Девушка из конструктора сказок. Том 1

Глава 5. Как я нашла Землю

— Предположим, я запомню — дальше-то что? Если твоя цель: охватить как можно большую аудиторию, найди автора с именем. Писатель — это тот, у кого есть читатели. Я это тебе как рекламщик говорю. Мою писанину точно никто читать не станет. То, что ты доверяешь мне писать книгу, — безумие. Мне бы с конструктором разобраться, какие уж тут литературные подвиги. Даже писателя со стажем и то не каждого читают. Тут явно нужен талант.

— Во-первых, писатель с именем — это уже состоявшийся автор. Никого не удивит его очередной шедевр, пусть даже на самую неожиданную тему. Согласен?

— В общем, да.

— Ну а во-вторых — ты понятия не имеешь, на что способен. И реклама, и литература воздействуют на мышление человека. Разница лишь в том, что реклама ведёт человека к действию, а литература — к пониманию.

Она сделала паузу и продолжила:

— Работа писателя — это системный процесс. Важнее не талант, а выносливость. Если у тебя есть цель и сила воли, то даже выжимая из себя по строчке в день ты обязательно напишешь.

— Лира, а как тебе такая идея? Что если книгу напишет… компьютер? Я закину в него твои рассказы, и он соберёт их в подобие книги.

— Вот именно — подобие. Так может говорить только тот, кто никогда не работал над Книгой.

— Думаешь, компьютер… не вариант?

— Компьютер может собрать материал. Проверить ошибки. Максимум, на что способен алгоритм, — написать справочник. Но чтобы Книгу — это утопия. Для написания Книги нужен живой разум.

— А если у меня не получится написать правильно?

— А если, а если. Главное — пиши. Если идея цепляет — форма вторична. Не справишься с большим произведением — сделаешь серию зарисовок. Потом из них, как из кубиков, можно будет собрать целый мир. Писатель такой же человек. Он не обладает супер интеллектом или феноменальной памятью. Работа над книгой — это технология. Автор годами собирает, сортирует и структурирует. Это, фактически, обычная работа с данными.

— Как у программистов?

— Да, только писатели программируют словами. Наглядный пример — Жюль Верн. Читал?

— Естественно… Давно правда. Лира, почему ты не нашла такого одарённого, как Верн?

— Ну вот опять. При чём здесь одарённость? Жюль Верн был ретросканером. Он руками перебирал тонны информации и фиксировал всё, что могло пригодиться его героям. К концу жизни у него собралась картотека из более двадцати тысяч тетрадей с записями. А ты говоришь — одарённый. И при этом… мало кто знает о его приступах мигрени. Они вынуждали его работать в полутьме.

— Почему в полутьме?

— Свет причинял ему боль, поэтому он и работал с повязкой на глазах. И заметь — это его не останавливало. Целеустремлённость — вот как это называется, а не внезапное озарение.

— И что, хочешь сказать, все писатели так работают?

— В этом мало кто признаётся, но да, так и рождается «гений». И кстати, тебе ещё повезло. У тебя есть компьютер, интернет… В конце концов — есть я.

— А мне обязательно писать обо всём, что ты скажешь, или я могу сокращать? К примеру, я задам вопрос, ответ на который лучше не публиковать?

— Конечно можешь. Только не перестарайся, иначе от книги останется одна обложка.

— Хотя бы так. Но меня не покидает ощущение, что я влип всерьёз и надолго. Мне и писать-то негде. Для работы нужен свой кабинет. Вон, Верну даже свет мешал, а мне где работать?

— Игорь, не ищи отмазки.

— Какие ещё отмазки? В будни я занят работой и почти не бываю дома. Рано утром я буду мешать спать жене. Во второй комнате ребёнок. Вечером — та же песня.

— Ничего, придумаешь что-нибудь. Сделай в комнате перегородку или купи ширму.

— Лира, ну какая ещё ширма? Ты их видела — они же все уродские и неудобные. Ширму ещё и хранить где-то надо. Меня вместе с ней из дома выгонят.

— Сделай перегородку из рулонной шторы.

— Из шторы… И как её крепить? Это ж головняк.

