустением. Он зарылся лицом в эту пыль, пытаясь спрятаться, стать маленьким, невидимым.
Когда Рома поднял голову, Оно уже стояло в конце улицы, примерно в сорока метрах. Там, где дорогу перекрывала груда обрушившихся плит.
Существо было невероятно худым, лишённым чётких очертаний. Казалось, его тело было соткано из самой ночи, вывернутой наизнанку. Оно не имело лица, лишь тёмную впадину там, где должны быть глаза, и две красные точки — не горящие, а мерцающие, как угли под слоем пепла.
Ниже — разрез, напоминающий рот. Оттуда сочился тот самый хриплый, довольный звук.
Оно не двигалось. Просто стояло и смотрело. Всей своей чудовищной сутью — прямо в него.
Рома попытался вскинуть автомат. Палец нащупал курок. Щелчок. Пусто.
Он нажал снова — тот же сухой, беспощадный звук. Магазин был пуст.
— Нет, нет, нет… — зашептал Рома, судорожно шаря по разгрузке.
Пальцы — непослушные, чужие — скользили по подсумкам. Они не могли зацепить застёжку, не могли сдвинуть защёлку. Не слушались.
Он видел, как Тень сделала шаг. Медленный, почти церемониальный. Будто ей никуда не нужно спешить, будто он уже был её.
Воздух вокруг похолодел. Запах гнили — сладковатый, тошнотворный — заполнил лёгкие. Казалось, он шёл не снаружи, а изнутри.
Тварь сделала ещё шаг. Тридцать метров.
Её рука — или то, что ею казалось — медленно поднялась. Указывала.
Хрип перешёл в беззвучное шипение, от которого кровь в жилах превратилась в лёд.
И Рома…
Он дёрнулся так резко, что чуть не слетел с койки.
Всё тело было мокрым и липким. Матрас под ним насквозь пропитался потом. Сердце колотилось в попытке вырваться наружу.
Рука заметалась по столу в кромешной тьме. Нащупала фонарь. Судорожное движение — и палец вдавил кнопку.
Яркий луч ударил в глаза, ослепив Рому. Он зажмурился, потом слегка приоткрыл веки, привыкая к свету.
Сперва луч фонаря осветил аккуратно заправленную койку, затем —стеллажи с ровными рядами припасов и наконец стол. На столе — карта под стеклом, фотография трёх улыбающихся мужчин в камуфляже. Тот же самый схрон — убежище Грома.
Он здесь. Живой. Один.
Рома выдохнул. Воздух вышел со стоном, которого он не узнал: чужим, надрывным, старческим. Тело всё ещё дрожало. Мышцы сводило судорогой, будто он и вправду бежал по этим бесконечныи бетонным плитам.
Это был сон. Всего лишь сон, но настолько реальный, что в ноздрях до сих пор стоял тот самый запах. Сладковатая гниль. Дыхание Той, Которая Ждала В Конце Улицы.
Он провёл ладонью по лицу. Жёсткая, колючая щетина царапнула кожу. За пару дней он оброс так, как в Блоке обрастал за месяц.
«Услышишь шаги — замри и молись».
Голос Грома звучал в голове так отчётливо, будто тот сидел на соседней койке. Но Рома не обернулся — он знал, что никого там не увидит.
Пустота. Аккуратно заправленный матрас. Нет тяжёлого, ровного дыхания. Нет ворчания во сне. Нет этой странной, обманчивой безопасности, когда рядом находится тот, кто знает, что делать.
Он сжал веки. До боли. До белых пятен под закрытыми веками. Как же ему сейчас хотелось услышать: «Не бзди, пацан».
Ведь ему было страшно — он боялся так, как не боялся даже в тот момент, когда мутанты перли на них со всех сторон. Потому что тогда рядом был Гром. А теперь… его нет.
Рома открыл глаза. Посмотрел на дешёвые армейские часы, которые успел найти на стеллажах.
04:17.
До рассвета ещё далеко. Уснуть снова он все равно бы не смог— адреналин всё ещё звенел в крови, а образ той твари, пусть и размытый, висел в сознании тяжёлым предупреждением.
Он отодвинул фонарь, дрожащие руки, ещё не верящие в сон, потянулись к керосиновой лампе. Рома чиркнул спичкой.
Пламя родилось, качнулось, устояло. Мягкий, живой свет разлился по комнате, отгоняя кошмар в углы. Стало легче дышать.
Он сидел на краю кровати, пытаясь вспомнить лицо твари. Не получалось. Оставалось только ощущение: леденящая пустота, всепоглощающий ужас перед ничем, обретшим волю.
Керосин пах уютно, по-домашнему. Рома смотрел, как пляшет фитилёк, и постепенно дыхание его выравнивалось. Порядок вокруг — чистый пол, ровные ряды на стеллажах, заточенный карандаш на столе — действовал успокаивающе.
