Демон моих снов. Нарисую и придёт

Глава 5

Она не знала, когда заснула. Просто в какой-то момент темнота перестала быть темнотой, и она оказалась в другом месте. Без перехода. Без ощущения падения. Только что был каменный пол под спиной — и вот уже сухая трава под ногами.

Это было поле. Бесконечное, пустое, залитое холодным серебряным светом, который не исходил ни от солнца, ни от луны — он просто был, как будто сам воздух светился. Свет был неживым. Он не грел, не ласкал — он просто существовал, как свидетель. Трава под ногами была сухой, выгоревшей, и она хрустела, как старая бумага, когда она ступала по ней. Каждый шаг отдавался глухим шорохом, нарушавшим тишину, которая висела над этим местом. Тишину, которая ждала. Которая слушала.

Небо нависало низко, серое, без единой звезды, без просвета, без надежды. Оно не давило — оно просто было. Безучастное. Вечное. Казалось, что это не небо, а потолок, закрывающий мир, и где-то за ним — пустота.

Она стояла одна. Но знала, что он где-то рядом. Знала не умом — телом. Воздух здесь был другим: плотнее у земли, холоднее у лица. И в этом холоде таилось его присутствие. Она не видела его, но чувствовала — в каждом сухом стебле, в каждом движении воздуха. В том, как трава пригибалась к земле, хотя ветра не было.

Она сделала шаг вперёд. Ветер коснулся её лица — тёплый, странный, не похожий на тот, что дул в её мире. Он пах не травами, не землёй — он пах воспоминанием. Чужим. Древним. Как будто она вдохнула воздух, который помнил то, что она забыла.

Она пошла по полю, туда, где земля начинала подниматься, и вскоре увидела его.

Он стоял на краю обрыва — там, где земля обрывалась в пустоту. Не просто в пропасть — в ничто. В то, чему нет названия. Его крылья были чёрными, огромными, они касались земли, и каждое перо на конце светилось, как уголёк, готовый вспыхнуть. Светилось и гасло, светилось и гасло — как дыхание. Как пульс. Он не обернулся, но она знала — он чувствует её. Каждый её шаг, каждое колебание воздуха, каждое биение сердца. Наверное, он слышал его даже отсюда.

— Ты пришла, — сказал он, и его голос был таким же, как в её мансарде. Ровным, холодным, без тени тепла. Но она уже научилась слушать не слова — пространство между ними. И там было что-то ещё. Натянутое. Звенящее. Может быть, он ждал её дольше, чем хотел показать.

— Где мы? — спросила она, оглядываясь вокруг.

— В твоей памяти. Ты просила показать тебе.

Она подошла ближе. Остановилась в шаге от него. На расстоянии вытянутой руки. На расстоянии, которое можно было сократить одним движением. Она могла бы коснуться его крыльев, но не решилась. Ей казалось, что если она дотронется до них, то что-то изменится. Что-то сломается. Или, наоборот, встанет на место. И она не знала, к чему это приведёт.

— Я не помню этого места.

— Ты не хочешь помнить. Но оно есть.

Она посмотрела вниз, в пропасть. Там, в глубине, клубился туман — серый, плотный, как вата. Он двигался, перетекал, словно что-то живое ворочалось на дне. Она не могла разглядеть дна, но ей казалось, что в этом тумане кто-то есть. Кто-то, кто смотрит на неё. Ждёт. Знает.

— Что там? — спросила она.

Он молчал так долго, что она уже думала, он не ответит. Тишина стала густой, как тот туман внизу.

— Там моё начало, — сказал он наконец. — И мой конец. Там всё, кем я был, перестало существовать.

Она замерла. Слова прозвучали не как признание — как приговор. Тихий. Окончательный. Произнесённый тем, кто давно смирился.

— Ты упал туда?

— Я не упал. Меня столкнули. — Он по-прежнему не смотрел на неё, но его голос стал ниже, глубже. Как будто говорил не он — а сама пропасть. — И ты стояла здесь, когда это случилось. Ты звала меня. Снова и снова. Пока голос не сорвался.

