Венец из Пяти Ветвей
- Сильна ли ты духом, старуха?
- О, помилуй. Я и часа не выдержу. - парировала царица, и на её губах заиграла тонкая ухмылка. - Нервы с возрастом не к черту. Не мне тебе рассказывать.
- С вашими ебучими собраниями… Думал, приду позже, как раз закончите, а вы даже не начали.
Массивный, седовласый великан Ликой вошёл в залу тяжёлой, грохочущей по мрамору поступью, явно пребывая в скверном расположении духа. Его начищенные до блеска доспехи тускло отсвечивали в полумраке, а аккуратная серебряная борода сердито топорщилась.
Следом за ним, бесшумно и грациозно скользя в тени отца, шла Митэя - двоюродная кузина Асгетт и единственная дочь князя Илеи. Княжна была одета в струящееся лёгкое серое платье.
Её глаза пронзительного, кристально-голубого цвета обрамляла золотая обводка, а локоны венчали голову точно драгоценная корона. Серебряный медальон на тонкой шее мерцал в такт дыханию, выдавая скрытую внутри магическую искру, способную превратить любого в вечный лёд.
Ликой окинул взглядом присутствующих, остановил взор на наставнике Асгетт и осклабился.
- Дарий, дорогой! Как хорош, а, Владыка? - громогласно обратился названый дядя к её отцу.
- Хорош, - лениво подтвердил Вхар, перебирая кольца на смуглых пальцах
- Да-а-арий… Ух, красавец, - протянул Ликой, вальяжно подходя ближе. - Так ты мне уже нравишься, ни дать ни взять. Сколько душ забрал у горного хребта?
- Я не считал, Князь, - ровным, бархатным голосом отозвался Дарий.
Он даже не шелохнулся под этим давящим авторитетом. Его зелёные глаза оставались совершенно спокойными.
- Привратница! - рявкнул Ликой, оборачиваясь к затененному углу залы.
Из тени бесшумно выступила служительница Иблиса. Окутанная в ритуальные золотые одежды, она сверкнула скрытым взором и безэмоционально, холодно отчеканила:
- Чертыреста пятьдесят три. Но должен был забрать больше.
- Ну ты посмотри на него. Жеребец! - князь Илеи восхищенно хлопнул себя ладонями по окованным сталью бедрам. - Ещё и скромный! Не хотел на фоне других бахвалиться. Ты ж мой сладенький.
Дарий приглушенно, устало вздохнул, слегка качнув головой, отчего длинные шелковистые пряди его темных волос скользнули по плечам.
- Князь, я начинаю тебя бояться, - невозмутимо заметил он, хотя в его тоне прорезалась тонкая ирония. - Мне уже в моменты уединения твой оскал из кустов мерещится.
Ликой громогласно рассмеялся, и этот треск ломающихся костей в его голосе заставил задрожать золотые подвески в ушах царя Цэссы.
- Кстати говоря, этот племенной красавец отказался от… от скольких девиц он отказался?
- От двадцати двух, - бесстрастно отозвался ровный голос привратницы из-под капюшона.
- От двадцати двух! - взревел Ликой. - Там такие кобылы породистые были, что только поводья держи да ноги свесь, сами куда нужно поскачут. А этот всё на дикую и необъезженную смотрит, вместо того чтобы ей в рот… удила вставить. Семьдесят шесть!
Асгетт, сидевшая в своем кресле, медленно прикусила изнутри губу, пряча ядовитую ухмылку. Она прекрасно понимала, в чей огород сейчас был брошен этот камень.
Митэя, стоявшая чуть поодаль, лишь едва заметно хмыкнула, скрестив руки на груди и наблюдая за отцовским спектаклем.
- О, прошу, не обращайте на меня внимания, - Дарий тихо и обреченно прикрыл ладонью глаза, понимая, что Князя уже не остановить.
- Умён, высок, красив. Воспитан! Слышали такое слово? - Ликой зашагал по залу, активно жестикулируя тяжелыми руками. - Чистейшая, кипящая древняя кровь, но при этом спокоен, умеет укрощать свой нрав. И горяч, если нужно укротить чужой! Один из лучших воинов, что наравне сражался с лучшими и учился у лучших. Хоть и силён как тот... этот самый, при этом не-е-жен. Или что там вам, девкам, ещё нужно? Да будь я девицей, я бы прям тут ему отдался, такой он уже хорошенький!