Всё-таки Гром был солдатом. Солдаты не оставляют после себя хаос.
Он встал. Ноги всё ещё мелко дрожали, но он заставил их идти.
Подошёл к примитивной, но аккуратно собранной умывалке в углу — жестяной таз, канистра с водой, кусок серого мыла. Плеснул в лицо ледяной водой. Потом ещё раз, и ещё.
Резкий холод ударил по коже, стянул поры, прояснил сознание. Он умывался тщательно, с остервенением, будто пытался смыть не только пот, но и липкий ужас сна. Провёл мокрыми ладонями по затылку, по шее.
Голод напомнил о себе тупым, ноющим сосанием под ложечкой. Он подошёл к стеллажам. Консервы, сухари, пайки…
И тут его взгляд упал на небольшую жестяную банку.
Кофе.
На приклеенной вручную этикетке — твёрдый, размашистый почерк: «Кофе. Беречь от сырости».
Рома невольно улыбнулся. Гром бы одобрил. Он вообще многое одобрил бы в этом утре: порядок, ранний подъём, правильные приоритеты.
Парень развёл огонь в самодельной керосинке, сделанной на совесть. Поставил котелок. Пока вода закипала, открыл банку тушёнки, разогрел её прямо в жестяной таре над пламенем. Достал сухари. Разложил всё на столе.
Процесс был простым, почти успевшим стать ритуальным. Степанович учил: «Ремонт начинается с осмотра, а осмотр — с порядка на столе. Не можешь организовать инструмент — не починишь механизм». Гром добавил к этому другое: «Не можешь организовать еду — не выживешь».
Рома налил кофе в две кружки. Густая чёрная жидкость пахла дымом, горечью и обещанием бодрости.
Одну кружку он поставил перед собой. Вторую — на противоположный край стола.
Туда, где сейчас сидел бы Гром.
Это было глупо. Он не верил в призраков, в духов, в посмертные голоса. Двадцать лет в Блоке отучили от мистики: там всё объяснялось физикой, химией, механикой. Смерть была концом, как выключенный прибор.
Но сейчас — это был жест. Знак уважения и прощания. Тихий тост за того, кто на пару дней стал ему отцом, учителем и, как ему казалось, другом.
— За тебя, — тихо сказал Рома в тишину подвала. — И за твой Оазис.
Голос прозвучал хрипло. Он отхлебнул кофе.
Ел он сосредоточенно, без спешки. Жирная, солёная тушёнка. Твёрдые сухари, которые приходилось размачивать. Простая, грубая пища.
За завтраком он смотрел на фотографию под стеклом. Трое улыбающихся егерей. Когда-то и они верили, и так же цеплялись за жизнь.
Рома доел, убрал посуду. Медленно, методично собрал рюкзак.
Пересчитал патроны в магазинах — два полных, один неполный. Взял ещё две гранаты, которые аккуратно уложил в подсумки, чекой наружу, как учил Гром.
Взгляд остановился на стеллаже с оружием. Автомат был мощным, но тяжёлым — не самый лучший выбор для стрельбы на ходу или в тесноте. Нужно было что-то компактнее.
Он порылся в ящике и нашёл пистолет. Автоматический пистолет Стечкина. Брат-близнец того, из которого Гром отстреливался перед смертью.
Рома взял его в руки. Вес показался ему приятным, сбалансированным. Нашёл два снаряжённых рожка и кобуру.
И снова взглянул на карту. Маршрут до станции «Парковая» он проложил ещё вчера. Полдня хода в нормальном темпе. Но он понимал, что нормального темпа не будет. Будут обходы «пустот», будут твари, будет собственная осторожность, граничащая с паранойей.
Часы показывали без четверти семь.
Перед выходом Рома ещё раз обернулся. Взгляд упал на фотографию. Три человека. Три судьбы. Одна мечта.
Он не был религиозен. Никто в Блоке не был религиозен — Бог не спас его родителей, не остановил то, что случилось, не вернул людям веру в себя. Но сейчас, глядя на улыбающиеся лица, Рома позволил себе нечто, похожее на молитву.
«Я дойду. Я донесу. Я не подведу».
Он погасил лампу.
Тьма обняла его, но теперь это была не тьма кошмара. Это была рабочая, деловая тьма утра, когда нужно двигаться.
Люк отъехал в сторону.
Утро на поверхности встретило его колючим ветром. Дождь кончился, оставив после себя сырость, висящую в воздухе мелкой взвесью. Ржавые поверхности блестели, отражая низкое свинцовое небо. Где-то вдалеке, над руинами, кружила птица с неестественно длинными крыльями.
