Венец из Пяти Ветвей

Преемник Шаха, казалось, только и ждал этого момента. Он ответил ей дерзкой, дразнящей усмешкой, откровенно упиваясь всеобщим замешательством. Желваки едва заметно перекатывались под кожей острых скул: он явно прилагал немалые усилия, чтобы сохранить хоть какое-то подобие серьезности и не выдать обуявшего его злорадства.

«Вот же змей, – подумала она, пока по её спине пробегала волна мурашек. – Откусить бы ему что-нибудь ради приличия».

Разумеется, сама Асгетт ни секунды не сомневалась в том, какая именно плоть пала бы жертвой.

Строки вились по пергаменту на забытом, мёртвом наречии Ночи. Его тайны знали только наёмники Вархи и жнецы, веками делившие одну мать-тьму.

Мудрецы-Хранители, зарывшись в свои бездонные архивы, несомненно, взломали бы этот шифр. Вот только на кропотливый перевод ушли бы долгие, мучительные недели. И в этом крылась гениальность плана: по незыблемым законам храма Мира, пока брошенный вызов лежал на столе, а спор считался открытым, никто из присутствующих не имел права сделать и шага за порог. Капкан захлопнулся, превратив святыню в роскошную, душную клетку.

– Мы зачитаем вслух, избавьте себя от лишних тревог, – с мерзкой, масляной ухмылкой протянул имперский посланник. – Из уважения к вам мы выделим лишь ключевые пункты. Примите наши искренние извинения за это недоразумение.

Вельможа натянул на лицо маску притворного сожаления.

– Понимаете, мы были уверены, что вы... ну, скажем так, не обучены грамоте. А раз так, то какая разница, на каком языке составлен свиток?

Цина тихо хохотнул, мысленно отдав должное наглости своих имперских союзников.

Замысел Империи был сшит белыми нитями. Спектакль для дураков: этот чиновник зачитает пустяковые уступки – клочки земли, квоты на ресурсы, горстку рабов взамен погибших солдат. Они бьют на то, что никто не станет гнить в этом храме ради перевода и сверки каждой строчки.

На деле же в свитках крылись условия для тотального рабства Триты и Павиры, а вовсе не для мира. Кабала, в которую они должны были ступить добровольно. Неописуемо жестокие тиски, на которые Империя жаждала получить слепое согласие. Чтобы сразу после Совета, заключив союз с наёмниками из Вархи, победным маршем пройтись по землям врага, оставляя после себя лишь моровую глушь. А если Трита и Павира рискнут созвать новый Великий Совет, этот свиток станет неопровержимым доказательством: враги сами подписались под своей участью.

Девять великих государств. Столько Империя уже сожрала с помощью этой уловки. Те соглашались на любой позор, потому что им нечего было выставить против ненасытного чудовища.

Но у Павиры и Триты монета была другой – они пока сполна откупались сталью, всаживая её по самую рукоять в брюхо имперцев. Именно поэтому врагам пришлось так изощрённо исхитриться теперь.

Асгетт, все это время внимательно слушавшая имперца, с нежностью выводила невидимые круги металлическими когтями по столешнице. Тихий скрежет стали о древний камень заставлял ближайших соседей поежиться.

– Хранитель, подойди, – велела она. Её голос прозвучал негромко, но настолько отчетливо и властно, что не допускал ни малейших промедлений.

Главный Хранитель неспешно спустился по ступеням. Наклонившись, он бесцеремонно сгрёб руками мешающие шлейфы пергамента и потащил их за собой, словно ворох сухой соломы. Коротко, по-стариковски шикнув на саривийского принца, топтавшегося прямо на документе, глава ордена – а в действительности само божество – скалился во тьме капюшона.

Улыбка была настолько ликующая, что у него едва не сводило щёки. В сознании бессмертного сладким эхом отдавался мотив молитвы, которую пели ему его дети:

Под сплетением древних древВ царстве вечной немотыСпит рогатый древний зверьЦарь преданий и чертыДуши мёртвых он сзываетИ пасёт в чёрных волнахСлог бессмертный сберегаетЧто чужд призрачным умамБоже наш в веках забытыйПервый стих и корень жилПуть во тьме глухой, сокрытойНам сквозь мрак ты укажи...

