Венец из Пяти Ветвей
За столом постепенно собирались венценосные особы: цари и их вассальные князья, наследники и советники. Здесь концентрировалась сила, готовая расколоть мир, - те, кому суждено было обвинять, и те, кому предстояло защищаться.
Империя, обуяемая гордыней и не желавшая дожидаться официального начала Совета, с вызовом бросила на каменную твердь целый перечень требований к Павире. И точно такой же бескомпромиссный список лег перед послами Триты.
Теперь два толстых свитка безмолвно покоились на гладком камне. Никто из присутствующих даже не помышлял сорвать с них сургучные печати: все искренне страшились удушиться в бескрайнем полотне имперских претензий.
Единственным соседом этих зловещих документов было оружие - фамильные клинки, кинжалы и ятаганы, которые по незыблемому уставу храма грозным стальным рядом выстроились перед своими хозяевами.
Правители лично отвечали за покорность приближенных. Каждый из них был обязан проследить, чтобы его свита безропотно рассталась со сталью. Ведь если в этих священных стенах прольется хотя бы капля крови, кара падет на головы самих властителей. В ту же секунду Хранители перестанут быть милосердным голосом разума, обратившись в безжалостных судей.
Все представители великих домов предстали перед Советом без доспехов. Под простыми тканями плащей скрывались изысканные наряды, а под ритуальными масками - лица, искаженные потаенной злостью и благородной скукой. Ни сакральный закон, ни закрытые одеяния не могли сдержать лавину взаимной ненависти. Словно дворовые псы, извечные враги безошибочно находили друг друга по одному лишь запаху.
Пока половина имперской свиты, едва воскресшая поутру после ночного забытья и тщетно пытающаяся вспомнить хоть что-то, с яростным упорством изрыгала витиеватые оскорбления и пустую браваду, Трита демонстрировала поистине святую непоколебимость. Посланники Триты хладнокровно, размеренно и, уже в сотый раз, в малейших подробностях разъясняли оппонентам, куда именно и с какой скоростью им надлежит отправиться.
И лишь немногочисленная свита Павиры, состоящая всего из трёх безмолвных фигур, замерла в абсолютной неподвижности. Окутанные гробовым молчанием, они терпеливо ждали, когда фарс уступит место истинному началу.
Затянувшееся безмолвие павирской троицы Цина списывал на первобытную дикость: эти животные, очевидно, попросту не владели всеобщим наречием.
Цина сидел и презрительно щурился на беснующегося соседа. Вот бы и Империя наконец познала этот полезный дар - помалкивать.
Голова его начала раскалываться на части, а внутри словно ворочались валуны. Стараясь не делать лишних движений и сдерживая нервный тик, он из-под прикрытия маски наблюдал за собственным Шахом. Его дед, Равель, раздражающе барабанил пальцами по каменной столешнице.
Девки среди павирской свиты не оказалось. Цина тщетно силился изгнать воспоминания ушедшей ночи, но те настырно лились в помутившийся разум. Гадину хотелось прирезать, и больше совершенно не хотелось поиметь. Она испачкала собой и своим происхождением его самолюбие. Как подобная диковина, наделенная столь сильным даром, умудрилась уродиться среди безродных дворняг, его не заботило - видимо, раз в столетие и сухая палка цветёт.
Он просто ждал, стараясь сохранять самообладание, которое должно было стать его броней - защитой от глупости и от порыва, который заставил бы его схватиться за рукоять, едва эта павирская тварь переступит порог зала, и заживо распять ее собственным клинком прямо на каменном столе. Мысль о том, чтобы пролить кровь в святыне, манила его, заставляя пальцы судорожно сжиматься в кулаки.
Ненавидел. До кровавой пелены в глазах ненавидел всю эту падаль из Павиры и Триты с их грязной, плебейской кровью - отбросы, с которыми ему сегодня придется делить один стол.
Ненавидел этот Храм, куда ступил впервые в жизни, с его молитвами и ложными божествами, перед которыми его заставили склонить голову при входе, и перед которыми наверняка заставят преклонить голову при выходе. Ненавидел Империю с её глупыми, недальновидными решениями - ведь именно из-за них они все оказались в этом месте.