- А как же любо-о-овь? - со смешком протянула Митэя, вальяжно оттолкнувшись от колонны. Она прекрасно знала о холодном равнодушии своей младшей кузины ко всем этим ухаживаниям и намеренно пыталась увести опасный разговор в другое, шутливое русло.
- Любовь? - Ликой резко остановился, и его седая борода воинственно дернулась. - Что от твоей любви останется, когда ты будешь детей рожать своему ободранцу, или кого ты там мне присунешь? Наследников, что на него как отражение водной глади похожи будут. Ждать будешь его в постели, пока он под звёздным небом других трахает и сказки им о любви рассказывает. Те сказки, что он до этого рассказывал тебе. Тут сказочников по молодости - воз и телега, и нихрена не маленькая. Один лучше другого, хоть басни пиши. На ходу выдумывали, да так складно, что сами Боги верили.
Князь весомо припечатал ладонью по рукояти своего оружия:
- Клятва! Вот это уже совсем другой разговор. А похоть сказочника, что так любит дарить мимолётное в обёртке любви, покинет его уже к утру. Так что же у тебя останется в итоге? Пыль.
- А если у него естество не такое? - задорно поинтересовалась Асгетт, издевательски вскинув бровь и косясь на стремительно бледнеющего от безупречного воспитания Дария.
- Какое не такое? - искренне возмутился Ликой, округлив свои глаза. - Великие боги, да оно у всех одинаковое! Или думаешь, где-то есть волшебное?
Вхар на своем троне не выдержал и громогласно, раскатисто расхохотался, отчего тяжелые золотые цепи на его смуглой груди заходили ходуном.
Асгетт же стиснула зубы, изо всех сил стараясь сохранить царственное выражение лица, хотя внутри неё так же клокотал дикий смех:
- Ну, может, там не дуб вековой, а прутик ивы? - не унималась она. - Как же таким наследников делать, коль так?
- Вы ведь все так скачете этих наследников делать, что аж волосы назад! - громыхнул Ликой, всплеснув руками. - Хрен догонишь, хрен найдёшь. Сук примотает. А если уж КТО-ТО снизойдёт до продолжения рода… ну-у… как-то намолим мы уже тех наследников. Вот все соберёмся и намолим!
Князь сделал весомую паузу, картинно оглядев притихшую залу:
- Если бы я сейчас говорил как отец сына, соверши мой отрок подобные деяния, я бы сказал, что он... ИДИОТ! Но как отец дочери, я говорю, что надо брать! Потому что ТАКОГО идиота мы больше нигде не найдём.
- Прямо сейчас брать? - ядовито поинтересовалась Асгетт, лениво переведя на него свои медные глаза.
- Прямо тут! Кстати о кустах. Всё у него там прекрасно. Я проверил. Так что можешь не переживать. Что смотришь? Для тебя старался, всю задницу ободрал, пока по репейнику ползал, - Ликой утробно рассмеялся, подмигнув наследнице Венца. - Вот такой. Жеребец!
- Вот такой, - внезапно подала голос царица Висса, выходя на середину залы и совершенно бесстрастно разводя ладони, показывая пальцами явно больший размер. - Что смотришь, зять? Мы в тех кустах, в которые ты меня за шиворот тащил по тому самому репейнику, вместе сидели. Пить меньше надо.
В главном зале Ца'трии на секунду повисла оглушительная, гробовая тишина. Вхар даже рот приоткрыл от такого откровения, а Ликой ошарашенно переводил взгляд с ухмыляющейся Виссы на замершего Дария.
- В упор не помню… - наконец пробормотал седовласый титан, растерянно почесав серебряную бороду - А ну-ка…
Князь Илеи шумно подался вперед, буквально наступая на бедного наследника, намереваясь залезть ему в штаны.
- Стоять, - холодно и отчетливо отрезал Дарий.
Он наконец поднял голову, осадив наступающего на него одним лишь царственным жестом руки. В его голосе не было паники - только выдержка первой стали Просторов, привыкшего командовать легионами.
Ликой на секунду замер от такой дисциплины.
