Тёмная кровь

«Сама виновата, дрянь мелкая,— думала я упрямо, пытаясь злостью перебить скорбь, — не нужно было мне угрожать. Не нужно было мешать. Сама виновата».

Слёз, впрочем, не было.

Солдаты поглядывали на меня кто с раздражением, а кто с ненавистью, и только от Рикардо расходился лишь лёгкий запах рябины и иноземных фруктов. Ничего больше.

Сладкий мальчик. Сладко-вяжущий.

Когда дров нарубили достаточно, меня отвели в сторону. Рикардо приобнял меня за плечи, удерживая вдали от пламени.

Будто я могла в него броситься. Будто я такая идиотка.

Впрочем, идиотка я и есть, просто иного толка.

Затем Рикардо увёл меня обратно в лагерь. У самых палаток дорогу нам преградил рослый, светловолосый мужчина. Настороженный и уставший, но не более.

— Нужно поговорить. И с ней тоже, — командным тоном сказал он.

— С ней — завтра, — коротко отмахнулся Рикардо, продолжая уводить меня.

— Оставь её у костра на виду, — приказал командир, придержав жреца за плечо, — и быстро ко мне.

— Как прикажешь, — согласился Рикардо.

Ужина не было. Котелок, который варился до нападения богратов, был перевёрнут в суматохе. Солдаты быть может и поели чего-то, что не требовало готовки, но мне предлагать не стали. Я сидела у костра, подтянув колени к груди и глядя в пламя.

Мысли мои были мрачными и однообразными.

Сама виновата. Сама виновата. Сама виновата.

Я рада была бы не думать их, но тишина в голове всё никак не наступала.

Вскоре вернулся Рикардо. Сел рядом, положил руку мне на плечо. Я дёрнулась, её скидывая.

Настаивать он не стал.

— Амодей почувствовал что-то и сорвался к нам без лишних припасов, почти ничего с собой не взял. Часть солдат будут спать в наших палатках, часть прямо у костра в своих плащах. Тебе придётся остаться здесь под присмотром.

— Разумно.

— Вы удивительно единодушны с Амодеем, — вздохнул Рикардо, — он сказал, что воткнуть кинжал кому-нибудь в глазницу может даже ребёнок.

— Я не ребёнок, — почему-то поспорила я.

Чамдо была. Я — нет.

— Выглядишь ребёнком.

— У меня мужчина уже был, — нашлась я с аргументом.

— Может и муж есть? — почему-то хмыкнул жрец.

— Что такое «муж»? — слегка фальшиво изобразила я непонимание.

— Неважно, — отмахнулся Рикардо, — Останемся с тобой снаружи вместе.

— Ты меня даже на ночь одну не оставишь?

— А ты хочешь остаться одна? — подался он вперёд, заглядывая мне в глаза.

— Да.

Рикардо поднялся на ноги и накинул мне на плечи свой плащ.

— Тогда я тебя оставлю. У костра будут дозорные и за пределом лагеря тоже. Не глупи. Ночь будет безопасной и, надеюсь, тёплой. Постарайся отдохнуть.

Я постаралась и у меня получись. Моё тело, молодое и здоровое, плевать хотело на терзания разума. Несколько часов сна и втрое больше медитативной полудрёмы — к тому моменту, как ночная тьма начала рассеиваться, я чувствовала себя вполне себе отдохнувшей.

Смятенной, несчастной и растерянной, но нисколько не жалующейся на слабость или усталость.

Припасы у людей всё же были и с утра меня соизволили покормить, причём даже без распоряжений Рикардо. Один из солдат, новенький, пришедший вчера с Амодеем, протянул мне хлеб и полоски сушёной рыбы. Я взяла их и, раз уж всем теперь известно о знании мной людского языка, скупо его поблагодарила.

— Ты спала вообще? — остался он рядом, вызывая у меня смутное беспокойство.

— Да.

— Сидя, что ли?

— Да.

— И что, идти после такой ночи сможешь? — спросил он со смешком, растягивая губы в нарочитой улыбке. Неестественной.

— Смогу.

— Почему в лес побежала?

— Страшно было.

— Меня Микель зовут. А тебя?

— Сарано.

Повисло молчание. От солдата повеяло безвкусной, водянисто-вяжущей шикшой.

В моём животе заурчало. Микель поднялся на ноги, наконец, смирившись с моей необщительностью.

Я успела поесть и немного размять ноги к тому моменту, как лагерь начал собираться в дорогу. Пока солдаты складывали палатки, меня отвёл в сторону Рикардо.