Но сильнее всего он ненавидел эту шлюху - ту самую, которую еще вчера так страстно, до дрожи желал. Тварь, которая посмела переиграть его.
Цина протяжно, болезненно застонал, откинув голову на жесткую спинку кресла и зажмурив глаза.
- Что с тобой, мальчик? - дед наклонил к нему голову, и сквозь прорези его маски блеснули алые глаза.
- Все в порядке, мой Шах, - Цина с трудом разжал кулаки, пальцы которых уже онемели и болели от напряжения.
- Сейчас все присутствующие здесь равны, нравится нам это или нет. Усмири себя, - дед говорил едва слышно, но его тихий голос казался древним, точно сам камень этих стен.
Правящий Шах Каменной Долины выказывал относительную снисходительность к чужой крови. Он не сомневался в собственном величии, считая себя выше всего сущего и когда-либо жившего, однако не опускался до того, чтобы предаваться долгим размышлениям о чьём-то там происхождении.
Ему было плевать. И это высокомерное безучастие доводило Цину до бешенства. Будь он на месте Равеля, с его силой и прожитыми веками, давно бы уничтожил всю мерзость, что обитает вокруг.
- Они никогда нам не станут равны, - губы под его маской скривились, когда мысли невольно сорвались вслух.
Под столом Шах Равель вцепился в запястье внука, заставив того поморщиться. Тон главы рода был полон горького разочарования и скрытой угрозы, обещающей серьезные неприятности.
- Молчать. Забылся, мальчишка? Или страх потерял? Придётся напомнить: ты не дома.
Цине хотелось зарваться, оскалиться. Только вот показывать зубы деду могло стоить этих самых зубов. Иерархия была неоспоримой. Когда преемник станет Шахом, его потомство будет так же склоняться и подставлять загривок для заслуженной трёпки.
- Я вас понял, мой Шах, - Цина вынужденно наклонил голову.
Старик выпустил его руку. Неторопливо откинувшись на спинку кресла, правитель Каменной Долины добавил ледяным тоном:
- Блуд с имперскими девками накануне помолвки с принцессой - глупый просчёт. Оставь свои мысли о шлюхах, хотя бы пока мы не закрепим этот союз или не разорвем его. Я достаточно ясно выразился?
Цина покорно кивнул. И правда. Хватит думать о шлюхах.
- Начинаем, - голос одного из Хранителей прогремел по залу. - Всем занять свои места.
Ругань наконец утихла, и свита послушно заняла кресла вдоль стен. За столом переговоров установился порядок: по восемь мест было выделено для делегации каждого государства - строгий, веками не менявшийся регламент.
Все, кто должен был сегодня восседать здесь, встали в полный рост. В зале воцарилась тишина.
Собравшиеся замерли, ожидая заветного слова Хранителей, позволяющего снять маски - не перед лицом врагов или союзников, ведь их имена и истинные лица предназначались исключительно богам, незримо взиравшим на них из темноты под куполом.
Прошла минута. Пять. Десять. Тишину начал прорезать недовольный ропот, глухо доносившийся из-под масок.
На местах, где полагалось стоять представителям Триты, не хватало двоих. Делегация Павиры и вовсе отсутствовала в полном составе - лишь их безмолвная свита спокойно восседала в дальнем конце чертога, не шевелясь.
В огромном помещении начала стремительно повышаться температура - ярость сотен мужчин физически раскаляла воздух. Делегации великих домов закипали от бешенства из-за наглого отсутствия тех, кто должен был представлять обвиняемые государства.
И пока в зале проклинали их души, сама Асгетт шла следом за только что прибывшей матушкой, разглядывая её спину. Ей отчаянно хотелось обогнать женщину, которая внезапно стала невыносимо медлительной.
- Нас наверняка уже ожидают. - тонко намекая на необходимость ускориться, выговорила она.
Кула развернулась и одним плавным, быстрым движением поймала подбородок принцессы, заставив её поднять голову.
- Привыкай, Иблис бен Касарит. Та, кто рождена править, всегда приходит последней. Чужое ожидание - не твоя забота.