— Да ладно тебе. Никакой не головняк. Пусть рулон в скрученном виде висит на стене, а сбоку его поднимает газлифт. Как крышку багажника у машины. Когда перегородка нужна, она откидывается в комнату. Когда не нужна — скручиваешь её и опускаешь вдоль стены. Такая конструкция почти не занимает места.

— Хм… Звучит интересно. И как-то подозрительно… просто. Мне такие перегородки не встречались. Я бы точно запомнил. Надо поискать в интернете. Такая вещь нужна практически в каждом доме. Да и в офисе тоже годная тема. Не люблю, когда смотрят над чем я работаю. Было бы удобно: сел за компьютер, отгородился — и работаешь себе спокойно без лишних глаз.

— Согласна, вещь действительно простая. Тем более почти все детали уже давно существуют, но почему-то никто ещё не догадался собрать их в такую перегородку.

— Прикол. То есть… я могу получить на неё патент?

— Можешь. Кто знает, вдруг она поможет тебе не только книгу написать, но и заработать на запуск конструктора.

— Классно. Надо обязательно этим заморочиться.

Перед тем, как сесть за написание книги, я первым делом соорудил складную перегородку. Собрал я её довольно быстро — из того, что нашлось под руками. Как и обещала Лира, конструкция получилась компактной и лёгкой. Немного пришлось повозиться с шарниром для крепления и поиском подходящего газлифта.

В сложенном состоянии рулон прячется в небольшом настенном ящике. Плоскость, к которой крепится штора, одновременно служит его крышкой. Достаточно нажать на неё и толкатель выдвигает рулон наружу. Газлифт подхватывает движение и поднимает перегородку в горизонтальное положение. После работы она складывается вдоль стены и почти полностью исчезает из комнаты. А поскольку вся конструкция подвешивается всего на один гвоздь, я сделал дома несколько мест, где мог расположиться вместе с перегородкой.

Эта крайне удобная вещь почти каждый день помогала мне работать и никому не мешала. Иногда она становилась экраном для проектора, иногда — фоном для съёмок и созвонов. Почти за копейки, у меня появился свой личный кабинет.

И ещё: я реально получил на эту, казалось бы, пустяковую конструкцию патент. Он так и называется — «Раскладная рулонная ширма».

— Конечно, писать, это не просто стучать по клавишам, — продолжила Лира. — Это даже не самое сложное. Есть и вторая проблема. Как ты сам сказал, писатель — это тот, кого читают. А для этого нужно попасть на полку.

— На какую полку?

— На любую. Деревянную или электронную. Многие писатели годами шлифуют текст и выверяют каждую запятую, а потом всё это пылится в ящике. И заметь, не от того, что плохо написано, — о них просто не знают. Большинство людей читают лишь то, что для них одобрили.

— Можешь не рассказывать — я этим сыт по горло. Мы с другом тоже думали, что достаточно просто сделать крутую игру и привязать банковскую карту. Ага, конечно. Оказалось, сделать игру — лишь малая часть проблем. Надо её ещё как-то продать. Хоть по улицам с плакатом ходи.

— Вот именно. Только писателю ещё сложнее. Он сам себе и товар, и упаковка, и продавец. Тишина после публикации ощущается, как личное оскорбление. Поэтому большинство авторов сдаются… и не издаются.

— Обнадёжила. Мне всё больше и больше хочется стать писателем. Тебе надо писать книги по мотивации.

— Лучше сразу снять розовые очки. Путь реально сложный. Поэтому я и передаю тебе не только слова, но и конструктор.

— Игорь, ты уже несколько раз сказал о сложности работы. А как ты думаешь, в чём разница между простой и сложной работой?

— Это очевидно — от сложной работы быстрее устаёшь. Ну и чем работа сложнее, тем больше за неё должны платить. В теории.

— То есть, — прищурилась Лира, — когда Никола Тесла копал канавы, он уставал больше, чем когда придумывал башни для передачи энергии по воздуху?

— Не знаю. Возможно, это зависит от глубины канавы.

Лира рассмеялась.

— Хочешь узнать мою точку зрения на сложность работы? Только предупреждаю — будет немного душновато. Но… это точно тебе пригодится.