Тот, чьё рождение случилось на стыке первозданных эпох, знал природу каждого звука, ведь все языки рождались при нём. Неудивительно, что тайны мёртвого языка Ночи он открыл принцессе ещё в детстве.

Девочка бредила безликими жнецами, а потому она поглощала знания с таким рвением, что несчастное божество уже стократ прокляло своё решение.

Благо, корпеть над свитками, осваивая чтение и письмо, маленькая паршивка категорически не желала. Куда больше ей нравилось просто чесать языком. Да и чем, в конце концов, ещё развлекаться будущей правительнице? Не крестиком же на холсте вышивать, ей–богу.

– Переведи только самое интересное, о великий Хранитель, – с явной, неприкрытой насмешкой тихо скомандовала Асгетт. Изящным движением она откинула мешающие пряди за спину.

– Вот так всегда ко мне и обращайся, – донесся из-под плотного капюшона довольный шёпот Бога. – И руку поцелуй для приличия.

– А больше тебе ничего не поцеловать? – ехидно изогнув бровь, поинтересовалась девушка. На её губах заиграла откровенно плутовская улыбка, далекая от этикета.

– Ну не при всех же, бесстыжая, – довольно прошипел Бог.

Он буквально упивался растерянностью и паникой, которые медленно расползались по залу от их тихой беседы. Воцарился абсолютный ментальный тупик – никто не понимал ровным счётом ничего. Сам глава священного ордена стоял, скорючившись полубоком и вполуприсядку у стола и увлечённо что-то втолковывал девчонке, активно тыкая пальцем в свитки.

Только представители Павиры сидели относительно спокойно. Их выдавало лишь едва заметное оцепенение, но они вполне держали лицо. Бедняги, они же до этой минуты понятия не имели, что прямо перед ними возвышалось их собственное божество.

– Позволено ли будет узнать, чем именно вы собираетесь заняться? – сухой, ровный голос Шаха нарушил повисшую тишину.

– Переводить собираемся, властитель, – небрежно бросила Асгетт, всем своим видом демонстрируя полнейшее равнодушие к его авторитету.

Старик буквально источал угрозу. Высокомерный, с лицом из сухих глубоких морщин, похожих на скальные расщелины, он выглядел слишком статным для того, кто явно засиделся на этом свете на пару лишних тысячелетий.

Вслед за словами девушки представители Каменной Долины и Вархи разразились дружным, раскатистым хохотом, заставив имперскую свиту болезненно поморщиться. Смех был полон мужского превосходства. Они откровенно сомневались, что её скудного ума хватит на то, чтобы распутать тайны истлевшего, мёртвого наречия.

Цина никак не мог согнать с лица плотоядной ухмылки. Кажется, за этот день он исчерпал весь свой запас иронии, накопленный за все три века существования. В нём даже проснулось желание приручить её и заставить покориться их тайным знакам. Такая способная девчонка за несколько ночей в его постели без труда бы освоила основы.

– Я ни в коем случае не принижаю глубоких познаний почтенных Хранителей, – заговорил Шах, когда смех поутих. – Наверняка глава ордена со временем выдаст нам вполне сносный перевод. Но к чему терять драгоценные дни? Не будет ли разумнее обратиться к совести и устам «Великой Империи»? Всё же, это именно они диктовали условия советникам Вархи от первого до последнего слова.

Божество попросту проигнорировало деда. Ещё бы он тратил своё драгоценное внимание на всякие старые мухоморы! А вот неестественно добрая, издевательская усмешка властителя Долины откровенно подействовала Асгетт на нервы. Не желая уступать, она натянула на лицо точно такое же притворное выражение и заговорила – плавно, на безупречном языке Ночи:

– Зачем нам просить о снисхождении Империю, если под боком есть Великая Каменная Долина? Скажите-ка мне, господин, – умышленно урезав титул великого Шаха до рядового обращения, Асгетт хлёстко, поочередно выделила голосом каждого замершего жнеца. – Во фразе «мы надругаемся над каждым жителем Павиры, от ущелья Руты до северных земель» каков, по-вашему, точный порядок действий?

Шах резко облокотился о стол, подавшись вперёд, будто пытался получше разглядеть девчонку. Наглая улыбка в миг слетела с его губ, и лицо старика превратилось в абсолютно непроницаемую маску.