Его голос оставался ровным, но в последних словах мелькнула едва заметная трещина. Как волосок на стекле — не разбивает, но меняет всё. Морана услышала её, но не была уверена — показалось ли ей.

— Я не помню этого.

— Ты не хочешь помнить.

— Но я хочу помнить. Даже если это больно. Особенно если это больно.

Он медленно повернулся к ней, и впервые она увидела его лицо — не тень, а черты. Острые, резкие, почти болезненные. Такие лица бывают у тех, кто слишком долго носил маску и забыл, как выглядит без неё. В его глазах, тёмных и глубоких, она увидела не холод, а что-то запрятанное глубоко внутри. Что-то, что он прятал даже от себя.

— Ты была единственной, кто не боялся меня. Тогда. Это было давно.

Она почувствовала, как что-то дрогнуло внутри неё. Не сердце — глубже. Там, где живут воспоминания, которых нет.

— Мы были близки?

Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по её лицу, как будто он изучал её. Как будто сравнивал с кем-то. С той, другой. С той, кого она не помнила.

— Мы были связаны. Но это не имеет значения сейчас.

— Почему ты не хочешь рассказывать мне всё сразу?

— Потому что некоторые вещи не рассказывают. Их нужно вспоминать самой. Я могу показать тебе путь. Но пройти по нему ты должна сама. Иначе это будет не твоя память. А моя. А чужая память не лечит.

Она сжала пальцы в кулак. Ногти впились в ладони — боль отрезвила. Вернула в этот странный сон, где всё было слишком реальным.

— Тогда покажи мне ещё. Хотя бы маленький кусочек.

Он смотрел на неё долго, и его глаза оставались холодными. Но в этом холоде ей почудилось что-то знакомое. Не тепло — его там не было. Но что-то похожее на надежду.

— Закрой глаза.

Она закрыла.

---

Она увидела себя. Молодую, лет семнадцати, с теми же светлыми волосами, но в другом платье — светлом, из тонкой ткани. Ткань струилась, как вода, и ветер с реки играл с подолом. Она сидела на берегу реки, и рядом с ней сидел он — без крыльев, но с теми же тёмными глазами, в которых горел тот же холодный свет. Она знала, кто он. Знала каждой клеткой — так, как знают родных. Она не видела его крыльев, но чувствовала их присутствие — как будто они были спрятаны за его спиной, готовые раскрыться в любой момент.

Она смеялась. Громко, открыто, запрокинув голову назад. Смех разливался над рекой, и вода, казалось, звенела в ответ. Он смотрел на неё с чем-то, что она не могла прочитать — может быть, с теплотой, может быть, с тоской. А может, с тем и другим сразу. Так смотрят на то, что знают — потеряют.

Она протянула руку и коснулась его лица. Его кожа была тёплой, но под ней чувствовалась странная сила, как будто внутри него горел огонь. Не обжигающий — согревающий. Тот, у которого хочется сидеть вечно.

— Обещай мне, — сказала она, и голос её был молодым, но уже серьёзным, — что ты никогда не уйдёшь. Даже если небо упадёт на землю.

— Обещаю, — ответил он.

Но в его глазах она увидела тень. Не просто тень — знание. Он уже знал. Уже тогда. И ничего не сказал.

---

Она открыла глаза. На её глазах были слёзы. Горячие. Настоящие. Единственное, что связывало этот мёртвый сон с живым миром.

— Я видела нас. Мы были счастливы.

— Да. Это было давно.

— Что случилось потом?

Он не ответил. Он просто смотрел на неё. И в этом взгляде было всё, что он не мог сказать.

— Ты не готова. Пока.

— Я готова, — сказала она, пытаясь, чтобы голос звучал твёрже. Но он дрогнул. Предательски. На последнем слоге.

— Ты так думаешь. Но ты ошибаешься.