- Тишина, - звучным, не терпящим возражений голосом оборвала балаган царица.
Она плавно опустилась во главе массивного стола, и её белоснежные одежды величественно расправились
Висса окинула присутствующих проницательным взглядом, задерживаясь на каждом чуть дольше положенного.
- Великий Совет начнётся через два дня. Асгетт, сегодня ты отправишься в храм Мира. Кому-то из нашего дома необходимо присутствовать на их вечерней молитве.
- Так как я на дух не переношу эти унылые песнопения, - добавила она, - подобное сомнительное развлечение отныне часто будет входить в твои прямые обязанности.
Асгетт с таким чувством закатила глаза, что ей стоило немалых усилий вернуть их на место.
Она даже откинулась на спинку кресла, будто сама мысль о храме физически её утомила.
- Не делай такое лицо, - Висса усмехнулась. - Оно у тебя всё равно недостаточно трагичное для мученицы.
Асгетт промолчала. Только медный взгляд её на миг стал острее, словно под тонкой кожей терпения уже проступило лезвие.
- Знаю, знаю, ты всю жизнь именно этого и желала, - царица хитро улыбнулась, обнажив острые кончики клыков.
- Стоять среди служительниц, слушать, как храмовые певчие тянут одну и ту же ноту до тех пор, пока душа не начнёт сама искать выход из тела… Мечта, а не вечер. - продолжил расписывать перспективы Вхар.
- Заодно погуляешь, развеешься. На отпрысков великих домов поглядишь, со спины. Вдруг приглянется чей-то… - Висса явно планировала закончить фразу не так, как подобает царице.
- Не начинай… - глухо и уныло прервал её Вхар и устало потёр переносицу.
Разговоры о мужчинах, коих с завидным упрямством совали его дочери чуть ли не силой, начинали царя откровенно утомлять. Ему искренне нравился благородный Дарий. Более того, он лично тренировал жеребчика. Но при этом его вполне устраивала отрешённость дочери к противоположному полу. Успеет ещё девка влезть во все эти узы по самую шею.
Сама же Висса, которая в последнее время втайне начала подозревать свою драгоценную кровь в любви к девицам, после слов царя Цэссы решила благоразумно и очень красноречиво промолчать. Она лишь сделала крошечный глоток из своего кубка.
«Кровь густеет и требует новой», - отрешённо подумала Царица, глядя на зятя. Трагическим и жестоким доказательством этой истины послужила судьба матери Асгетт - Башши, чья жизнь оборвалась при родах. Это стало невиданным, оглушительным горем для их рода. Башши с самого начала знала, чем всё закончится. Два огненных рода, разница между которыми крылась лишь в ярости их пламени. Две древние силы, что сплелись воедино - и этим неистовым жаром дотла выжгли жизнь из той, что взрастила их общий плод. Дар провидения ясно показал ей грядущую смерть, но она всё равно зачала это дитя, упрямо пойдя наперекор воле самой Виссы.
Царица понимала: раз её дочь осознанно пошла на такую жертву, значит, так было предрешено самим Древом. Иблис никогда не дарил подобную силу просто так. Это было одновременно величайшим благословением и страшным проклятием.
Проклятием стала безвременная потеря обожаемого дитя. Даром - рождение внучки. Воистину, за всю историю в этих землях ещё не пробуждалось такой силы. Такова была непомерная цена её появления. Дети и так даровались потомкам Иблиса в муках. И чем дольше девицы противились продолжению рода, продолжая ждать столетиями лучшей табуретки, чтобы поудобней присесть - тем более кровавую дань они после платили за потомство. Царица больше не собиралась платить эту цену, и уж тем более не желала подобной участи для своей любимицы.
Но наследница доводила до раздражения, до желания схватить её за плечи и развернуть к зеркалу: смотри же, дурочка, какое оружие тебе выдали боги.
Но юное дарование, разумеется, гнушалась собственного дара. Её взгляд скользил сквозь шелка, ленты, парадные украшения и чужие восторги - она выискивала любые намёки на очередную беду, в которую можно было влезть с головой. Митэя же, её старшая внучка, в этом плане была куда умнее.