Лик Кулы был лишён возраста и живых эмоций. Под её золотыми глазами залегли темные тени ритуальных отметин, а на лице застыло жуткое и одновременно изящное украшение - острые наросты, напоминающие тонкие ребра и лапы насекомых, выходили будто из скулы и виска, оплетая ухо.
Её шея была заключена в воротник из переплетенных костей и окаменевших сухожилий. Это ожерелье словно прорастало сквозь плоть, заменяя собой кожу. Волосы - прямые, мертвенно-белого цвета - были зачесаны назад и удерживались тонким, едва заметным обручем.
- Они не моя паства, матушка, - тихо, но твердо ответила Асгетт.
Она невольно залюбовалась этой дикой девой из лесов Катрата. Платье Кулы было изрезано на длинные лоскуты и при каждом шаге ткань наглядно являла окружающим, чем женщина отличается от мужчины.
Кула никогда не стеснялась наготы. Напротив, в гробу она видала все приличия, предпочитая при любой возможности сбрасывать одеяния и нагишом бегать по лесам. Так было куда удобнее охотиться.
Матушка отпустила лицо Асгетт, на котором красовалась тонкая металлическая нить, пересекающая переносицу. Все эти украшения - строгие традиции Катрара. Подобные цепи символизировали связь с предками и покорность законам крови.
- К счастью, - сказала Кула, считавшая, что выше дочерей Иблиса только небосвод. - Тебе такие паршивые овцы в стаде не сдались.
Обхватив ладонь дочери, она повела её за собой. Проявилась почти кошачья нежность: на ходу матушка мягко ласкала её пальцы, украшенные массивными золотыми кольцами. Те переходили в длинные изогнутые металлические когти, плотно облегавшие фаланги.
Они вышли в широкий коридор, ведущий к массивным дверям зала, где вот-вот должен был начаться Великий Совет. Здесь их уже поджидали с белоснежными плащами и золотыми масками.
Венец явно не намеревался следовать общим правилам и надевать такие же обрядовые атрибуты, как и все остальные. В честь чего это?
Накидки держали те, кого царица Висса отправила для поддержки Павиры: тётушка Артра и её старший брат Миракс, приходившийся Асгетт родным дядей. Лучше этой парочки на дипломатическом поприще говорила разве что сталь.
Что же до Кулы... Асгетт не сомневалась: та шла на Совет лишь ради одного сценария. Если переговоры зайдут в тупик, она просто превратит этот зал в пиршество и сожрёт всех до единого.
- Милая, а чего-то более... скромного не нашлось? - Артра недовольно оглядела платье племянницы, задержав взгляд на змее, обвивавшей её талию.
- Это твоя мать выбирала, - Асгетт изящно покружилась, заставив цепи на запястьях тихо звякнуть, демонстрируя все прелести наряда.
Платье было сшито из лёгкой ткани - безупречного, чистого белого оттенка. Глубокий вырез на груди переходил в плавные драпировки, подчёркивая хрупкость плеч и шеи. Высокий разрез, берущий начало от самой талии, при каждом шаге дразняще уходил вниз, оголяя бедро. И всё же этот наряд, по сравнению со сквозящими лоскутами Кулы, выглядел почти целомудренно.
- Прекрасное платье, - мгновенно подвела к итогу Артра, покосившись на брата из-под золочёной маски. Сомневаться во вкусе царицы, который почему-то внезапно стал извращённым, она не посмела. По крайней мере, вслух.
- И правда, замечательное, - тактично подтвердил дядя Миракс. Он мысленно порадовался, что маска скрывает его изумленно взлетевшую к самой линии волос бровь. - Матушка, как всегда, удивляет своим поистине царским вкусом.
У дверей замер сам владыка Павиры в окружении советников, с ног до головы закутанных в такие же белёсые одеяния. Но по-настоящему Асгетт удивило другое: прямо за ними неподвижно высились две тени Первозданных. На фоне светлой толпы они в своих чёрно-серых мантиях казались провалами в пустоту.
- А эти две что тут забыли? - Асгетт шагнула ближе к тётушке, едва слышно прошептав.
- Сегодня мы все на одной стороне, - тихо проговорила Артра. - На стороне тех, кого будут обвинять. И потому войдём вместе. Надевайте накидки.