Рома сделал глубокий вдох. Воздух пах влажной землёй, металлом, той дикой, неубиваемой зеленью, которая пробивалась сквозь бетон. И ещё — свободой.
Страх ночного кошмара отступил. Осталась холодная, бодрящая собранность.
Он двинулся в путь.
Первые несколько часов прошли в режиме «фон». Рома просто шёл, внимательно осматривая пространство, как учил Гром.
Он миновал лабиринт покосившихся зданий, пролез через дыру в заборе, пересёк кладбище ржавых автомобилей. Падальщики попадались часто, но держались на расстоянии. Шныряли в мусоре, щёлкали зубами, не обращая на него внимания.
«Хороший знак, — подумал Рома. — Значит, крупных хищников рядом нет».
Рома вышел к широкому проспекту. Здесь когда-то кипела жизнь — машины, люди, все куда-то спешили, куда-то шли. Теперь от той жизни остались лишь остовы автомобилей, покосившиеся столбы, да выбитые витрины.
Рома решил подняться на крышу уцелевшего здания в углу — бывшего офисного центра. Обзор сверху мог сэкономить часы блуждания.
Подъём по тёмной лестнице был напряжённым. Каждый этаж сопровождала проверка на прочность. Тишина. Пыль. Запах пустоты. К облегчению, здание оказалось пустым, лишь ветер гулял по коридорам, да с потолка сыпалась труха.
Он вышел на последний этаж с обрушенным парапетом. Отсюда открывался вид на многие километры.
Море руин под низким небом. Серое, бескрайнее, уходящее за горизонт. Острые шпили разрушенных высоток — как сломанные зубы.
Где-то вдалеке, у промзоны, поднимался тонкий столб дыма — то ли громадный костёр, то ли тлеющий пожар.
Рома достал карту, сверился с местностью. До «Парковой» — ещё часа три-четыре, если без задержек. Он уже собирался спускаться, как вдруг ветер донёс обрывки звуков.
Не вой и не скрежет. Голоса.
Рома замер, прислушиваясь.
— …я тебе говорю, этот район наш!..
— Да ладно, проехали. Ты лучше на малого глянь, чего там у него…
Грубые, ломаные, с матерком через слово. Не разговор, скорее перекрикивание.
Рома бесшумно спустился на первый этаж, прижимаясь к стене. Выглянул из-за угла.
Сердце пропустило удар.
Впереди, на площадке перед полуразрушенным магазином, показались трое.
Двое были явными хозяевами положения. Крепкие, одетые в лоскутное подобие камуфляжа, с наварками из кожи. На одном — разболтанная ушанка с оторванными ушами. На другом — бандана, закрывающая пол-лица. Автоматы. Не новые, обвешанные «колхозом», но рабочие.
Третий лежал на земле у их ног. Совсем молодой парень — на первый взгляд чуть старше самого Ромы. Одет в простой поношенный камуфляжный костюм, рюкзак валялся поодаль, вывернутый. Лицо бледное, испуганное. И… рыжие вихры, выбивающиеся из-под капюшона. Почти как у Петьки.
— Мужики, ну вы чего? — голос лежащего дрожал, но в нём всё ещё теплилась отчаянная бравада. — Я же всё отдал! Патроны, еду… У меня ничего больше нет!
— Молчи, щенок! — тот, что в ушанке, пнул его. Не сильно, но унизительно, носком сапога в бок.
— Ты не просто забрёл. Ты в наш район сунулся. А у нас, малой, правила простые: или платишь за проход, или… становишься платой.
— Да я вам и так всё отдал! — парень попытался приподняться, опершись на локоть.
Бандит в бандане присел на корточки, ткнул ему стволом в грудь.
— Видишь ли, у нас план по сдаче живого товара не выполнен. А вояки, слышь, щедро платят за здоровых пацанов. Так что не обижайся — в обменный фонд на опыты пойдёшь. Будешь науке служить.
Он хрипло рассмеялся.
— Вы что, сдурели?! — в голосе рыжего прозвучал чистый ужас. — Да меня там заживо…
— А нас не колышет, — перебил тощий, снова тыкая стволом ему в грудь. — Ты на наш район зашёл? Зашёл! Закон таков: всё, что на территории, наше. И ты теперь тоже наш.
— Пожалуйста… — парень попытался снова подняться, но коренастый грубо пнул его обратно.
«Вояки. Опыты. Наука. Те самые палачи в белых халатах».
Голос Грома звучал в ушах, накладываясь на хриплый смех бандита и испуганное лицо рыжего парня, который был так похож на Петьку.
Рома смотрел на эту сцену, и внутри у него всё холодело. Отморозки. Те самые, про которых рассказывал Гром: «Самые опасные твари — люди».