— Откуда ты слова-то такие знаешь? «Душновато». Будет сложно?

— Нет. Я постараюсь донести мысль предельно просто. Только учитывай: я сейчас выскажусь только о когнитивной сложности, а не об ответственности и не о цене ошибки.

— Давай. Интересно послушать.

— Сложность работы не в усилиях, а в уровне абстракции. Представь: у тебя есть гвоздь, две доски и молоток. Первый уровень абстракции — самый примитивный. Ты берёшь молоток, прикладываешь к доске гвоздь и забиваешь. Всё просто. Есть инструменты, есть цель и есть действие.

— Действительно просто. Забивать мы все умеем.

— Второй уровень — знание о возможностях. У тебя есть только доски. При этом ты знаешь — где-то есть гвозди и молоток. Ты их находишь и соединяешь доски. Так люди используют знания.

— Третий уровень — изобретение. У тебя есть доски, но ты ничего не знаешь про гвозди и молоток. Ты начинаешь экспериментировать. Берёшь камень, острый металл, пробуешь. В итоге рождаются гвозди и молоток. Это уже творческий процесс.

— Четвёртый уровень — концептуальное открытие. Ты не знаешь, что предметы можно соединять. Ты изучаешь мир, видишь, как птицы строят гнёзда, и вдруг в голове вспыхивает идея: «Соединяя доски, можно создать нечто новое». Ты открываешь саму идею соединения. Это уже скачок мышления.

— И что, дальше… ещё есть уровни?

— Дальше — самое интересное. Пятый уровень — метафоры и абстракции. Ты понимаешь, что соединять можно не только вещи. Можно соединять идеи. Гвоздь и молоток становятся символами любого метода, с помощью которого можно объединять. Это уже почти поэтика мышления.

— Шестой уровень — философское осмысление. Ты задаёшь себе вопрос: а может быть, вся Вселенная — это результат соединения? Эволюция — это вечное вбивание гвоздей в доски реальности. Абстракция становится способом познания. Ты уже не просто решаешь задачи, ты строишь мосты между смыслами.

— Так. Теперь мне точно нужно попить чай с сахаром, — пробормотал я.

— Постой. Последний, седьмой уровень — чистая абстракция. Нет ни гвоздя, ни доски, ни идеи. Есть только взаимосвязи. Чистая структура. Мысли без опоры. Мышление вне слов. Это и есть вершина.

— Лира, у меня абстрактно взорвался мозг уже на четвёртом уровне. Прости, но похоже я всё прослушал и потерял нить повествования. Меня отвлекла мысль о том, что я как правило работаю на первом или втором уровнях.

— По голосу чувствуется, что ты немного расстроен. Я ведь не о том, кто умнее или важнее. Просто у разной работы — разная цена входа. Вот смотри. Копать яму тоже непросто. Нужна сила и терпение. Но ты точно знаешь, что и как делать. Вот лопата, вот земля. А теперь представь, что тебе дали не лопату, а... вопрос. И просят — выкопай из него решение. Что и где копать, не ясно. Это и есть работа с абстракцией. Она вроде бы легче физически, но мозг закипает быстрее. Кто-то просто действует. Кто-то знает, что искать. Кто-то создаёт инструменты. А кто-то открывает сами принципы. Чем выше ты поднимаешься, тем больше видишь. Сложная работа не та, от которой устают, а та, в которой больше вопросов.

— Ну ты загрузила. Согласен, работать лопатой проще чем придумывать экскаватор.

— Это точно. Хотя и лопата, тоже не из воздуха взялась. Кто-то поднялся до четвёртого уровня и понял, что палка с железкой — шаг к цивилизации.

— Лира, а сама ты, на каком уровне работаешь? Прости, что называю это работой. Как ты успеваешь за всем следить? Ещё и находишь время сидеть и болтать со мной.

— Тебе, как человеку, выросшему на компьютерах и видеомонтаже, должно быть понятно, как работают многозадачные системы. Мне доступно наблюдение с произвольной частотой кадров. В одном «кадре» может быть бесконечно малая доля секунды, а может — миллионы лет. Например, я могу наблюдать за солнечной системой в ускоренном режиме, и тогда Земля превращается в голубую спиральную линию, как нить на катушке.