— Амодей хочет с тобой поговорить.

Я кивнула.

Вчера вечером нового командира я почти не рассматривала и сегодня решила наверстать упущенное.

Мужчина был высоким — ниже брата или Сохора, но выше Цаагала. Плечи, и без того широкие, выглядели ещё больше из-за наплечников и плаща. Ужасно тяжёлым казался доспех Амодея — панцирь из цельной металлической пластины. Странная броня. У нас делали легче.

Но красивая. Панцирь блестел, тщательно отполированный. На нём был изображён короткий меч и круглый щит, лежащие на клумбе цветов. Искусная работа.

Поверх нагрудника на кожаном шнурке болтался амулет — серебро и драгоценные камни. Роза, размером чуть меньше полуладони. Меч и щит, скрещённые, словно бы для обороны. Красиво.

Волосы командира были светло-русыми. Внимательно присмотревшись, я заметила, что поседел он уже почти наполовину, однако, это совершенно не бросалось в глаза на фоне родного цвета волос.

Лицо было прорезано глубокими морщинами. Ровный нос, широкие, но очень уж бледные губы. Глубоко посаженные глаза, разглядывающие меня с откровенным сомнением.

— О знании языка ты врала, — начал он без приветствия, — а о происхождении?

Я задумалась над ответом. Сама не знаю откуда, но в груди поселилась тревожная уверенность — мою ложь командир почует. По запаху, как чую я его недоверие, или другим способом, мне неизвестным.

Да и что даст мне эта ложь? Прежде я могла надеяться вернуться домой «придатком» к Чамдо. Сейчас, того и гляди, закопают под ближайшей сосной, если не покажусь им достаточно ценной.

— Врала.

— И чья же ты?

— Сохора.

Амодей поморщился и погладил рукоять меча. Странно, но жест не показался мне угрожающим. Чувствовалось, что не для меня он, а просто по привычке.

— Кто это?

— Соратник Цаагала. Потомок демонов, — начала я перечислять всё, что могли бы узнать люди, — правит Городом Слёз. Высокий…

— Я, кажется, понял, о ком она, — вмешался Рикардо и спросил меня тут же, — скажи, Сарано, ты ведь нужна своему отцу?

Я замялась, всё ещё опасаясь врать слишком откровенно.

— Скорее брату. Отцу нет до меня дела.

— Мы готовы поменять тебя на пленных из нашего народа, — сказал Амодей то, что я и так уже знала. И не добавил ничего больше.

Я тоже смотрела на него молча.

— Твой брат имеет достаточно влияния?

Я ответила честно.

— Надеюсь.

Амодей махнул рукой, устав от разговора со мной. Внутри заворошилась паника, но я не знала, чем могу унять её. Что предложить? Что пообещать? Чем обмануть?

Рикардо увёл меня прежде, чем я нашла ответы на эти вопросы.

— Как ты себя чувствуешь?

Я молчала дольше, чем было вежливо. Я знала, что вопрос жреца — это жест заботы, но принимать её от человека не хотела. Достаточно плаща. Всё больше приходя в себя, я ощущала раздражение и злость от мысли, что со мной пытается сблизиться один из убийц матери. Пускай и в такой малости.

Я сняла плащ и протянула его Рикардо. Ответила сухо и сугубо практично.

— Отдохнула.

— Сегодня дождь моросить будет. Ты не замёрзнешь? — спросил жрец с сомнением, не спеша принимать плащ.

— Он длинный и идти в нём мне неудобно, — легко соврала я. Врать Рикардо мне было не страшно. Даже приятно почему-то.

— Говори, если замёрзнешь. Или если будешь плохо себя чувствовать. Хорошо?

Я снова промолчала.

До конца сборов я стояла у той части лагеря, в стороне которой вчера жгли погребальный костёр. Тоска и расстройство, угнетавшие меня прошлой ночью, большей частью прошли. Вина осталась где-то внутри, но не слишком сильная.

Что ни говори, но мы с Чамдо никогда не были подругами. Да и похитила её не я. Меня вообще не было бы здесь, если бы не её проклятый братец. Я не предупредила людей, когда поняла, что к лагерю подошли бограты, но я лично девчонку не убивала. Я виновата не настолько сильно, чтобы переживать об этом долгие недели.

Но мне хватало ума изображать грусть.

Пускай солдаты смотрят. Пускай Рикардо смотрит. Пускай им будет меня жалко. Возможно, это повлияет хоть на что-то в том случае, если отец и Цаагал не согласятся меня выкупить.