Логика выживания шептала: «Иди своей дорогой. У тебя координаты. У тебя задание. Это не твоё дело».
Он видел, как плохо лежат автоматы у бандитов, как они уверены в своей безнаказанности. Двумя точными выстрелами…
Но выстрелить в людей? Даже в таких?
Это были не твари, не мутанты. Это были человеческие лица, пусть и перекошенные жестокостью.
Рука не поднималась. В животе образовался тошнотворный ком. Он вспомнил хладнокровный расчёт Фёдоровича в кабинете, обсуждавшего «гуманное решение» для Грома. Это было то же самое. Но здесь, сейчас, он был и судьёй, и палачом в одном лице.
Рома смотрел на рыжего парня. Тот лежал на холодном асфальте, сжимая кулаки, пытаясь не заплакать.
И Рома понял: он не сможет уйти.
Что-то в нём щёлкнуло. Не ярость и не героизм, а чистая, холодная необходимость. Эти люди — раковая опухоль этого мира. Они продадут своего же, убьют за банку тушёнки. И если он пройдёт мимо, он станет соучастником. Он предаст не этого незнакомца, а того самого Рому из Блока, который верил в человечность.
Движения стали чёткими, почти механическими. Он вскинул автомат, поймал красную точку коллиматора на виске коренастого. Палец лёг на спуск. Перевёл переводчик в положение «одиночный огонь». Сердце заколотилось, но руки были спокойны.
Вдох.
Задержка.
Выдох.
БАХ!
Звук выстрела грохнул, как кувалда по пустой бочке. Эхо заметалось между зданиями, многократно усиленное.
Бандит дёрнулся. Голова резко откинулась назад, будто кто-то невидимый ударил его в подбородок. Он постоял так секунду — странно, почти танцевально, и рухнул на бок.
Тёмное пятно быстро расползалось под его головой по асфальту.
Второй бандит замер. Мозг его отказывался верить. Ещё секунду назад они были хозяевами положения: пленный, оружие, власть. И вдруг — напарник лежит, из башки хлещет кровь.
— А-а-а! Сука! Кто? Откуда?!
Он запаниковал. Заметался на месте, паля длинной, бессмысленной очередью в сторону. Пули взвизгнули, врезались в стену в метре от Ромы, выбив облако кирпичной крошки.
Рома не упал. Не отшатнулся.
Он снова поймал красную точку. На этот раз на груди.
Плавный выдох.
БАХ!
Пуля ударила точно в солнечное сплетение. Бандит захрипел — странно, булькающе. Автомат выпал из ослабевших пальцев. Он медленно, как в замедленной съёмке, осел на колени, схватился руками за живот. Посмотрел вперёд — туда, где стоял невидимый стрелок.
В его взгляде не было ненависти. Только непонимание.
Он повалился лицом вниз, и наступила звенящая тишина. Даже ветер стих, будто испугавшись.
Рома стоял, не двигаясь. Автомат всё ещё прижат к плечу. Палец — на спуске. Он смотрел на два неподвижных тела, и мир вокруг сузился до размеров этой картинки.
Тошнота подкатила к горлу. Не постепенно — ударом. Кислая, жгучая волна.
Он убил людей.
Не мутантов. Не тварей. Людей. Которые дышали, смеялись, чувствовали боль. У которых, наверное, где-то были семьи. Которые пару минут назад были живыми.
Руки задрожали. Автомат вдруг стал невероятно тяжёлым, неподъёмным.
Перед глазами всплыло лицо первого бандита в момент попадания. Не шрам, не кривой оскал, просто удивление. Короткое, быстрое, как вспышка. Будто он хотел спросить: «Ты что, серьёзно?»
Рома сглотнул.
Рыжий парень на земле не двигался. Он лежал, вжавшись в асфальт, с широко раскрытыми глазами. Смотрел на мёртвых бандитов. Потом перевёл взгляд на Рому, который вышел из-за укрытия и медленно, как во сне, шёл к нему.
Автомат в руках Ромы всё ещё был направлен в их сторону.
— Мужик! Мужик, я не с ними! — затараторил парень, вскидывая руки. — Они меня ограбили, я обычный сталкер! Спасибо, что…
Он осекся, увидев лицо Ромы.
Оно было не злым. Не торжествующим. Оно было отсутствующим. Бледным, каменным, с глазами, смотрящими сквозь собеседника, сквозь стены, сквозь время — туда, где на асфальте расплывались два тёмных пятна.
Рома подошёл. Отпустил ствол. Молча протянул руку.
Парень схватился за неё, как утопающий за соломинку. Вскочил, потирая ушибленный бок.
— Спасибо! Я думал, всё… Эй! — глаза его расширились. — Выстрелы! Сюда сейчас сбегутся! Друзья этих ублюдков…