Девушка из конструктора сказок. Том 1

Глава 4. Артефакт из рук королевы

— Скажи, я ведь не первый, кому ты подбрасываешь этот головняк. Кто-то ещё играл в твои игры?

— Были и другие.

— Кто… и когда?

— В середине прошлого века. В США. Благодаря Чарльзу Имзу я познакомилась с интересным человеком. Он, как и ты, не был учёным или инженером-технологом. Он был… скульптором.

— И как его успехи?

— Он создал семь больших, кубов из металла. Например, один из таких кубов он назвал «Аламо». Хотя чаще его называют просто «Куб». Любой может увидеть «Аламо» на Астор-плейс в Нью-Йорке. Люди делают с ним селфи и думают, что это просто арт-объект.

— Что за скульптор? Имя то у него есть?

— Бернар Розентал.

— Никогда о нём не слышал. И что, эти «Кубы» — всё, что получилось у… как его фамилия?

— Розентал. У Бернара получилось воплотить лишь очертание идеи. Его творения, конечно, тронули поверхность, но не пустили корни.

— А кто ещё брался?

— Джеф Раскин пробовал. О Джефе ты, надеюсь, слышал?

— Фамилия знакомая. Раскин… Раскин…

— Да как так? Ты ведь дизайнер. Раскин был инициатором проекта Macintosh. Того самого, который в восьмидесятых вывел идеи человечного интерфейса из лабораторий в массовый мир. Он пришёл в Apple со своей философией «компьютера как бытового прибора». Стив Джобс вкурил, что к чему и взял проект в свои руки. Раскин заразил Джобса идеей, что компьютер не должен заставлять пользователя думать о компьютере. И хотя сам Раскин был против главной фишки — мышки, большая часть современного UX-дизайна расцвела именно из его идей.

— Может быть, я и слышал о нём. Но… я помню, что читал, как Джобса озарило в чужой лаборатории. Он там увидел первую компьютерную мышку и живой курсор на экране.

— Ты ещё скажи, что «Ньютону упало на голову яблоко». Да, Стив был в Xerox PARC и вдохновился их наработками. Но почва в Apple уже была удобрена Раскиным. Джобс грамотно объединил мышь из Xerox с философией Джефа.

— И это… правда?

— Правда. Об этом много где написано. Раскин продвигал интерфейс для людей, а Джобс превратил эту концепцию в культовый продукт. И по-своему Стив оказался прав. Нужно было перехватить управление и сменить вектор. Он выжал из идеи максимум: компьютер стал доступным, интуитивно понятным и не требующим инструкций.

— Ну и как Джеф связан с конструктором?

— Он хорошо принял идею. Особенно если учесть его скромные технические возможности. Раскин продвинулся чуть дальше Розентала. Свой складной кубик из картона он назвал Blox. Собирался Blox без клея. Это была уже не просто красивая железка, а полноценный элемент для конструирования. Из его кубиков можно было собирать мебель, перегородки и разные абстрактные штуки.

— Что-то не много людей знает о его кубике. Я вот, впервые о нём слышу. По твоим словам, конструктор должен был совершить революцию. Только, видимо… никто этого не заметил.

— Что значит — не заметили? Именно в процессе разработки кубика Джеф и пришёл к идеям, отражённым в библии дизайна интерфейсов. Почитай, она так и называется — «The Humane Interface».

— Хорошо, хорошо. Постараюсь запомнить. Бернар, Джеф — это все твои подопытные?

— Конечно нет. Их было больше. Я привела в пример лишь самых заметных. Тех, о ком ты мог знать. Но был человек, который совершил настоящую революцию в мире игрушек. Его имя тебе точно ни о чём не скажет. Он известен лишь узкому кругу специалистов. И всё же… с его наследием ты точно знаком. Да и не только ты. Большинство людей хоть раз в жизни держали в руках придуманную им игрушку. Его звали Гарри Пейдж.

— Постой. Ты, наверное, имеешь в виду не Гарри, а Ларри Пейджа? Того самого, одного из основателей Google?

— Нет. Они однофамильцы. Не ломай голову. Ты точно о нём не знаешь. Так же как не знаешь, кто придумал дизайн твоих наручных часов или кроссовок.

— Согласен. Даже если бы я и захотел узнать имя автора… например этого стола — где мне искать? На этикетках об этом не пишут. А если и пишут, то только имя и фамилию. Они мне всё равно ни о чём не скажут. Я знаю, например, Рамса и Айва, но они на слуху.