Она прекрасно знала цену своей силе. Знала, как чуть склонить голову, чтобы серьги поймали свет. Как улыбнуться не слишком широко, но достаточно, чтобы молодой воин забыл, зачем пришёл. Как позволить ресницам опуститься на миг дольше положенного, как говорить тихо - так, чтобы мужчины сами наклонялись ближе и потом считали это собственной идеей.
Эта сила, по мнению Митэи, была не даром. Дар - это то, что можно растратить по глупости. Это был инструмент. Монета, которую принимали в любом зале, у любых ворот и почти в любой постели. И если уж судьба вручила тебе такое богатство, следовало тратить его как подобает.
Она бросила последний взгляд на внучку, поправила складку на рукаве и улыбнулась - мягко, почти по-матерински.
- Я всё подготовила, ступай. Взрослые ещё немного поговорят о делах.
Это она сделала с удовольствием. Асгетт поднялась и, нарушая воцарившуюся в зале тишину, мерно зашагала к выходу. Тяжёлые двери беззвучно сомкнулись за её спиной.
В прохладных коридорах дворца пахло вечерней свежестью и едва уловимым, кисловатым ароматом Великого Древа.
Желания присутствовать на песнопении не было, а перспектива дышать одним воздухом с высокородными иноземцами вызывала искреннее отвращение. Но вот притворяться дикаркой из Павиры уже звучало интересно. Почти родственники, если подумать.
Может быть, тот жнец из Ям тоже будет присутствовать там? Его зад ей уж точно приглянулся, главное - перстень не забыть с собой прихватить.
Она коротко встряхнула головой, прогоняя пустые, неуместные мысли. Время для игр ещё придёт.
Пора выполнять свой долг, принцесса.
Глава 4
Пространственные переходы ордена Хранителей работали безупречно.
Без вспышек, без грохота, без торжественных завихрений воздуха, которыми так любили хвастаться маги помельче. Они размыкали саму ткань мироздания - тонко, аккуратно, почти вежливо, словно отодвигали перед гостем тяжёлый полог.
Ещё секунду назад над головой шумела раскидистая крона Великого Древа, а в следующее мгновение в лицо уже дохнуло вековой прохладой пантеона.
Холод здесь был особенный. Не зимний и не подземный - храмовый. Настоянный на камне, благовониях, старом золоте и тысячах молитв, которые веками впитывались в стены.
Асгетт невольно задержала дыхание.
Перед ней раскрывался главный зал священных чертогов: высокий, строгий. Колонны уходили вверх так далеко, что терялись в сумрачной голубизне сводов. Между ними висели длинные полотнища с вышитыми символами древних богов - неяркие, выцветшие от времени, но оттого лишь более весомые. Под ногами тянулся пол, испещрённый тонкими прожилками серебра; в этих линиях угадывались то корни, то реки, то трещины на старой карте мира.
Другим властителям, чтобы попасть на Великий Совет, приходилось проделывать путь куда менее изящный. Они стягивали войска к границам, выслушивали оскорбительно вежливые расспросы на контрольных рубежах, исходили желчью перед закрытыми заставами и, сжав зубы, ждали высочайшего позволения Хранителей на активацию сложной системы переходов. Их послы мерзли в пограничных павильонах, их маги спорили с храмовыми писцами о печатях и допусках, их воины бряцали оружием ровно до тех пор, пока не вспоминали, что на землях храма Мира даже цари обязаны говорить тише.
Но для Венца из Пяти Ветвей эти законы не писались.
Венец не просил дороги - ему её открывали. Не потому, что боялись. Во всяком случае, не только поэтому.
Отношения между дочерьми Иблиса и Хранителями храма издавна были тёплыми, почти родственными; настолько древними, что никто уже не помнил, где в них заканчивалась дипломатия и начиналась кровь или клятва.
Их связывали старые войны, забытые договоры и имена богов, которые в разных землях произносили по-разному, но всё равно узнавали с первого звука.
Как и всякая, коей предстоит носить сан Асеки Иблис бен Касарит, Асгетт уже посещала эти священные чертоги раньше.
В детстве - чтобы склонить голову там, где требовал обычай. Позже - чтобы проявить должное уважение к древним богам храма, которые, если говорить прямо, были её богами.