— Тогда другой вопрос — как ты нас нашла?

— Хороший вопрос. Вот именно — как? То, что я нашла Землю, статистически невозможно. Нас разделяет не расстояние, а разница в частоте и восприятии времени. В моём потоке мало что может привлечь внимание, но тот, сбой навигатора меня заинтриговал.

— У тебя… сломался навигатор? Рядом с Землей?

— «Рядом» — смешно. Если бы я выпала из своей частоты прямо над вами, я бы решила, что меня нарочно сюда подбросили. Нет, я выпала на подступах к вашей галактике. Импульс отправленный вашими дикарями был таким «грязным», что полоснул по Эону широким спектром частот. Моя структура вошла в резонанс с этим шумом и на мгновение потеряла опору. Этого хватило, чтобы меня «всосало» в вашу реальность, как соринку затягивает в узел ковра. Чтобы не разлететься от удара о вашу плотную реальность, моей системе пришлось в экстренном режиме настроить базовую частоту под вашу «альфу». Вот так я у вас и очутилась.

— Получается, тебя случайно подстрелили неким сигналом? Каким? Спутники, радио?

Лира взяла со стола чайную ложку и подбросила её над собой. Ложка, не долетев до потолка, неестественно замедлилась и зависла в воздухе. Лира протянула руку в сторону ложки и та послушно вернулась в руку.

— Нет, что ты. Это было много тысяч лет назад. Я же сказала — ди-ка-ри. Ваши предки в то время только освоили работу с медью.

— Не понял... Тогда откуда был сигнал?

— С Земли. Скажем так, это было… стечение обстоятельств. Я позже расскажу о источнике того сигнала.

— Хорошо. И что дальше, ты замедлилась и начала искать, кто тебя подбил?

— Да, мне пришлось замедлиться… до вашего разума. Признаюсь, ощущение было странным. Похоже на бег на месте: ты движешься, но пространство почти не меняется. Я допускала, что в вашем диапазоне может существовать некая форма жизни. Но разум… в трёхмерном болоте — это стало для меня большим сюрпризом.

— Трёхмерное болото. Так мы здесь — отсталые?

— Вы… удивительные. Игорь, если бы ты знал, насколько невероятен сам факт того, что здесь, на Земле, зародилась разумная жизнь. Что я могу вот так запросто сидеть и разговаривать с тобой. Слушать твои шутки.

До встречи с людьми я была уверена, что разум возможен минимум в пятимерном пространстве. Формы жизни — да. Но самостоятельное рождение разума в вашем мире… аномалия. Вы называете свой мир трёхмерным. Фактически вы обитатели четырёхмерного пузыря, летящего по единственной временной прямой, которой не умеете управлять. Это, как если бы ты вдруг обнаружил, что солнечные зайчики на стене разумны. Примерно так вы меня удивили.

— Солнечные зайчики… Ну спасибо. То мы муравьи, то зайчики в болоте.

— Это не унижение. Это редкость. Такие аномалии способны изменить правила игры в вашей реальности.

— Постой. Недавно ты сказала, что ты интерфейс, а теперь выясняется, что ты путешествуешь в космосе. Значит ты — инопланетянка?

— Ино-планетянка. Девушка с иной планеты. Видишь, как глубоко ты врос в своё четырёхмерное мышление. Люди всё ещё думают, что разум может существовать исключительно на каменном шаре, вращающемся вокруг звезды. Хотя, если вдуматься, именно здесь он совершенно невозможен.

Лира отвела взгляд, пряча едва заметную улыбку.

— Меня до сих пор удивляет, что их проект по созданию жизни, и тем более разума в вашей реальности — увенчался успехом.

— Не понимаю, о ком ты? Кому и что удалось? Вроде бы всё более-менее понятно: был большой взрыв, потом зарождение жизни и эволюция. Разве ты не читала наши книги?

Услышав мой вопрос, Лира впервые очень сильно рассмеялась.

— Прости. Не смогла удержаться. Серьёзно? Ты сам-то их читал? Да в них вопросов больше, чем ответов.

— Хочешь сказать — люди заблуждаются?