— Секунду… сейчас покажу.

Лира открыла свою сумочку и, немного покопавшись, что-то из неё вынула и протянула мне сжатую руку.

— Держи.

Из её руки мне на ладонь выпал знакомый всем кубик.

— Lego?

— Присмотрись. Это не Lego.

— Лира, ну что я, Lego никогда не видел? Хотя… это, видимо, подделка. Кривой весь. И зачем эти щели по бокам?

— Ты смотри-смотри.

Сверху у кубика были шипы, но они были скруглённые. Не такие острые, как у Lego. С обратной стороны кубик был полым. В нём не было характерных для Lego трубочек. Ещё внутри была подпись: «A HILARY PAGE DESIGN».

— Действительно… не Lego. Ты сказала, что автора звали Гарри, а здесь написано Хилари.

— Гарри не любил пользоваться этим старомодным именем. Для друзей и близких он всегда был Гарри. Прости, что запутала тебя. А этот кубик был сделан на его фабрике Kiddicraft. Сказать в каком году Гарри его придумал?

— Подожди, дай угадаю… В 1890-м?

— Ты загнул. Тогда ещё даже пластик не изобрели. Заявку на патент кубика с прорезями он подал в 1945 году. «Взаимозамыкающийся строительный куб» — так он его назвал. Номер патента — GB633055.

— Ничего себе… древность.

— Кстати, кубик, который ты держишь, побывал в руках королевы Великобритании Марии и у будущей королевы Елизаветы Второй. Это случилось на ярмарке игрушек в 1947 году. Их внимание привлёк стенд с небоскрёбами из таких кубиков. Они тогда с герцогом Эдинбургским остановились у постройки, и королева, подержав кубик, передала его Елизавете со словами: «Эти кубики, безусловно, были бы полезны для моих детей».

И вот что странно: момент с кубиком должен быть на фотографии. Рядом был пожилой фотограф в твидовом пиджаке. Он снимал подход на камеру Rolleiflex и задымил всех магниевой вспышкой. Герцог даже закашлял и это вызвало недовольство охраны. Но… фотография исчезла. Может быть, её когда-нибудь и найдут.

— А чем Гарри занимался до кубиков? И вообще, как ты его заметила?

— Он продавал в Англии популярные в то время российские деревянные игрушки — матрёшки и пирамидки. Чтобы лучше понять детей, Гарри погрузился в изучение детской психологии. Написал несколько книг об игрушках и вёл радиопередачи для родителей.

— Понятно. И ты, конечно, услышала его по радио?

— Разумеется. Как я могла такое пропустить.

— Ну а как кубик попал в Lego? Совпадение?

— Какое ещё совпадение? В 1947 году Кристиансены купили в Британии машину для литья пластика. Вместе с этой железякой торговый агент отсыпал им горсть образцов. Вот среди этих образцов и оказались кубики Гарри.

— И что, подумаешь, образцы. А как же патенты?

— Так они в Дании не действовали. Ты разве не в курсе, что патенты нужно оформлять для каждой страны? Так-то это дорого и не всем по карману.

— Нет, не знал. Я думал достаточно одного патента. Вот оно как… И что дальше?

— Что дальше? Дальше Lego развили идею с кубиком до массового продукта. Улучшили соединения и получили свои патенты. Там, где Пейдж видел просто игрушку, Кристиансены увидели систему.

— А как же Гарри?

— Так совпало, что на тот момент ему было не до кубиков. Его компания оказалась в глубоком кризисе из-за провала с миниатюрами для кукольных домиков. Он так и не смог это пережить и совершил самоубийство.

После этих слов повисла тишина и Лира отвернулась к окну.

— Мда… Разве ты не видела, что Гарри нужна была помощь? Довольно жестоко с твоей стороны. Могла бы помочь сосредоточиться на конструкторе. Какие ещё миниатюры? Ты же можешь, когда хочешь. Например, пошевелила шторку когда понадобилось.

— Ты в этом уверен? Что, если это просто твоя фантазия? Пойми, для людей я всего лишь плод их воображения. По крайней мере, так они меня воспринимают. Если кто-то замкнулся и погрузился в мысли о смерти, он меня не услышит. У любого интерфейса есть ограничения. Я не исключение. Гарри оказался в тяжёлой ситуации и сорвался. Оставил Орелайн и девочек в одиночестве. Хотя, мог бы ещё побыть на Земле.