Цина приподнял подбородок. В этот момент он предельно четко осознал: его снова где-то очень виртуозно и красиво развели.

– Я считаю огромным допущением, что здесь не указано, с кого именно воинство начнёт в первую очередь, – яд сочился из гортани Асгетт, переплавляясь в слова. – Кого же они предпочитают больше: стариков, женщин, младенцев? Или, может быть, мальчиков? Будьте так любезны, расскажите о вкусах солдат, господин. Вы-то наверняка знаете.

Представители Долины окаменели. Зал заполнил лишь свист воздуха, который они яростно втягивали ноздрями. Металл на столе принял зловещий, антрацитовый оттенок, покрываясь шевелящимися, живыми тенями. Делегация Вархи заозиралась на своего владыку, но тот ответил лишь жуткой, перекошенной улыбкой. В его глазах плясала призрачная белая дымка, а взгляд обещал скорую и мучительную смерть.

«Отлично сработано, принцесса. Вызверивать чужаков и наживать смертельных врагов – твоя лучшая привычка», – мысленно съязвила Асгетт, осекая себя.

В зрачках Цины в ту же секунду полыхнуло багровое пламя. Он медленно облизал сухие губы, охваченный странным, непривычным возбуждением. Плоть оставалась спокойной, но разум ликовал – девчонка вела свою партию искусно, шаг за шагом, доставляя ему подлинное удовольствие. Её речи дразнили. Эгоистичный ум, всегда деливший реальность по строгому принципу «есть только моё мнение и есть неправильное», мгновенно включился в игру и заработал на пределе возможностей.

Вместо ожидаемой вспышки гнева Шах вдруг разразился хриплым, каркающим смехом, от которого у многих по спине пробежал неприятный холодок.

Он небрежно обвел взглядом свою делегацию – напряженную, ощетинившуюся, словно стая гиен перед прыжком. Усмехнувшись, старик бросил им с нескрываемой подначкой, безукоризненно выговаривая слова на языке Ночи:

– Ну что, великие воины? Поведайте же девице, чего застыли?

Челюсти нервно заходили ходуном, а пальцы сжались в кулаки. Вся делегация как по команде уставилась в одну невидимую точку, упорно играя в молчанку.

Никто не смел даже пискнуть. Открыто рассуждать о подобном в присутствии Шаха было бы самоубийством.

– Какие праведники, ты только погляди, – Шах с наигранным восхищением усмехнулся, цыкнув сквозь зубы. – Наши великие воины наверняка свято блюдут обеты безбрачия и ни в коем разе не марают руки развратом или насилием над беззащитными. Истинные святые во плоти.

Старик выдержал паузу и медленно повернулся к преемнику:

– Так, может, хоть ты просветишь нас, внук? – голос его на последнем слове дрогнул почти ласково, но в этой ласке было больше угрозы, чем в оружии на столе.

– Сдаётся мне, мой Шах, что отныне вкусы этих мужей сузятся исключительно до павирских прелестниц, – с приторной, обманчиво покорной улыбкой протянул Цина, многозначительно выделяя каждое слово.

– Вход строго по одному и только после окончания Великого Совета, – Асгетт манерно, с донельзя фальшивым смущением опустила пушистые ресницы. – Но при одном крошечном условии: кандидаты должны быть хотя бы немного симпатичнее, чем наследник Каменной Долины. А это, согласитесь, планка не то чтобы высокая.

Шах осознал, что проникается к ней несвойственной ему теплотой – словно к собственной внучке. Эта девчонка, с её острословием и строптивым нравом, определенно пришлась ему по душе.

Цина слегка подался вперёд и покачал головой. Эта девичья дерзость ударила в голову, опьяняя сильнее любого выдержанного вина. Сосредоточив на ней всё своё внимание и беззвучно артикулируя губами ответное, явно нецензурное обещание, он развязно откинулся на спинку кресла, всем видом показывая, что вызов принят.

Дикарка из Павиры не могла знать их языка. Значит, живы те, кто её научил.

Эта внезапная догадка мгновенно перевернула всё. Вековые чистки Империи, капля за каплей выжигавшие древние династии, казались безупречными лишь на первый взгляд. Даже железная хватка завоевателей порой ослабевала. Это позволяло уцелевшим потомкам угасших королевств укрыться на задворках цивилизации — в Вольных землях или той же Павире. Именно там, на глухих окраинах мира, благородная кровь мешалась с грязью дикарей и отбросов.