Она хотела возразить, но мир вокруг неё начал таять. Не исчезать — именно таять. Как лёд на солнце. Как сон на рассвете. Она чувствовала, как его присутствие исчезает, оставляя только холод и пустоту.

— Подожди, — прошептала она, — не уходи…

Но он уже исчез. И поле исчезло. И обрыв. И свет, который не грел. Осталась только темнота подвала и холодный камень под спиной.

---

Она проснулась на каменной лежанке, прижимая руки к груди. Сердце колотилось так, будто она бежала. Будто она падала. Будто она стояла на том обрыве и смотрела вниз. Она чувствовала, как слёзы текут по её щекам, и не могла остановить их. Она сжимала пальцы в замок, пытаясь удержать тот образ — смех, реку, его глаза. Но он ускользал. Таял. Как всё в этом проклятом подвале.

Свеча почти догорела, и в подвале становилось всё темнее. Тьма сгущалась, как будто ждала, пока последний огонёк погаснет. Где-то наверху скрипнула дверь, и она услышала шаги — медленные, тяжёлые. Раз. Два. Три. Священник никогда не спешил. Ему некуда было спешить.

Она прислушалась. Это был он. Снова шёл к ней.

Морана вытерла слёзы рукавом — грубо, быстро, как будто могла стереть не только влагу, но и само воспоминание о сне. Она села, стараясь, чтобы лицо не выдало того, что она чувствовала.

Дверь открылась, и он вошёл. Свеча в его руке дрогнула, тени метнулись по стенам и замерли.

— Ты не спишь? — сказал он, глядя на неё с подозрением. Слишком пристально. Слишком понимающе.

— Я спала, — ответила она. — Только что проснулась.

Он подошёл ближе, держа в руке свечу, и посмотрел на её лицо. Его глаза были как два гвоздя — они прибивали её к месту.

— Ты плакала. Что тебе снилось?

— Я не помню, — тихо сказала она. И в этот раз это было почти правдой. Она не помнила — она чувствовала. А чувства не расскажешь.

Он смотрел на неё долго, пристально, но она выдержала его взгляд. Выдержала, хотя внутри всё дрожало. Хотя хотелось закричать: «Уйдите! Оставьте меня! Я только что видела то, что вы никогда не увидите!»

— Ты должна молиться, — сказал он наконец. — Это единственный способ очистить душу.

«Моя душа не грязная, — подумала она. — Она просто помнит то, что этот мир заставил забыть».

Он повернулся и вышел, оставив её одну с новой порцией темноты.

---

Она сидела на лежанке, прижав колени к груди, и чувствовала, как в голове пульсирует образ. Поле. Обрыв. Его глаза. И та, другая она — молодая, смеющаяся, не знающая, что будет дальше. Она смотрела на свои руки, на старый кувшин с водой, на маленькое окно в стене, через которое не пробивалось ничего, кроме серого света. Света, который ничего не освещал.

— Что случилось потом? — прошептала она в пустоту. — Что ты скрываешь?

Ответа не было. Но она знала — он слышал её. Знала по тому, как дрогнули тени в углу. По тому, как на секунду потеплел воздух. И когда придёт время, он покажет ей ещё один кусочек правды.

Она закрыла глаза и почувствовала, как холодный камень под её спиной пульсирует в такт её сердцу. Или это её сердце билось в такт камню. Она уже не различала.

Глава 6

Морана не спала. Она сидела на каменной лежанке, глядя в одну точку, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Капли были медленными, щекочущими — как пальцы, которые проводят по позвоночнику. Свеча догорела, и подвал погрузился в густую, давящую тьму. Где-то вверху шаги стихли. Наступила тишина. Не та тишина, в которой он приходил к ней — а та, в которой что-то зрело.

Она думала о сне. О его словах. О том, что он не сказал ей всей правды. Она чувствовала это каждой клеткой тела. Чувствовала, как невысказанное висит между ними — невидимое, но осязаемое. Как паутина, которой нет конца.

— Ты здесь? — прошептала она в пустоту.