— О нём хоть вспоминают?

— Вспоминают… иногда. В 2007 году его посмертно наградила Британская ассоциация игрушек: «За жизненные достижения».

— Лира, истории у тебя — как на подбор. Увлекательные, но грустные, хоть плачь.

— А где ты слышал весёлые истории про изобретателей? Добро пожаловать в вашу суровую реальность. Почти все ваши творцы проходят через сопротивление среды, бедность и непонимание.

— Ты нарочно меня демотивируешь?

— Да. Тестирую на адекватность. Лучше это сделать на берегу.

— Зачем…? Разве мы уже не знакомы?

— Я не могу тебя полностью познать. Каждый новый момент времени — ты другой человек. Надеюсь, ты ещё не передумал становиться изобретателем?

— С чего бы? Думаешь, я испугаюсь твоих историй? Люди прожили настоящую жизнь. Разумеется, я согласен.

— Супер.

— Только… я не пойму: ты встречаешься с людьми, рассказываешь о конструкторе — почему у всех получается разный результат? Что сложного — послушать тебя, найти инструменты и сделать детали?

— Не всё так просто. Какой мне прикол передавать готовые чертежи и смотреть, как штампуют кубики? Мне интересно наблюдать за процессом творческого поиска. За тем, как разные люди работают над идеей. В этом и есть смысл игры. Я не даю готовых решений. Их надо искать в ответах.

— Тебе не жалко тратить на это время?

— А куда мне спешить?

— Так может ты расскажешь мне правила своей игры?

— Во время беседы я буду анализировать твои вопросы и оценивать глубину сознания. Чем интереснее и оригинальнее будут вопросы — тем глубже будут ответы и точнее описание будущего конструктора.

— Проще говоря — равноценный обмен. Я должен придумывать странные вопросы…

— Подожди. Нет, не странные — глубокие. Обдумывай то, о чём я говорю. Старайся поддерживать содержательную беседу. Не надо просто кивать головой и отвечать «да» или «нет». Так мы точно далеко не уедем. И не утрём им нос.

— Кому?

— Да не важно… Всем остальным.

— Понял… Это у тебя такой креативный подход. Ты с Бернаром, Джефом и Гарри также играла?

— Не совсем. Как правило люди слышат меня через случайный разговор, узор на ковре, странное облако или заметку в газете. У меня много способов подкинуть идею.

— Так это всегда ты?

— Нет, что ты. Я поступаю так крайне редко. Если влюблённый человек видит в облаке силуэт сердца, это не более чем проекция. Облака, это просто белый шум. Мозг пытается его расшифровать и выбирает образ, который ближе всего к текущему эмоциональному состоянию наблюдателя. Облака, или сон, лишь помогают вынуть скрытую мысль на поверхность. Короче говоря, образ в небе, в девяноста девяти процентах случаев, это просто зеркало подсознания.

С теми ребятами я не сидела вот так в кафешке и не гуляла по городу. Может быть, поэтому они и слились раньше времени. Они думали, что это их озарение или муза с арфой нашептала.

— Почему сейчас иначе?

— Мир меняется. Мне интересна реакция на явный контакт с внешним разумом. Раньше вы многое не видели, а сейчас озадаченно всматриваетесь в телескопы и микроскопы. Задаёте неудобные вопросы. Возможно… пришла ваша очередь получить ответы. Для меня это сложное решение. Поэтому, для начала я хочу проверить — вы всё ещё звери или у вас уже есть зачатки полноценного разума. Да и… время поджимает.

— Лира, ты не говорила, что ставки высоки. А теперь выясняется, что на кону место в некой очереди. Ещё и намекаешь, что время ограничено.

— Об этом не беспокойся. Время у людей ещё есть. А то, каким будет место в очереди, если вообще будет, зависит не от тебя, а от всего общества.

— Раз такое дело, может надо предоставить людям более весомые доказательства? Какой смысл подкидывать идею очередного детского конструктора или книжку?

— Во-первых, вы и есть дети. А во-вторых, если дать людям сложные научные формулы или новые технологии, их не поймут, испугаются и передадут военным. Те, как обычно, повесят на непонятное ярлык «Совершенно секретно» и точка.