«Она полукровка», – озарило его. Эту небольшую, досадную скверну Цина бы мог ей простить ради открывшихся перспектив. Дело оставалось за малым – выпытать у неё правду. Узнать, откуда она на самом деле вылезла и как теперь залезть туда самому...

Едва этот бесконечно долгий Великий Совет подойдёт к концу, он выследит её и загонит в ловушку в тёмных храмовых коридорах, где не будет лишних глаз. Впечатает спиной в шершавую стену, перекрывая любые пути к отступлению своим телом и устроит ей допрос, позаботившись о том, чтобы она не могла воспользоваться своей дурманящей песней. Долгий. Изнурительный.

До животного трепета жёсткий и ритмичный.

Цина уже физически ощущал чужое тепло и ту скользящую испарину на обнажённых ключицах. Представлял, как сдавит ладонью её горло и сквозь тонкую кожу пальцами будет ловить каждое движение – то, как её гортань судорожно, на пределе сил сжимается, пытаясь принять в себя это навязанное вторжение.

И лишь иногда он милостиво будет освобождать её пленённый, саднящий рот: только для того, чтобы она могла с хриплым, влажным стоном сделать вдох и выдохнуть ему в бедро рваное, покорное признание – ответы, которые так сводили его с ума.

Сознание лихорадило, подстёгиваемое вспыхнувшим желанием. Медленно выдохнув, Цина до предела обострил все свои чувства, безошибочно улавливая малейшие колебания в настроении собравшихся.

Он осязал немую злобу имперцев – их запечатленную в свитках речь Хранитель прямо сейчас монотонно зачитывал в священных чертогах. Цина замечал откровенный, почти неприличный восторг Саривии: их правитель увлеченно шептался с сыном, многозначительно кивая в сторону юной девицы. Улавливал и тот благоговейный трепет, с которым послы Триты взирали на павирских делегатов.

Но всё это померкло, стоило Цине переключить внимание на правителя Вархи, а затем на собственный, покоящийся на столе меч.

«Что с тобой, Владыка? Одурманили? С чего вдруг ты так покорно проглотил язык?» – билось в голове тревожное подозрение. Пальцы невольно сжимались, мышцы вновь налились свинцовой тяжестью, предчувствуя скорую кровь.

Затаив дыхание, он напряженно вслушивался в каждое чужое слово, которое эхом отскакивало от вековых, безмолвных камней.

Глава 8

Мужчинам Павиры и Триты – кандалы и пожизненное рабство в каменоломнях. Женщинам и детям – показательное, ломающее волю насилие на площадях. Старикам – нож.

Свитки, что были скреплены тяжёлыми имперскими печатями, диктовали полное, безоговорочное подчинение земель, лишающее их даже унизительного статуса колонии. Вольные земли подлежали тотальной зачистке: павирское воинство следовало выследить до последнего бойца и истребить. А также выкачать редкие ресурсы, оголить рудники и пустить по ветру пепел разорённых полей.

Всё это являлось лишь сухими тезисами. Император жаждал видеть новый мир, укрытый саваном непрекращающихся истязаний.

Цина примерно представлял, что скрывается за строчками чернил, и всё же такая извращенная, масштабная фантазия поражала даже его. Принести подобное на Совет, пусть даже надежно укрытое за вязью мёртвого языка, граничило с безумием.

Он ни на миг не сомневался в конечном триумфе Империи. Пусть война затянется на десятилетия – её финал предрешен. Вот только свитки, к величайшему несчастью для завоевателей, Хранитель умудрился перевести. Императору, который привык брать врага за горло быстро и намертво, теперь придется познать игру вдолгую. И, кажется, он только что нажил себе лишних врагов.

Правитель Саривии с нарастающим ужасом осознавал: они могут быть следующие в очереди на заклание. Он чувствовал, как под тяжелой парчой парадного одеяния кожа леденеет от сковывающего страха. Чудовищные аппетиты соседей были ненасытны – эта гидра не успокоится, пока не поглотит весь континент до последней пяди земли, стерев саму её независимость из истории.

Теперь стало предельно ясно: любые мирные соглашения, пакты и скрепленные клятвами союзы с завоевателями – не более чем обрывки бумаги, дарующие лишь временную отсрочку перед неминуемой казнью всего народа.