Тут они были не главными. Не первыми. Не теми, чьи имена произносили в доме перед рождением, смертью и войной. Тут её боги были лишь тенью. Но всё же достаточно почитаемыми, чтобы не отворачиваться от их алтарей.
Древо Иблис - божество жизни и душ, что однажды расцветут вновь. Его ветви держали над миром золотой свод, его огнево густой смолой текло в крови потомков, а его цветы раскрывались там, где душа была готова вернуться.
Не той же самой - нет, такие глупости оставляли храмовым утешителям, - но очищенной, перемолотой временем, обретшей новый корень, новое имя, новую плоть.
А под Древом, в темноте, куда не доставал ни солнечный свет, ни милосердие молитв, уходили корни Касарита.
Касарит был богом смерти. Не величественным. Его ядовитые корни держали тех, кто уже никогда не возродится: души предателей, душегубов, клятвопреступников и тех несчастных, чья сущность истончилась настолько, что новый цветок из неё уже не мог подняться.
Там, в чёрной глубине, смерть не карала и не прощала. Она удерживала.
И в этом, пожалуй, заключалась вся суть веры Иблис бен Касарит: жизнь не отрицала смерть, а смерть не враждовала с жизнью. Древо тянулось вверх только потому, что корни уходили вниз. Цветение было возможно лишь потому, что под ним лежала тьма, принимающая всё, чему больше нельзя возвращаться.
Хранители же, как и вся Трита, молились сёстрам-богиням - Ведающей и Карающей. Одной, что знала сокрытое и помнила забытое. Другой, что приходила следом, когда знание уже не могло спасти. Они верили истово и без тени сомнения: в их жилах течёт кровь этих богинь, и сами они - прямые их потомки.
В храме их имена произносили с благоговением. В Трите - с голодной, фанатичной преданностью.
Но истина лежала гораздо глубже: сёстры не стояли над Древом и не были богинями в том смысле, в каком их привыкли величать. Они сами были детьми Древа - его порождением, волей и кровью.
Вернее сказать - дочери Иблиса и были ими.
Не избранницами. Не отражениями божественной воли. А её живым продолжением - плотью от плоти Древа, памятью его и судом его.
Хранители же, как и все иные, обитавшие за пределами пустошей, были травой, взошедшей на почве, вскормленной под тенью Иблиса.
Увы - большая часть этой травы давно обратилась сорной: растущей вдали, жадной до света, но утратившей память о корне.
Народы Венца, напротив, были ветвями и листьями, густо усеявшими могучую крону. А стволом, держащим всё это величие, оставалась сама царица.
И даже если великое Древо однажды начнёт умирать, гниющие листья без остатка отдадут свою силу ветвям, а ветви - исполинскому стволу. Но если и он обратится в труху, в самой глубине, под надежной защитой древних корней, уцелеет один крошечный росток. И даже на мертвой, выжженной дотла земле он когда-нибудь обязательно взойдёт.
У каждого своё место.
И потому, входя под своды храма Мира, Асгетт всегда склоняла голову безупречно низко. Почти достаточно, чтобы скрыть усмешку.
Здесь молились её богам.
И, в некотором смысле, ей самой.
Но всё же каждый раз, ступая в святилище, она чувствовала одно и то же: раздражающее, почти детское желание выпрямиться, поправить рукава и не дышать слишком громко.
Эти стены умели напоминать даже самым гордым, что до них здесь уже молились, предавали, клялись и прощали.
И будут делать это ещё долго после того, как очередной Великий Совет превратится в пару сухих строк в храмовой летописи.
Невыносимо долгая ночная молитва закончилась лишь на рассвете, но оказаться в своих покоях Асгетт удалось далеко не сразу.
Лишь ближе к полудню, когда храмовый комплекс окончательно ожил, Хранители лично провели принцессу через тайные переходы. Они намеренно миновали общие залы и галереи - те места, где высокородным гостям полагалось чинно сталкиваться друг с другом под присмотром десятка лишних глаз.
Её разместили в самых роскошных покоях, скрытых от посторонних и утопающих в прохладе белого камня, шёлке, золоте и благовонном полумраке.
До официального начала Совета оставался один день, и девица могла бы наслаждаться всеми благами храма Мира в абсолютном уединении.
Если бы, конечно, не один наглый спутник.