Чтобы реально достучаться до миллионов, мне не нужна горстка зашоренных взрослых. Правительства не станут воевать с игрушками или запрещать сказки. Пусть умные взрослые крутят пальцем у виска и считают это глупой фантазией. Это даже хорошо.

Если у тебя получится разработать конструктор, да ещё и запустить процесс его производства — его купят сотни тысяч. Напишешь книгу — её прочтут миллионы. Да, сначала люди будут просто играть и читать, но постепенно образы прорастут в их сознании. Понимаешь? Сложные концепции проникнут в вашу жизнь через игру, минуя барьеры цензуры и секретности.

И ещё… Странно, что ты сомневаешься в силе конструктора. Разве игры не изменили твою собственную жизнь? Не догадываешься, о чём я?

— Нет.

— Я покопалась в твоих проектах и нашла много всего интересного. Вообще, ты, конечно, странный перец. В эпоху социальных сетей в интернете почти нигде нет информации о твоём участии в одном заметном игровом проекте. Даже в Википедии, на странице игры… нет твоего имени. Да, я о той самой мобильной игрушке, в которой нужно срезать пуговицы виртуальными ножницами.

— Вот ты о чём… — я невольно усмехнулся. — От тебя и правда ничего не скроешь.

— Разумеется. Я узнала, что вместе с другом вы сделали игру Cut the Buttons. Что в неё резалось более восьми миллионов человек. Ваш проект поднялся на первые строчки почти в пятидесяти странах. Для инди — очень серьёзный результат.

— Да… сам теперь уже не верю. Доходило до семисот тысяч загрузок в сутки. Почти неделю продержались на верхних строчках чартов.

— И вот ещё. Сначала игра показалась мне простой, но, заглянув под капот, я обнаружила там довольно сложную математику и красивую оптимизацию.

— А-а-а — это заслуга Макса. Эх, приятно вспомнить. Классный был проект. Мы тогда сильно заморочились. Идею игры придумал я; на мне были графика, интерфейс и реклама, а Макс кодил. Финансировали всё сами — из денег после продажи нашего рекламного бизнеса. Так что авантюра была ещё та. Музыку написал настоящий композитор из Санкт-Петербурга. Его, кстати, тоже Максим зовут. Ещё было несколько переводчиков для локализаций, и жена помогала рассылать пресс-релизы. Вот, собственно, и вся команда. Без издателя и настоящего бюджета на продвижение. Жаль только, что App Store нас так и не поддержал рекламой на главной странице. Мы ведь специально делали игру как наглядный пример мультитача и надеялись, что в Apple оценят креатив. Увы — не оценили. Прикол в том, что наша игра попала в Википедию — в самое начало статьи о технологии мультитач.

— Забей. Первые места — это круто, но меня в этой истории впечатлило другое. То, что ты взял странную идею, собрал вокруг неё людей и довёл до финального продукта, который разошёлся по всему миру. Для моего проекта это важнее красивого резюме.

— Не уверен, что смогу такое повторить. Да и вообще, с игрой всё было более-менее понятно: мы хотели заработать по доллару с продажи. Ради этого можно было целыми днями сидеть в офисе. Да, получилось не всё идеально. Пока игра была бесплатной, её активно качали, а как только мы включили цену, она почти сразу упала на дно… и всплыла на пиратских сайтах. Тем не менее какие-то деньги мы заработали. А вот книга, конструктор и твоё послание цивилизации… это уже совсем другая авантюра. Тут даже непонятно, где деньги и есть ли они вообще.

— Хочешь сказать, вы делали игру только ради денег?

— Не только, — согласился я. — Ещё хотелось сделать что-то своё. Реальное. Не очередную рекламную штуку, которую завтра забудут, а продукт, которым люди будут пользоваться.

— Вот. Это уже ближе к правде.

— Кстати, Лира. Оказалось, нашу игру используют в качестве тренажёра мелкой моторики. Её покупали для школ и домов престарелых. Даже письма приходили со словами благодарности. Из США и других стран.

— Оказалось..? — задумчиво повторила Лира. — Вы не знали, что делаете нейротренажёр?

— Нет. Откуда нам было это знать? Скажи, а правда, что без мелкой моторики у детей хуже развивается речь? Ну и то, что пожилые люди, при снижении активности пальцев — вообще куку становятся.