— Кто погиб из ваших? — спросил я у жреца, когда он подошёл сказать мне, что мы выдвигаемся.

— Изан, Гарсия, Кинтин и Рамон.

Я с трудом удержала при себе улыбку. Двое из этого списка отчаянно мне не нравились.

Рикардо глянул на меня косо и сказал с тяжёлым вздохом.

— Спасибо хоть в открытую не радуешься.

— Изан убил Чамдо? — предположила я.

Рикардо промолчал, но ответ легко читался в его сожалеющем взгляде.

— Тогда я надеюсь, что сейчас он мёрзнет в Бездне, — сказала я без тени улыбки, радости или злорадства. С холодом, трескучим, как февральские морозы.

— Он был безумен, — попытался воззвать жрец к моему состраданию.

Я ответила всё же тем же ледяным тоном.

— Всего лишь напуган. Я тоже. Но я сбежала, а он бросился на меня с мечом. Это разное.

Рикардо набрал побольше воздуха, явно готовясь прочитать мне лекцию или даже проповедь. К счастью, его отвлёк один из солдат.

— Не будешь делать глупостей? — посмотрел Рикардо на меня напряжённо. — Я всегда найду тебя по этим нитям. Сбежать не выйдет, Сарано.

Вслед за ним я опустила голову и посмотрела на свои светящиеся путы.

— Глупостей не будет.

Он улыбнулся слегка вымученно. То ли спал жрец сегодня плохо, то ли после вчерашних потрясений ему требовалось больше отдыха, но бодрым он не выглядел. И плащ запахивал поплотнее. Того и гляди дрожать начнет.

«А ещё спрашивал, не замёрзну ли я!» - вспыхнула внутри злость.

Мне не было холодно. Зябко, но не более. Я явно чувствовала себя лучше жреца. Зачем он раздражает меня своими мелочными жестами? Пускай ведёт себя как положено нормальному врагу или отпустит домой, если хочется строить из себя доброго!

Раздражение и злость долго ещё не получалось унять.

Шли мы чуть меньше трех часов. Как близко. Ко времени обеда вдали показался военный лагерь людей.

Он не был таким крупным, как ставка Цаагала — даже сотни солдат не наберётся, но выглядел пугающе и зловеще. Выкопанный ров, на треть заполненный жидкой грязью, и невысокий, но надёжный частокол, вкопанный на возвышенности. Во грязи рва наверняка спрятаны колья. Четыре башенки — невысоких, но дающих какую-никакую позицию лучникам. Ровные ряды палаток внутри. Несколько крупных шатров. Внимательные и настороженные караульные.

Интереснее всего было то, как быстро этот лагерь люди построили. Не день, явно, что и не два. Знает ли о нём Цаагал?

Странно было бы, если бы не знал.

Тогда почему не уничтожит, воспользовавшись несоизмеримо большими силами?

«Старая магия бывает полезна» — когда-то давно рассказывала мне Уянгу. Против демонов она не помогала, но позволяла и дом согреть, и осветить что-нибудь, и сообщение передать. А ещё маги Старой школы умели отводить глаза. Возможно, здесь использовали что-то похожее?

Внутри частокола тренировались паладины. Смутно вспомнив рассказы Юла, я предположила: если не всё, то большая часть воинов здесь относится к церковной братии.

Я не очень хорошо понимала, кто такие эти паладины. Знала наверняка, что святые воины были сильнее, выносливее и живучее обычных людей. Их плохо брала тёмная магия — почти так же слабо, как потомков демонов Старая. И сами они тоже владели какими-то силами. Не творили настоящих заклятий, но умели лечить и по-разному помогать себе в бою.

По всему выходило, что были они «светлой» версией потомков демонов. Однако, в прошлом, когда я высказала эту версию пленному солдату, он обругал меня и назвал дурой.

Я искоса взглянула на Рикардо. Жрец наверняка знает и, быть может, даже мне ответит.

Но говорить с ним не хотелось.

Меня отвели в шатёр, где местные готовили и принимали пищу. Мебели для едоков не было, только для поваров. Сидеть, судя по всему, предполагалось на земле.

Амодей, вошедший вместе с нами, откровенно поморщился и пошёл распоряжаться о еде.

Нас покормили похлёбкой без мяса, но с крупными шматами солёного сала. Просохнув и согревшись, я совершенно разомлела. Когда Амодей потребовал от меня снова выйти под моросящий дождь, мне огромного труда стоило не издать горестного стона.

Куда мы шли, я поняла не сразу. Зато, увидев впереди крышку ямы, не сумела сдержать ядовитой улыбки.