Ответа не было.

Но вдруг воздух в подвале стал плотным, как перед грозой. Тяжёлым. Таким, что каждый вдох приходилось вытягивать из себя. Тени на стенах дрогнули, и Морана почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Не от страха — от предчувствия.

А потом она услышала голос — но не его. Чужой, холодный, металлический, пронизывающий пространство, как лезвие. От этого голоса не закладывало уши — от него немела кожа.

«Он здесь. Мы чувствуем его присутствие».

Она вскочила, прижимаясь спиной к стене. Камень был ледяным, но она не замечала. Сердце колотилось, как бешеное. Не просто быстро — рвано. С перебоями.

— Кто здесь?

Тени в углу комнаты начали сгущаться, образуя силуэт. Высокий, стройный, с крыльями — но не чёрными, как у Элиана. Эти крылья были светлыми, почти белыми, с холодным серебряным отливом. От них исходил свет — колючий, как зимнее солнце. Свет, который не грел, а обжигал. Свет, от которого хотелось зажмуриться.

Перед ней стоял ангел. Настоящий ангел. Не из снов, не из видений — из плоти и света. И от этого было ещё страшнее.

— Я тот, кто пришёл за ним, — сказал он. Его голос был ровным, холодным, без тени эмоций.

Так говорит палач, — мелькнуло у неё в голове. — Не враг. Палач.

Морана сжалась, но не отвела взгляд. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять.

— Его здесь нет.

— Лжёшь, — сказал ангел. — Мы чувствуем его присутствие. Он прорастает в тебе, как сорняк. Как болезнь, которую не вылечить. Мы вырвем его с корнем.

Он шагнул к ней, но Морана не дрогнула. Только пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Ты не знаешь его.

— Знаю, — ответил он. — Я был его братом. Я видел его падение. Я стоял и смотрел, как он летел вниз. И я видел, кем он стал после.

Он поднял руку, и свет его крыльев стал ярче, обжигая кожу. По рукам Мораны побежали мурашки — не от холода, а от этого света. Он проникал под кожу, как будто хотел что-то найти. Морана зажмурилась, чувствуя, как тьма внутри неё начинает сопротивляться. Не просто шевелиться — вставать на дыбы. Как зверь, которого разбудили.

А затем — всё погасло.

Мощный порыв воздуха пронёсся по подвалу, задувая остатки свечей, опрокидывая кувшин с водой, и она услышала его голос — холодный, как сталь, но короткий, почти приказной:

«Уходи».

В следующий миг наступила тишина. Только она и холод. И вода, которая медленно впитывалась в каменный пол.

---

Она пришла в себя в темноте. Свечи снова горели, но слабо, как будто их только что зажгли. Как будто кто-то позаботился о том, чтобы она не осталась во тьме. Она не помнила, как он ушёл. Она не помнила, как они расстались. Она помнила только свет его крыльев — и его голос, который звучал устало, почти разбито. Как будто каждая встреча с братом отнимала у него частицу силы.

«Спи. Я расскажу тебе всё».

Она услышала это — и не поверила. Не потому, что он лгал. А потому, что в его голосе впервые за всё время не было холода. Только усталость. Бесконечная, древняя усталость, которая копилась не дни — тысячелетия. Он не приказывал. Он просил. И от этого ей стало страшнее, чем от любого его приказа.

Она попыталась заснуть, но сон не шёл. Она лежала на лежанке, глядя в тёмный потолок, и чувствовала, как внутри неё пульсирует тревога. Глухо. Ритмично. Как второе сердце. Она переворачивалась с боку на бок, но холод и камень не давали ей забыться. Солома колола щёку. Платье прилипло к влажной коже.

Где-то вверху скрипнула дверь. Послышались шаги — медленные, тяжёлые. Священник. Она уже выучила его походку.

Она замерла.

Дверь в подвал открылась, и на пороге появился он. В руках держал свечу и книгу. Его лицо было бледным, осунувшимся. За эти три дня он постарел на годы.