Взглянув на теней Первозданных, Артра поджала губы. Они с братом уже успели поговорить со святыми. Те впились, словно сомнения в душу. Разговор удовольствия не доставил, слишком уж хитры и назойливы были эти женщины.
Но идея выступить единым фронтом была здравой. Столь дотошный и упрямый альянс гарантированно вымотает Совет, заставив всех присутствующих свернуть обсуждение как можно быстрее.
Сама же она изо всех сил старалась не выдавать тревогу, которую поселили в её разуме эти святые.
- Какая приятная компания сопровождает нас под ликами Богинь, - главная жрица Раа'си Ра'ми в черной мантии отвесила церемонный поклон.
- Мы тоже безмерно рады встрече, - проговорила безмерно радостная Артра, подходя к дверям, из-за которых уже доносилось возмущение. - Что ж, приступим.
Ровно в тот момент, когда представители Великих Домов уже мысленно потянулись к оружию, створки дверей с грохотом врезались в стены. Судя по силе удара, вошедшая следом фигура в белом открыла их пинком.
Позади неё в зал неспешно прошествовали еще девять силуэтов. Двое из них были укутаны в мантии Теней Первозданных, остальные - в такие же белоснежные плащи. Похоже, этим не совсем достопочтенным господам забыли объяснить здешний устав. Впрочем, не Цине было судить невежд: на все эти предписания он клал ровно то же, что и вновь прибывшие.
Подойдя к столу и заняв место представителей Павиры, фигура небрежно сбросила накидку и стянула с лица маску. Тяжёлый металл с резким звоном ударился о каменную столешницу, заставив слабодушных вздрогнуть.
Оглядев присутствующих пронзительным взглядом, гостья не просто села, а устроилась в кресле точно на законном престоле и надменно произнесла:
- Снимайте уже маски. Или вы намерены заставить нас ждать вечность?
Незнакомка оказалась женщиной - не дурна лицом, молода и давяще высокомерна. От её тона собственная спесь Цины на мгновение пошатнулась.
«А так можно было?» - озадаченно подумал он.
Представители Империи, возмущенные присутствием нахальной бабы за столом на сугубо мужских переговорах, едва не взорвались от негодования. Однако по-настоящему всех озадачило другое - молчание Хранителей. Ни единого замечания, ни тени упрека.
И хотя этот орден никогда не выбирал сторону, их немое одобрение подобной дерзости заставило многих усомниться в их хваленой беспристрастности.
Следом подтянулись остальные. Заняв предписанные места в древнем кругу, они единым жестом сбросили тяжёлые ритуальные облачения. На свет явились пять мужчин и ещё четыре женщины - абсолютно безоружных.
Последние были единственными представительницами своего пола во всём этом колоссальном пространстве, если не считать храмовых служительниц, Вита'е Арбрис, скрывающихся во мгле нефов. Именно на этих дев сейчас в немом шоке взирали собравшиеся.
По залу прокатался тихий, свистящий выдох удивления. Советники Империи переглянулись, словно ожидая, что своды храма вот-вот рухнут от подобного святотатства.
Однако центром всеобщего притяжения стали двое: женщина в причудливых шейных украшениях и юная сереброволосая девица. Золотые когти и тонкая цепочка, тянувшаяся змейкой по прелестному лицу девушки, приковывали к себе взоры.
Сама же она равнодушно окинула взором чертог и замерла, глядя в никуда сквозь полуопущенные ресницы, демонстративно игнорируя чужое липкое любопытство.
Но если эта особа казалась чем-то экзотически съедобным, тем, что хотелось попробовать, то сидевшая рядом с ней женщина выглядела существом, способным перекусить каждым в этом зале - неторопливо, не оставив даже костей.
«Тварь, до чего же хороша», - мысль ударила под дых, заставив Цину на мгновение замереть. Он пытливо, с почти болезненным восхищением скользил взглядом по лицу, изучая её черты при полноценном, ярком освещении.
Эти едва заметные россыпи веснушек на карамельно-золотой коже... Этот омут по-настоящему медных глаз, усыпанный крапинками чистейшего золота, в которых хотелось утонуть прежде, чем вырвать их напрочь.