Яма была тесной — квадрат со стороной примерно в полтора метра и что-то около двух высотой. Сверху темницу накрывала надёжно закреплённая деревянная решётка.

У нас такие тоже были. Пленники редко жили в них долго. Болели и умирали быстро. Зато обычно не сбегали.

Паладины были самую малость милосерднее нас — над крышкой был навес, защищающий от дождя, а на земле лежал слой лапника и какая-то тряпка поверху.

Я, разумеется, не хотела находиться в столь жутких условиях, но что-то внутри меня отозвалось злым удовлетворением.

Я права. Люди такие, как я о них и думала. Вскоре моё положение станет совершенно однозначным и метаться в сомнениях мне будет не нужно. И колебаться. И с отвращением понимать, что смерти своему тюремщику я не желаю.

Всё будет ужасно, но всё будет правильно.

Рикардо сжал моё предплечье, удерживая на месте и не пуская ближе к темнице.

— Я возражаю, — твёрдо сказал он капитану.

Тот, казалось, удивлён не был .

— Здесь командую я.

— Я всё-таки жрец. Я не могу приказывать, но призываю тебя прислушаться к голосу богов.

— Я и без тебя знаю, что угодно моей богине, — усмехнулся Амодей, будто провоцировал.

— Тогда ты тем более не станешь спорить. Сарано почти ребёнок и вреда никому не причиняла. Она не опасна. Ее не нужно сторожить как какого-нибудь оборотня. Я сам за ней буду присматривать.

— И куда же ты её денешь?

— К себе возьму.

Я, наконец, поняла, почему жрец был так мил со мной всё это время. Почему интересовался, не спала ли я с убитым Кинтином.

«Лучше бы сразу силой взял» — подумала я с неожиданными разочарованием.

Разочарование было предсказуемым. В чём-то сладким — всегда приятно, когда твои подозрения оправдываются, но мучительным в другом.

Пришлось снова напомнить себе, из-за чего погибла мать.

Амодей смотрел на жреца со строгостью и недовольством, словно бы на нерадивого и утомляющего своей бестолковостью ученика. С некоторым удивлением я поняла, что пахнуть этими эмоциями он не пахнет. Ни недовольством, ни раздражением, ни презрением. Лишь подозрением, но то расцветало ярко лишь при взгляде на меня.

Выглядело так, будто щенка он учить пытался, используя меня в качестве наглядного примера.

Я не хотела провоцировать, но бешенства сдержать не смогла.

— Не нужно мне твоё лицемерие, — фыркнула я и вывернулась из-под руки Рикардо. В воздухе запахло обидой, словно скисшим молоком.

— Я помочь тебе пытаюсь.

Я засмеялась хрипло и зло.

— Себе оставь свою помощь.

Рикардо посмотрел на меня понимающе и грустно.

— Я сожалею о твоей подруге…

Я рассмеялась снова, искренне поразившись странной человеческой логике.

Моя, впрочем, была ничем не лучше.

Брат сказал бы, что я идиотка.

Я отказывалась признавать, что он прав.

Рикардо отвернулся от меня, посмотрел на капитана.

— Пожалуйста. Под мою ответственность. Она же не воин. Не знаю, как живут с таким грузом паладины, но моя совесть мне спокойно спать не позволит.

Амодей посмотрел на него долгим взглядом, а потом шагнул вперед, вновь вызывая у меня то самое неприятное чувство, будто ложь он почует так же легко, как я чую Рикардову обиду.

— Сколько тебе?

— Восемнадцать.

— Ты бойкая. Я таких как ты убивал.

Я смотрела на него, молча ожидая продолжения. Рикардо разве что не кипел от возмущения.

— А ты людей?

— Нет.

— Почему? — спросил он, как показалось мне, с искренним интересом. Я ответила честно.

— Брат не позволил.

— Единственное, что удерживало? — усмехнулся Амодей.

— Да.

Рикардо не верил мне, я видела это по его глазам. А паладин, кажется, остался доволен. Он посмотрел на жреца, явно желая убедиться, что тот слышал наш разговор.

А затем, осознав всю бездну жреческой наивности, наконец, запах раздражением и расстройством.

И широко махнул рукой.

— Если она загрызёт тебя ночью, то твоей матери я расскажу правду. Жил как идиот и умер из-за того, что пригрел в постели демонова выродка.

Рикардо широко улыбнулся.

— Ложь. Ты слишком её любишь. Обязательно соврёшь что-нибудь, что утешит её горе.

— Лучше бы ты сидел дома, — в сердцах буркнул Амодей.