Божество увязалось за ней вопреки всем правилам приличия, здравого смысла и, вероятно, сразу нескольким священным запретам. Он счёл забавным прийти в храм, где молились ему и его детям, - и теперь развлекался тем, что с видом оскорблённого гостя находил недостатки буквально во всём.
- Вино разбавлено, мясо пережарено, а от ароматических масел в этих чашах у меня разовьётся чесотка, - пожаловался он, ковыряя когтем дорогую резьбу на стене. - В касаритовых реках грязь и то была душевнее.
Асгетт скользнула взглядом по блюдам.
Насчёт мяса она была полностью согласна. Принцесса предпочитала, чтобы оно ещё немного бегало по тарелке - или хотя бы убедительно делало вид, что недавно могло. Эту пересушенную подошву есть было попросту невозможно. Благо, еда им требовалась не так уж часто.
Бог тем временем поддел крошечный завиток резьбы, отколол его с тихим хрустом и задумчиво рассмотрел.
- И кто это делал? - спросил он с искренним отвращением. - У мастера были руки или храмовые обеты запрещают пользоваться пальцами?
- Потерпи. Скоро прибудут имперцы. Выберешь себе кого-нибудь пожирнее и успокоишься, - Асгетт, стоявшая перед огромной кроватью, устало вздохнула.
Перед ней, на бархатной подставке, уже покоилась ритуальная маска - тяжёлая, глухая, полностью скрывающая лицо. Тёмный металл почти не отражал света, лишь тускло ловил дрожание свечей по краям. Узкие прорези для глаз казались слишком строгими, а внутренняя сторона пахла старой кожей.
Древний, нерушимый закон был прост: до официального объявления Великого Совета, все без исключения правители, князья, наследники и свита обязаны были носить закрытые одеяния и маски.
Никаких лиц, гербов, родовых цветов, узнаваемых украшений. Никто не имел права знать, кто именно проходит мимо него по коридорам дворца, молится в соседней нише или стоит за спиной у окна.
Лишь во время ритуала всё становилось явным.
Маски клали на длинный стол в середине зала, одну за другой, и только тогда властители называли свои имена, земли и регалии. До этого мгновения в храме существовали не личности, а тени будущих переговоров - равные, безликие и, как надеялись Хранители, достаточно сдержанные, чтобы не вцепиться друг другу в горло раньше времени.
Служители говорили, что этот обычай учил смирению.
Принцесса же полагала, что причина была куда проще: так храм избегал кровной мести, случайных дуэлей и драк ещё до того, как властители успевали сесть за стол переговоров. Под маской можно было пройти плечом к плечу с врагом своего дома - и узнать об этом лишь тогда, когда убивать его становилось уже крайне невежливо.
Времени в запасе оставалось достаточно, и Асгетт решила посетить купальни.
Ей жизненно необходимо было охладиться: едва она увидела, какие именно вещи царица велела собрать ей в дорогу, по телу тут же разлилось обжигающее пламя.
Она всерьёз обдумывала возможность ходить вовсе без одежды. В этом, по крайней мере, было бы больше честности, потому что от присланных тряпок не было ровным счётом никакого толка.
Одеяния, бережно уложенные в дорожные сундуки, были сотканы из тончайшей, невесомой и пугающе прозрачной белой ткани. На первый взгляд - храмовая скромность, чистота, благочестие. На второй - издевательство, достойное царицы.
Свободные рукава, струящиеся юбки, умопомрачительно глубокие вырезы и неприлично высокие боковые разрезы, оголяющие бёдра при каждом шаге, - эти платья почти ничего не скрывали. Ткань льнула к телу от малейшего движения, подчёркивала изгибы, ловила свет и становилась ещё прозрачнее там, где приличие требовало хотя бы капли милосердия.
Асгетт мрачно посмотрела на одно из платьев, зажатое в пальцах. Если закон храма Мира предписывал носить закрытые одеяния, то царица, очевидно, решила истолковать это требование как можно более творчески. Формально ткань присутствовала. Практической пользы от неё не было никакой.
Она слишком хорошо разгадала затею. Коварная бабка, признававшая только собственные законы, явно рассчитывала, что в таком виде её внучка станет главным развлечением дальних коридоров храма.