— Сам подумай. Вы мечтаете о дымящихся ракетах и тратите время на поиски жизни похожей на вашу. Боитесь зелёных человечков с большими глазами, которые прилетят, чтобы вас уничтожить. Ради чего? Это не страшно. Это наивно. Впрочем, вас трудно винить. Всему своё время.

— Лира, я готов послушать твою версию реальности. Кофе я выпил, круассаны, как видишь, доел.

— Отлично. Тогда хватит здесь сидеть — идём на улицу. Тебе точно понадобится больше воздуха, а то голова закружится от перегрузки.

Глава 6. Всё из ничего

Мы вышли из кафе. Я остановился на крыльце и оглядел двор. На детской площадке, не смотря на утро вторника, уже возились несколько детей. Недалеко от площадки я заметил свободную скамейку. Прежде чем предложить Лире пройтись, я приподнял очки и убедился, что она не видна окружающим.

— Прячешься?

— Зачем привлекать внимание?

— Может быть присядем на ту скамейку?

Лира кивнула и легко сбежала по ступеням на дорожку. Обернувшись, она улыбнулась:

— Догоняй.

Я промолчал, так как к крыльцу подходил парень. Спустившись следом, я почти бегом направился к скамейке и вскоре поравнялся с Лирой.

— Ты куда так рванула?

— Нужно успеть занять место. Видишь бабушку? По-моему, она тоже спешит к нашей скамейке.

— Тебя же не видно. Это мне надо бежать.

Подойдя к скамейке, Лира села и рукой пригласила меня сесть рядом.

— Скорее присаживайся и я поставлю время на паузу.

Я сел рядом и вопросительно посмотрел на Лиру.

— Предупреждаю — тема следующего разговора будет продолжительной.

— Что за тема?

— Эон.

— Странно. Название довольно простое. Я ожидал услышать что-то вроде «космологической сингулярности».

— Конечно. Любите вы внушительные термины. Но дело не в названии. В вашей науке образовалась огромная логическая дыра. И она продолжает расширяться. Чтобы её закрыть, учёные строят всё более изящные математические конструкции. Их стало так много, что за ними уже не видно реальности.

— Не пойму. Что за дыра?

— Та, что касается формирования вашей реальности. Есть то, что нельзя напрямую измерить или подставить в формулу. Вы описываете поведение мира, но не понимаете среду, в которой он возник. Эон — это и есть то, что упускается из виду.

— И что именно с ним становится понятнее?

— Например: почему другие цивилизации не выходят с вами на прямой контакт? Как они повлияли на ваше появление и развитие? Чем иные формы жизни отличаться от вашей? Какие варианты разума возможны вне трёх измерений? Есть ли предел развитию тела и сознания? И к чему в итоге ведёт прогресс?

Я слушал Лиру и непроизвольно отодвигался от неё в сторону.

— Игорь, ты куда пополз?

— Не знаю как ты, а я уже вижу заголовок: «Мужчина заявил о контакте с девушкой-пришельцем на скамейке у детской площадки. Она рассказала ему, как инопланетяне создавали людей». Ну, дальше ты понимаешь…

— Подожди-подожди. Важный момент. В основе моего подхода к передаче знаний лежит разумное сомнение. Ни твоя будущая книга, ни конструктор — не должны восприниматься как истина.

Лира немного отодвинулась от меня и, повернувшись лицом в мою сторону, глядя в глаза, произнесла:

— Я. Ничего. Не утверждаю. Я… намекаю. Подсказываю идеи. Каждая из них — допустимая версия реальности. Я имею право говорить всё что угодно. Я — девушка из другой реальности. Что хочу, то и говорю. Это у ваших учёных задача — описывать то, что они наблюдают. Вот пусть и описывают.

— Не понимаю. Если ты ничего не гарантируешь, тогда в чём ценность твоего откровения?

— Я предлагаю альтернативу. Если людям нравится вариант большого взрыва — ищите, что там взорвалось. Удачи. Но… если смотреть на рождение вашей Вселенной как на результат устойчивого резонанса в Эоне, то многое становится на место. Я лишь делюсь с тобой иной версией происхождения вашей реальности.