Я догадалась, что друг другу они не чужие.

Обитал Рикардо в отдельном шатре — крупном и в меру уютном. Здесь можно было бы расположить шестёрку солдат, если выкинуть столик для письма и композицию из шести идолов — светлых богов, как предположила я.

Походная постель позволяла свободно спать одному или интимно-близко, но двоим.

Я стояла столбом, ожидая, пока жрец расскажет мне, как мы планируем провести эту ночь.

Он обернулся ко мне с таким видом, будто хотел выдать проникновенно-осуждающую, тщательно продуманную тираду.

Я упёрлась в него взглядом, разглядывая оценивающе и хмуро.

Рикардо запнулся на полуслове и чуть склонил голову, глядя на меня мрачно.

— Что у тебя на уме?

Его тяжело было назвать некрасивым, но ещё тяжелее привлекательным.

Мне нравились мужчины вроде Юла — с телом воина, побывавшего во множестве битв. С мужественным лицом, с тем особенным выражением глаз, которое бывает лишь у вояк, искренне наслаждающихся пролитой кровью.

Лицо Рикардо было слишком тонким, тело слишком хрупким, а глаза слишком мягкими, слишком детскими.

Мне не нравились дети, даже если зим они пережили больше, чем я.

— Ты хочешь меня, да? — с вызовом спросила я. — Ты меня для этого сюда притащил?

Искреннее возмущение, приправленное кислой злостью — спелой брусникой, на миг, ошеломило меня своей силой.

И оно явно было мне ответом.

— Я уже почти пожалел, что не оставил тебя там, — ответил Рикардо с нарочитой строгостью, показным холодом. Фальшивыми, судя по отсутствию запахов на кончике языка.

— В самом деле? — улыбнулась я.

— Не делай вид, что удивлена, — заговорил он в меру мягким, в меру строгим голосом. Таким оборотни щенков своих наставляли.

Я сдержала кривую улыбку, хотя тон жреца, само собой, не мог меня не злить.

Не дождавшись ответа Рикардо продолжил еще более проникновенно:

— Никто не хочет помогать грубым девушкам, легко бросающимся оскорблениями.

«Мама грубой не была», — подумалось некстати.

Я знала, что мне стоило промолчать. Как и всегда, захваченная злостью, я легко позволила себе потерять контроль.

— Хочется помогать, — протянула я это слово с издевательским ядом, — послушным и ласковым? Тихим и благодарным? Да? Какая жалость, что таких вы убиваете!

— Там погибла не только твоя подруга! — на полтона повысил Рикардо голос, изливая на меня свою злость, густо замешанную на чувстве вины, — Никто не…

— Да я вообще не про Чамдо! — сорвалась я на крик. Глаза жгло подступающими слезами, а горло сдавило спазмом. Я обхватила себя за плечи, как обычно обхватывала, когда ругалась с братом. Было мерзко, было больно и было страшно.

Рикардо замолчал. Обиду и злость сдуло с него, словно пушистую шапочку с одуванчика.

Я старалась не плакать, а он мялся в растерянности.

— Сиди здесь. В лагере везде солдаты, не делай глупостей. Я принесу ещё одеяло, — наконец, нашёл он себе дело и сбежал из собственного шатра, словно с ристалища, где ему надавали по бокам.

Я не посмела садиться на постель, даже сейчас понимая, насколько я грязная. Складной стул был задвинут под стол, а мне лень было его доставать. Я залезла на стол, подтянув ноги к подбородку.

Злость в душе никак не хотела улегаться.

Мама была хорошей. Мне семи ещё не было, когда она погибла, и оттого я могла помнить её плохо, но то же самое говорили многие другие, кто её знал.

Закончила мама плохо.

Приятно было чувствовать себя великодушным и сильным благодетелем. Даже я иногда такое любила. Даже мне приятно было обнимать напуганную Чамдо и чувствовать, как кто-то слабее и беспомощнее меня успокаивается в моих объятиях.

А потом я бросила её на смерть.

Так всегда случается когда на горизонте появляется что-то важнее или приятнее.

Как желание сбежать из плена. Или как надежда отомстить за убитую принцессу.

Только брат никогда не бросал меня. И только он, если так подумать, никогда не пытался быть со мной добрым. Часто ругал, порой бил и постоянно заставлял заниматься делами, которые я искренне ненавижу, но не бросал меня и не врал.

От лицемерной, ничего не стоящей доброты хотелось вымыться, содрав кожу до алого мяса.

Надеюсь, брат сумеет меня выкупить, и надеюсь, что случится это скоро.