– А хер им в рот положить там не написано? – поинтересовалась Асгетт.

Она даже не подняла головы, продолжая усердно ковырять ногтем камень стола.

Святотатственный вопрос был задан с такой детской невинностью, что, пожалуй, все в зале мысленно разделили её любопытство. Даже имперцы, к которым эта реплика относилась напрямую. Последние усердно делали вид, будто впервые слышат подобные требования, словно пергамент подменила сама проклятая бездна.

Кула ласково погладила дочь по волосам, закрепляя эффект от её слов:

– Наверняка написано. Обещаю, когда мы доберёмся до этой строчки, выполним имперское требование в первоочередном порядке.

– Благодарю, Хранитель, этого достаточно, – оборвала его Раа'си Ра'ми.

Жрица приподнялась. В наступившей тишине она властно провела ладонью по развёрнутым на столе свиткам.

– Не ищите себе врагов, словно любовниц по всем углам, у вас и так их уже достаточно. И будьте осмотрительны, когда сойдёте с изломанного хребта своей жертвы. Ибо последний противник, всё это время стоявший за спиной, полон сил и чистой ярости. Он – сама пустота, облеченная в сталь.

Она устремила взор на имперского правителя.

От волн чистой, необузданной силы, хлынувших от этой женщины, всем присутствующим в зале мгновенно стало дурно. Тяжёлый, пронзительный звон ударил в барабанные перепонки. Кровь бешено бурлила, будто стремясь разорвать сосуды и хлынуть наружу.

– Для вас эта распря лишь нужда. Его же право на игру – то суть, рожденная из хищного первородства, что пульсирует под кожей боевым кличем. – Раа'си Ра'ми говорила спокойно, но в её глазах бушевала буря.

– Враг, которого вы столь неосмотрительно пригрели на своей шахматной доске, прячет сталь за показной покорностью. Как подлинный вертоградарь, он знает по именам, лицам и вкусу всё, что дышит и растёт. И может без страха прикоснуться ладонью к дурной траве. Ибо истина в том, что не он её боится, а она – его.

Гордо вскинув подбородок, она изрекла непреложную волю, не терпящую возражений:

– Мира на твоих условиях не предвидится. И лучше бы тебе помнить, Император, как твои воины подыхали на собственных границах от нашей стали. И поверь, они продолжат гибнуть так и впредь.

– Советую вспомнить и о геройствах на наших рубежах, – вмешался Миракс. – Что же до Ям – нас мало заботят нужды жнецов и невозможность для Империи развернуть работорговлю. Вольные земли останутся под стягом Павиры. Так есть, и так останется.

Лицо Императора исказила жуткая, безумная улыбка, обнажившая кривые зубы.

– А вы не забывайте, что я даже не начинал эту войну – девять десятых моих сил всё еще ждут приказа, – владыка посмотрел в глаза Раа'си Ра'ми. – Помимо крови и плоти, в глубоких подземельях Империи сидят на цепях создания, чья природа куда интереснее твоей, жрица.

О жутких тварях, которых Император собирал в свою коллекцию, шептались во всех уголках континента. Однако миролюбивый тиран редко спускал их на поле боя, жалея невинные жизни. В самом деле, к чему бессмысленно рвать тела несчастных на куски, если живой товар можно выгодно продать в рабство?

Поистине, безграничное милосердие и высшая степень государственного гуманизма. Но именно сейчас этот добрейшей души повелитель предельно ясно дал понять: время милосердия вышло. Он готов спустить всех своих кошмарных зверушек с цепей. В конце концов, питомцам тоже нужно размять лапы и вдоволь порезвиться на свежем воздухе.

– Оставьте души себе, мне они ни к чему. Дешевый и совершенно паршивый товар, – лениво бросил Шах, бесцеремонно врываясь в разговор. Он медленно качнул головой в сторону Асгетт. – Твоя дочь?

Кула напряглась. У нее и без того был отвратный характер, а от долгого пребывания в местах, где слишком много болтают, она и вовсе зверела. Когда же дело доходило до ее детей…

– Моя, – невозмутимым тоном отозвался Миракс.