— Правда. Только не в том смысле, что пальцы массируют мозг. У вас в мозге моторика, речь и планирование действий завязаны в один узел. Когда ребёнок учится двигать пальцами, он тренирует последовательность действий и обратную связь между рукой и мозгом. Речь — не менее сложное движение: губы, язык, дыхание, ритм. Поэтому мелкая моторика и помогает мозгу быстрее созревать. В старости это работает уже не на развитие, а на поддержание формы. Точные движения пальцев не дают мозгу закиснуть. Если пальцы редко заняты делом, мозг получает меньше сигналов, меньше задач на внимание и меньше поводов быть в тонусе.

— Прикольно. Получается, мы случайно собрали тренажёр для мозга, замаскированный под ерунду.

— Всё-то у тебя случайно. Случайно такое не делается.

— Да чёрт его знает. Может быть. Но мы об этом не думали. Я просто случайно увидел ножницы и предложил Максу попробовать сделать игру с виртуальными ножницами. Не лежали бы они тогда на столе — не было бы игры.

— Ну ещё бы, — усмехнулась Лира.

— Есть одна проблема. Стыдно в этом признаться, но… это, как бы сказать… Короче, ты хорошо осознаёшь, что я обычный человек? У меня очень плохая память. Я бы даже сказал — дырявая. Мне всё приходится записывать. Разумеется, в общих чертах я кое-что запомню, но большая часть пролетит мимо ушей. Поэтому у меня предложение.

Я достал из кармана смартфон и положил его на стол между нами.

— Ты не против, если я запишу наш разговор?

— Давай, — сказала Лира, опёршись подбородком на руку.

Я нажал кнопку, и… ничего не произошло.

— Блин… разрядился. И зарядки с собой нет.

— Думаешь дело в зарядке? — Лира даже не пыталась скрыть иронию. — А-а-а, что если… телефон здесь… не работает.

— Почему?

— Потому что мы в «никогда».

— Где?

— В «никогда». Между было и будет.

Я ещё некоторое время повертел в руках дохлый смартфон и убрал его в карман.

— Лира, включи пожалуйста время на пару минут.

— Зачем?

— Схожу, попрошу ручку и бумагу.

— Постой… Я ведь уже обо всём позаботилась. Разве за последние несколько дней твоя память не изменилась?

— Вот я тормоз. Так это твоих рук дело? Вчера я реально кайфанул от продуктивности. Во время монтажа видео весь материал буквально лежал у меня в голове. Я вообще не напрягался. Если с книгой будет так же — ну, если я дословно запомню весь наш разговор... Чёрт. Да я реально смогу её написать. Смущает только то, что сейчас я уже не помню вчерашние кадры. Остались лишь обрывки.

— Да. Так и должно было быть. То, что выгружается из памяти — стирается. Прости. Я думала, ты уже об этом догадался. Да, я немного поработала с полями. Не переживай: сегодня ночью режим записи отключится, и твоя память вернётся в норму. Единственное… как ты правильно успел заметить, наш разговор ты будешь помнить дословно, пока не запишешь. Будет так же, как с видео — смонтировал и забыл.

— Круто. У меня в голове будет храниться текст целой книги. И на чём мне её писать?

— Хоть на чём. На бумаге. На компьютере. Без разницы. Как только напишешь — всё сразу выветрится.

— Лира, ты уверена, что твой способ сработает? Я анекдоты забываю на следующий день. И вообще… мой мозг не взорвётся, как в том фильме? Как же он назывался… там ещё Киану Ривз снимался.

— Успокойся. Всё получится не хуже чем с видео. Ты помнишь историю с качелями в парке? Так вот, тогда… в твою голову… на самом деле…

Лира выдержала паузу и, уже смеясь, добавила:

— Расслабься. Видел бы ты сейчас своё лицо. Всё нормально с твоей головой. По крайней мере, внешне.

— Лира, вот ты всё шутишь, а что, если я против отключения режима записи? Можешь прямо сейчас подкрутить в моей голове настройки, чтобы диктофон остался навсегда. Я полностью тебе доверяю.

— Хочешь отведать водички из Мнемозины? Зачем!? Твоя ограниченность — защитный механизм. Человеку не под силу помнить всё и видеть мир без иллюзий.

— Тебе повезло, я из тех, кто готов рискнуть.

— Нет. В жизни много того, что лучше быстрее забыть. Да и что ты, в цирке собрался выступать?

— При чём здесь цирк. Я бы выучил несколько иностранных языков. Стал бы заниматься наукой. Да много всего можно делать, обладая идеальной памятью.