— Ты не спишь, — сказал он, и это был не вопрос.

— Я пытаюсь, — ответила она.

Он спустился по лестнице, сел на стул у стола и положил книгу перед собой. Свеча освещала его лицо, делая его старше и суровее. Тени залегли под глазами, в складках рта.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказал он.

— О чём?

— О нём. О том, кто приходит к тебе во сне.

Морана сжала пальцы в кулак, но не отвела взгляд.

— Я не знаю, о ком ты говоришь.

— Ты знаешь, — сказал он, и его голос стал твёрже. — Ты видишь его каждую ночь. Ты чувствуешь его присутствие здесь, в этом подвале. Я сам чувствую его. Он здесь, даже когда его нет. Не отрицай этого.

Она молчала, чувствуя, как его слова проникают под кожу. Как занозы. Мелкие, но болезненные.

— Я не хочу причинять тебе боль, — сказал он, и его голос смягчился. На секунду. Только на секунду. — Я хочу помочь тебе. Но я не могу помочь тебе, если ты не говоришь мне правду.

— Я не знаю, что он такое, — сказала она наконец. — Я не знаю, почему он приходит ко мне. Я не знаю, что ему нужно.

Священник смотрел на неё долго, пристально.

— Он когда-нибудь говорил тебе, что он хочет?

— Он говорит, что я должна вспомнить. Что я была там, когда он падал.

Священник нахмурился. Его брови сошлись в одну линию.

— Что ты должна вспомнить?

— Я не знаю, — сказала она, и в голосе её послышалось отчаяние. Настоящее. Не наигранное. — Я не знаю, что он имеет в виду.

Священник покачал головой.

— Он не говорит тебе всей правды. Он говорит только то, что хочет, чтобы ты знала. Он манипулирует тобой.

Она почувствовала, как внутри поднимается злость. Горячая. Почти раскалённая.

— А ты говоришь мне правду?

Священник замер. Его лицо стало жёстче. Как будто она ударила его — и попала.

— Я говорю тебе то, что знаю.

— Тогда скажи мне, — сказала она, и голос её стал твёрже. Кулаки сжались так, что ногти оставили следы на ладонях. — Что ты знаешь о нём? О его падении? О его брате?

Священник долго молчал. Он смотрел на книгу, потом на неё. Казалось, он решал — говорить или нет.

— Я знаю, что он был одним из тех, кого мы называем стражами. Он был близок к свету. Но он предал его. Он возжелал запретного знания. Он пытался проникнуть за пределы, которые не должен был пересекать. И за это его изгнали. Столкнули. Свои же.

— Это то, что говорится в книгах?

— Это то, что я знаю, — сказал он. — И я знаю, что если он с тобой — это не просто так. Он хочет использовать тебя. Он хочет войти в этот мир через тебя. Сделать тебя дверью.

Она чувствовала, как его слова бьют по ней, как камни. Каждое — удар. Каждое — синяк.

— Ты не знаешь его, — сказала она тихо.

— Я знаю достаточно, чтобы понять: он опасен.

Священник закрыл книгу, поднялся и направился к двери.

— Отдыхай, — сказал он, не оборачиваясь. — Завтра тебя ждёт трудный день.

Дверь закрылась, оставляя её одну.

---

Она осталась в темноте, чувствуя, как его слова отдаются в груди. Как эхо. Как пульс. Она знала, что он говорил не всё. Но она также знала, что Элиан говорил ей не всё.

И это было самое страшное. Не знать, кому верить. И знать, что оба что-то скрывают.

Она легла на лежанку, глядя в потолок, пытаясь успокоить дыхание. Время тянулось медленно. Как вода, которая капает с потолка — капля за каплей, и каждая следующая падает через вечность. Где-то вверху скрипнула половица. Где-то за стеной капала вода. Она считала удары своего сердца, пытаясь заснуть.

Прошёл час. Может быть, больше. Она не знала. Время в подвале больше не имело смысла.