И едва ли он лгал: он первым взял её на руки, первым поцеловал в макушку. Именно он дал ей имя, которое не успела подарить умершая мать. Пока овдовевший царь Цэссы едва соображал от горя, дядя сам баюкал дитя и искал ту, что способна заменить малышке родную кровь. Будучи младшим братом-близнецом погибшей, Миракс перенёс эту утрату тяжелее остальных. Он поклялся любить племянницу как собственного ребёнка – в память о Башши, и эту клятву сдержал сполна. Её он и впрямь любил больше всего на свете, даже больше кровных сыновей.

– Отдать не хочешь? – произнёс Шах так ровно и обыденно, точно речь шла о покупке хорошей лошади на ярмарке.

– Мы связаны пактом, Шах! – Император рывком поднялся на ноги, его голос предательски дрогнул от закипающего бешенства. – Тебе не дозволено заключать сепаратные соглашения с врагом!

– Свои обязательства в этой войне я выполнил сполна, – Шах тоже выпрямился во весь рост, упираясь кулаками в столешницу. Нависая над столом, он словно сминал Императора своей массивной фигурой и сверлил союзника тяжёлым, немигающим взглядом. – А вот когда Империя соизволит выполнить свои? М-м? Вот с чего тебе следовало начинать этот разговор. И не смей диктовать мне, что я могу делать, а чего нет.

Крыть Императору было нечем. Он откровенно тянул с обещанной помолвкой, цинично прикидывая, на чей член будет выгоднее насадить свою дочь, обделённую правом на престол. Точно так же, легендарная своим богатством Империя, поскупилась выплатить полную сумму за кровавую работу армии Долины. Война, которую имперцы планировали как наиболее молниеносную в истории, обернулась для них дорогой бойней в грязи, где золото утекало сквозь пальцы быстрее, чем успевала сохнуть кровь на клинках врагов.

– Каков твой ответ? – голос Шаха прозвучал жёстко и требовательно, не оставляя пространства для маневра и не терпя отказов.

Старик вперил в Миракса неотрывный, давящий взгляд, и эта немая, хищная зоркость выдавала в нем того, кто готов в любой момент перерезать партнеру глотку.

Цина сидел неподвижно, подперев кулаком челюсть, с интересом разглядывая деда.

«У старика точно рассудок помутился», – усмехнулся он, но протестовать не собирался. Перспектива приручить эту девку манила его, будоража кровь порочным предвкушением. Нужно было просто выторговать её на выгодных для себя правах.

– Мы не продаём своих дочерей, Шах, – ответил Миракс, спокойно выдерживая этот испытующий напор. Голос его лился мягко, словно дорогой шёлк, но за этим дружелюбием скрывалась непреклонная воля.

«Расскажи это кому‐нибудь другому», – мысленно хмыкнул Цина, прекрасно зная, что у всего в этом мире есть своя цена. Для него отказ Миракса был лишь началом торгов.

– Я не предлагаю банальную продажу... – попытался перехватить инициативу Шах, чуть нахмурившись и неторопливо поправив перстни на пальцах.

Равель чувствовал нутром, что девчонку нужно заполучить, какой бы ни оказалась цена.

– Это одно и то же, – наотрез отсекла Кула, не дав ему закончить фразу.

Она подалась вперёд, и в её прищуре промелькнуло нечто настолько первобытное и зловещее, что наступившая тишина сделалась удушающе густой.

– К чему тебе девочка? – словно между делом вступил в разговор царь Саривии, откидываясь на спинку кресла и скрещивая пальцы.

Для него явно не было секретом, что жнецы из-за своей крови почти не способны дать потомство от чужеродных женщин. Любое дитя от такого союза было обречено ещё в утробе. Поэтому интерес Шаха сейчас выглядел крайне подозрительно – ведь девица из диких земель не способна была принести даже того малого, что обычно ценилось в союзах: ни золота, ни статуса. Вопрос царя Саривии теперь звенел как обвинение в скрытых и опасных намерениях.

– Для созерцания. В Долине не растут красивые цветы, – произнес Шах с такой безупречной, почти правдоподобной печалью, что в нее действительно можно было поверить. – Неужто и ты возжелал в свои сады столь редкую диковину?

– Мы не покупаем чужих дочерей, – ответил властитель Саривии, и на его губах заиграла снисходительная улыбка. – К счастью, у нас достаточно собственных.