Слепящее желание пустить ей кровь неохотно отступило в тень. Ровно настолько, чтобы позволить хищнику вдоволь насладиться красотой своей жертвы.
Из всей делегации Павиры на ногах остался лишь один мужчина. Цина напрягся, стоило ему внимательнее присмотреться к чужаку. Знакомый отлив прядей, узнаваемые черты - сходство было слишком очевидным.
Воспоминание о мягком весе девичьего тела на его коленях и о том, как эти самые волосы скользили по пальцам, заставило сильнее стиснуть челюсти.
Высокомерная гостья, первой ступившая в зал, этот незнакомец и девка с золотой нитью на лице - все они явно были мазаны одной кровью.
Высокая фигура мужчины излучала суровую грацию. Длинные волосы, небрежно перехваченные на затылке, волнами спадали на широкие плечи. Он замер вполоборота, облаченный в строгий темный мундир, чью мрачность разбивал лишь холодный блеск золочёных наплечников.
Однако всё это меркло перед его ликом: узкие, пронзительные глаза светились диким янтарным огнем, словно у затаившегося зверя.
Тяжелую тишину разорвал безупречно поставленный голос:
- Мое имя Миракс. Сегодня я буду говорить от лица властителя Павиры, Сура.
Из его узких, жёстких губ этот короткий манифест прозвучал невероятно притягательно. Мужчина плавно опустился в кресло по правую руку от самого правителя и едва уловимым, величественным жестом велел Хранителям начинать.
Имперская сторона тут же разразилась протестами - почему безродный выскочка смеет говорить за владыку этих земель? Однако этот выпад все проигнорировали. Самые сообразительные и искушенные в интригах умы быстро осознали глубину нанесенного оскорбления.
Варвары не просто демонстрировали пренебрежение этикетом. Они презирали чужую культуру и принципиально отказывались ломать языки о всеобщее наречие, считая его грязной скверной, недостойной их уст.
Владыки стали поочередно представляться: они открывали лица, распахивали накидки, а затем занимали свои места вместе с приближенными. Делегация Вархи восседала рядом с имперцами, безмолвно демонстрируя им полную лояльность.
Эти прирожденные палачи мало чем отличались от самих жнецов - безжалостные, лучшие в своем деле наемные убийцы, способные бесследно сливаться с темнотой.
Делегация Саривии, пришедшая из залитых солнцем земель, напротив, то и дело бросала изучающие взгляды в сторону Павиры. По логике вещей, им не должно было быть до происходящего ровным счётом никакого дела: столетиями, сквозь кровь, разруху и пепел чужих войн, древнейшее царство сохраняло абсолютный, незыблемый нейтралитет.
Однако теперь, судя по тому, каким взглядом наследный принц Саривии буквально пожирал сребровласую девчонку, впервые в истории назревало нечто немыслимое.
А то, что Трита уже спелась с Павирой, было очевидно даже последнему идиоту. Тени Первозданных молчаливо доказывали это своими ухмылками. Эти святые вовсе не были уродливыми чудовищами, какими их расписывали в слухах. Напротив, они манили взгляд.
Но крылось в их облике, в текучей пластике движений нечто настолько странное и жуткое, что по спине любого воина пробегал холодок, заставляя инстинктивно и брезгливо передёргиваться.
- Мы слушаем Империю, - слова прозвучали сухо и бесстрастно, тяжело скатившись по холодным каменным ступеням, где возвышались Хранители.
Грузная фигура Императора качнулась, когда он наконец оторвал взор от правителя Павиры и едва заметно кивнул своему советнику. Это был до омерзения противный, тощий мужчина, задрапированный в роскошные, кричащие ткани. В его высокий воротник были вшиты редкие камни кальса, чей блеск подчёркивал статус владельца.
Вот только стоило женщинам Павиры заметить эти драгоценности, как их губы одновременно растянулись в таком устрашающем, хищном оскале, что чиновник моментально растерял всю храбрость. Он поспешно отвёл глаза, решив больше не смотреть на этих неофитов цивилизации - задача почти невыполнимая, учитывая, что он должен был обращаться непосредственно к ним.