Она уже почти провалилась в сон, когда услышала шаги — снова. Тяжёлые, медленные, но теперь в них была решимость. Не просто шаги — поступь.

Дверь в подвал открылась, и на пороге снова стоял священник. Но на этот раз он был другим. В руках он держал другую книгу — старую, в потёртом кожаном переплёте, с медными застёжками. Его лицо было бледным, а глаза горели лихорадочным светом. Не просто горели — пылали.

Он спустился по лестнице, не говоря ни слова, и поставил книгу на стол. Свеча осветила страницы, исписанные древними символами. Знаки были незнакомыми, но от них веяло силой.

— Я не могу ждать до завтра, — сказал он, и голос его дрожал, но был твёрже, чем раньше. — Ты должна избавиться от него. Сейчас.

Морана приподнялась на лежанке, чувствуя, как холод разливается внутри. Не его холод — её собственный. Страх.

— Что ты собираешься делать?

— Я буду молиться, — сказал он, открывая книгу. — Я изгоню его из твоей души.

— Ты не можешь изгнать того, кто не причиняет мне зла.

— Ты не знаешь, что он делает с тобой, — сказал он, и его голос стал требовательным. — Но я знаю. Я видел это раньше. Он не оставит тебя, пока ты не позволишь ему полностью войти в тебя. А тогда уже будет поздно. Тогда ты перестанешь быть собой.

Он начал читать. Слова были древними, тягучими, как мёд. Но мёд этот был отравлен. Они текли, заполняя пространство, и каждый звук был как колокол, который бил по воздуху. По стенам. По её костям.

Морана почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Не боль — а сопротивление. Что-то, что не хотело, чтобы эти слова касались её. Что-то, что вставало на дыбы.

— Прекрати, — сказала она, и голос её дрогнул.

Священник не остановился. Он читал громче, настойчивее, и его голос метался по стенам подвала. Отскакивал от камня, возвращался, бил с новой силой.

Внезапно она почувствовала холод. Он коснулся её затылка, её рук, её груди. Знакомый холод. Его холод. Она не видела его, но чувствовала — он рядом.

«Он пытается изгнать меня», — сказал Элиан, и его голос звучал глухо, как будто он был далеко. Как будто между ними выросла стена.

— Что мне делать? — прошептала она.

«Ничего. Не сопротивляйся. Это пройдёт».

Священник подошёл ближе, и его голос стал требовательным, почти угрожающим. Крест в его руке дрожал, но не от слабости — от напряжения.

— Я заклинаю тебя, дух тьмы, — сказал он, поднимая крест, — именем света я повелеваю тебе покинуть эту женщину. Изыди. Уйди. Оставь её.

Морана почувствовала, как тьма внутри неё вспыхнула, как угли. Как костёр, в который плеснули масла. Она не видела его, но чувствовала — он рядом. Совсем близко. На расстоянии дыхания.

«Ты должна выдержать», — сказал он. И в его голосе ей почудилась мольба.

Священник продолжал молиться, и его голос становился всё более пронзительным. Слова сплетались в цепь, которая душила воздух. Морана зажмурилась, чувствуя, как холод внутри неё начинает таять, но не исчезать. Не уходить. Прятаться.

Когда он закончил, он опустил крест. Его лицо было покрыто потом, руки дрожали. Книга захлопнулась сама, как будто устала.

Он смотрел на неё, и в его глазах была тревога. И что-то ещё. Разочарование? Страх? Она не могла понять.

— Он не ушёл, — сказал он, и в голосе его звучала пустота. — Я чувствую его. Он всё ещё здесь. Он вцепился в тебя, как корень в землю.

— Нет, — сказала она, открывая глаза. — Он здесь. Он всегда здесь. И он не уйдёт.

Священник покачал головой, глядя на книгу, как будто она предала его.

— Я сделал всё, что было в моей власти, — сказал он, закрывая книгу. — Если ты сама не захочешь избавиться от него — никто не сможет тебе помочь. Даже Бог.