— Я прямо так и могу об этом написать?

— Так и пиши. Желательно слово в слово.

— Тогда меня точно всерьёз не воспримут.

— Игорь, будь проще. С вероятностью в девяносто процентов люди не заметят твоего рассказа. И это — нормально.

— Что? Я должен посвятить написанию книги и конструктору несколько лет жизни, а ты так спокойно говоришь — этого не заметят.

— Один к десяти — отличный шанс. В момент твоего зачатия к цели устремились сотни миллионов. До дверей дошли единицы. Внутрь вошёл всего один. Ты — результат цепочки совпадений, где на каждом шаге вероятность стремилась к нулю.

— Сравнила тоже.

— Книга в любом случае не даст мгновенного результата. Это семечко, которому нужно время, чтобы прорасти.

— А если… не прорастёт?

— И что с того? Не всё ли тебе равно, прорастёт оно или нет? А как же встреча со мной? В твоей жизни появилась цель. Ты напишешь книгу. Сделаешь, пусть только для себя, но настоящий конструктор и несколько странных вещей. Узнаешь тайну возникновения жизни. Разве это можно сравнивать с каким-то там внешним признанием? Вспомни наш разговор о жизни у нуля.

И потом… творчество — едва ли не единственный способ победить время и выйти за рамки программы: родился — побегал — умер. Разве это не тот самый чистый и незамутнённый смысл жизни? Ты подумай об этом на досуге.

— Творчество, это, конечно, прекрасно… но я обычный человек, поэтому и думаю по-человечески. У меня нет миллиардов лет. Мне бы сейчас как-то выжить. Поэтому я и ищу выгоду. Я должен думать о том, кто заметит мою работу, кто оценит, кому это вообще нужно. Людям важно привлечь к себе внимание и хоть как-то выделиться. Может быть так и проявляется моя ограниченность, но только что я могу с этим поделать? Прости, я что-то увлёкся. Так что там за Эон… и что за яма?

— Я не говорила «яма». Я сказала «логическая дыра». Ты в курсе на чём сейчас держится ваше понимание Вселенной?

— Не особо. Так… читал немного и ролики на ютубе смотрел.

— И что ты из этого понял?

— Ну… был большой взрыв, расширение, материя, какие-то поля. Всё как-то из чего-то возникло.

— Вот именно. «Как-то» и «из чего-то». Ваше понимание держится на отрицании самого очевидного — того, что должно было быть до возникновения вашей Вселенной. Люди описывают последствия, но избегают вопроса о среде, в которой эти последствия стали возможны.

— Подожди. А почему избегают?

— Потому что наука признаёт знанием только то, что можно измерить и повторить в эксперименте. Это вполне адекватная позиция. Но стоит ли всё, что не укладывается в измеряемые параметры, называть философией и спекуляцией?

— Ты считаешь это ошибка?

— Это не ошибка. Учёные вынуждены обходить этот фундаментальный вопрос, так как инструментов для его проверки у них попросту нет. И вместо признания пробела они строят всё более сложные модели, стараясь объяснить происхождение Вселенной изнутри самой Вселенной.

— И ты предлагаешь объяснить её снаружи?

— Не «снаружи». Глубже. Эон — это то, что было до. Когда ещё не существовало ни вещества, ни пространства, ни времени. Было только то, что есть всегда и везде, во всех реальностях, — Эон. Он не наполнен энергией и не обладает структурой. Его единственное свойство — направленное движение. Постоянное течение, одинаковое во всех точках и не имеющее внутреннего масштаба.

— Ничего не понятно. Эон это… некий газ?

— Нет. Это предельно плотная среда. Только не как камень или металл. У камня есть поверхность, граница, сопротивление. У Эона ничего этого нет. Нет контраста. Нет нарушения симметрии. Он не даёт опоры для измерения. Он как океан, только без волн. Такая система не может описать собственное основание, потому что полностью замкнута сама на себя.

— Ну и что. А зачем его измерять?

— Затем, что вашим учёным нужна опора. После отказа от теорий эфира люди решили больше не использовать понятие универсальной среды. Вместо этого придумали множество сложных нагромождений, которые всё равно упираются в пустоту.