Уголок губ Цины дрогнул в презрительной усмешке.
«Надо же, как глазки загорелись, - высокомерно подумал он, наблюдая за ней. - Интересно, как быстро эта девка раздвинет ноги перед первым встречным, который осыплет её подобной роскошью? Наверняка прежде, чем последний камень коснётся её тонкой шейки».
По правде говоря, он всегда был уверен, что цена павирских баб куда ниже.
Цина с показным пренебрежением скользнул по девице оценивающим взором и тут же резко отвернулся, мрачно вперившись в имперцев. Он мысленно поклялся больше не удостаивать дикарей ни единым вниманием.
Пустой звук, а не клятва.
Вопреки доводам рассудка, взгляд предательски, с каким-то мазохистским упрямством возвращался к девушке. А эта дрянь за всё время даже не соизволила повернуть голову в его сторону.
Всё её внимание было приковано к смазливому принцу Саривии. И, судя по искрам этого безмолвного, едва уловимого диалога , они уже успели мысленно раздеть друг друга и прийти к выводу, что вполне соответствуют взаимным ожиданиям.
«Вот же блядство», - мысленно сплюнул Цина.
В груди ядовитым варевом закипала ярость. Этот лощёный наследничек явно имел и средства, и власть, чтобы осыпать дикарку всеми благами мира, возведя её на самые немыслимые вершины.
Цине было плевать на её возвышение. Пусть забирает. Но только после него.
Желание было первобытным и грязным: грубо присвоить, сломать эту надменность и выжечь на ней своё клеймо прежде, чем до её кожи дотронутся выхоленные ручки этого мальчишки. От одних лишь мысли о том, как он овладеет этой безродной девкой, раздутое эго Цины с треском рвалось по швам.
Внутри шла ожесточённая война между тошнотворным отвращением и пульсирующим вожделением. Его поражало, как же быстро острая неприязнь мутировала в животную жажду. Ей хватило лишь лица и тела, чтобы в прах растоптать устоявшиеся принципы и вековые предпочтения.
Из этого наваждения его вырвал дребезжащий, фальшиво елейный голос имперского советника. Собрав остатки мужества и стараясь смотреть исключительно на Хранителей над головами павирцев, тощий вельможа наконец заговорил, оглашая волю своей короны. Каждое его слово так и сквозило скрытым ядом, раня слух своим притворством.
Из его уст лилась искусная скорбь: он вещал о бедствиях Империи, терпящей урон от рук дикарей, чья власть простёрлась над Вольными землями. Торговые пути перерезаны, караваны блуждают в обход, а гордая имперская армия предана не земле, а огню и поруганию. Однако в этой речи не нашлось места правде.
Разумеется, он не проронил ни слова о том, что эту кровавую войну развязала сама Империя. И уж тем более - что на Вольных землях величественное государство промышляло торговлей бойцами для арен, беззащитными женщинами и детьми.
Грязная изнанка политики, которую сочли сущей мелочью для присутствующих.
Миракс вполголоса переводил владыке Павиры самые абсурдные и любопытные моменты имперской речи. Тот - длинноволосый молодой мужчина - когда-то наверняка был красив.
Теперь же его лицо напоминало карту жестоких сражений: оно было усеяно шрамами - от тонких серебристых нитей до грубых багровых рубцов, стягивающих кожу у самой скулы.
Голос Миракса звучал ровно и монотонно, но в глубине его глаз плясали искорки мрачного веселья.
Артра устало тёрла переносицу, пытаясь утихомирить Кулу. Та искренне не понимала, зачем терпеть, если можно не терпеть. В её звериных глазах застыло недоумение пополам с раздражением - эмоции, слишком простые и честные для этого зала.
Тётушке стоило немалых трудов объяснить ей, что ломать хребет имперцам прямо сейчас - далеко не лучший дипломатический ход и нужно немного подождать.
Трита на этом фоне казалась скалой - неподвижной, невозмутимой: она лишь терпеливо ждала момента, когда советник перейдёт к прямым нападкам на них. Но имперец вещал без остановки - его голос, тягучий, словно патока, заполнял Чертог, обволакивая собравшихся липкой пеленой пустословия, и конца этому потоку не предвиделось.