Книга Сказание о Ямата Кагура - читать онлайн бесплатно, автор Маргарита Сергеевна Пятецкая. Cтраница 22
Сказание о Ямата Кагура
Сказание о Ямата Кагура
Оценить:

Рейтинг: 5

Сказание о Ямата Кагура

Но Кеншин не двигается. Он внимательно всматривается в мой образ, словно пытаясь отыскать доказательства слов Тэнгоку. Предатель! На идеально ровном аристократическом лбу впервые залегает тяжелая складка сомнения. Он продолжает всматриваться в меня с такой внимательностью, будто хочет раздеть до гола. Усилием воли проглатываю слезы обиды, сжимая внутренний вой до сухого:

— Кеншин, я сказала — носилки.

Но тот не слушает. Тэнгоку переводит на него тяжелый, затуманивающийся взгляд …Взгляд смерника. Она слабо, горько улыбается. Произносит:

— Кэншин… Наш умный, насмешливый Кэншин. Навязанный жених, который так отчаянно пытается добиться любви своей невесты. Скажи мне, аристократ… Неужели ты, с твоим зорким глазом, не видишь, как она изменилась? Посмотри как её движения стали… нечеловечески точными.

Кэншин отмахивается дежурной ухмылкой, но его глаза — лед:

— О, Тэнгоку, у каждого из нас свои демоны. Мои, например, заставляют меня слушать умирающих лучниц вместо того, чтобы пить саке.

— Не смейся, мальчишка. Над чужой смертью. А ты, Хотару. .. Почему ты не смотришь на меня. Боишься?

Тут женщина тяжело кашляет,захлёбываясь собственной кровью. Мне кажется или она как будто постарела на десять лет?

— Тебе мерзко смотреть в глаза смерти? Что ж, тогда посмотри на себя. Заворачиваешь меня в эти свои ветки, словно я кусок мяса на бойне. Для тебя я лишь… одна из тысячи. Просто цифра в отчёте твоего благородного отца. А я ведь….я….Кхе-кхе…

— Не надо. Не говори. Ты теряешь силы.

Придерживаю ей голову, чтобы кровь не хлестала так сильно. Прижимаю тряпку к ране, но все без толку.

— Я ведь всегда завидовала тебе, девка. Из полной семьи. Папа, мама — благородные. Не чернь, как я. Меня твой отец взял, когда мне не было пять. Вытащил с улицы. Дал образование. Растил как собственную дочь. Но я всегда знала….Кхе-кхе….

— Ты говоришь слишком много. Так кровь не остановиться!

— Что из нас двоих он любит только тебя.

Вздрагиваю, ударенная током. Поднимаю взгляд. Впервые за долгое время смотрю ей в глаза и вижу там — не воина, а раздавленного человека. Разрушенного внутренней войной.

— Тебя — недотепу, бестолковую девку, позор клана! Ни катану поднять, ни кунай бросить. Все смеялись, а я знала.... Я знала, что ты куда опасней всех демонов на свете. Кхе-кхе! Кхе-кхе!

Новая порция кашля с кровью. Смертница трясется всем телом. Кашляет. Бьется в агонии.

— Чертова девка! Будь ты проклята за мои страдания!

Она откидывается, закатывает глаза к нему. Обмякает. Белки глаз наполнены застывшими слезами. От слишком большого ожидания. Любви.

— С прискорбием вынужден прервать твой победный марш, о великая лучница.

Бурчит Кеншин и уходит. А я остаюсь одна. С мертвецом. Тихо. В руках — те же носилки, что еще секунду назад были нужны. Смотрю на них и во мне что-то ломается. Давно сдерживаемая....Постыдные слёзы.... Рыдаю, как безумная, рядом с телом. Тэнгоку, победа — твоя. Ты заставила меня почувствовать то, что у меня под рёбрами.

Глава 25 Игра в прятки

Небо будто окрасилось кровью. Оглядываюсь по сторонам. Вокруг — все тоже выжженное поле, но…теперь оно словно осиротело. Столько жертв. Столько смертей. Всюду обломки оружия, разорванные знамена, телами павших воинов. Многие из них даже не успели закрыть глаза. Как живые.

На секунду мне кажется, что…Нет! Не может быть. Наверняка, мне только показалось. Хотару, с твоим воображением только сказки писать.

Отворачиваюсь. С еще больше силой вонзаю свое копье в неподатливый грунт. Чем не лопата? Тяжело дыша, высыпаю проклятую землю в общую кучу. Какая ужасная профессия — могильщик. Кажется, что все проповеди о Будде и Рае там — на небе, не на земле, всего лишь еще одна сказка для детей и раненых. Таких, как эти солдаты. Чтобы они умирали молча, не позоря свой род.

Тэнгоку склонилась над ямой, будто она проверяет достаточно ли она глубока. Достаточно. Не волнуйся. Скоро ты сама можешь в этом убедиться. Я тороплюсь, хочу зарыть тебя, как можно быстрее. Ты — мой сильнейший позор, то, что я хочу спрятать от чужих глаз. Навсегда.

«Никто не узнает», — повторяю себе. Шепчу, а голос, как голос девяностолетней, скрипучей старухи, отворяющей дверь. Медленно. Все тайное всегда становится явным. Хотару, тебе не спрятаться. Кеншин уже знает. Он расскажет. Тебя повесят на виселице. Как дуру. Единственную дуру, которая пыталась что-то доказать. Как же все глупо! Как нелепо! Нет! Я больше так не могу!

Бросаю копье на землю. Со звоном, с оглушительным звоном, оно падает. Все! Надоело!

Глаза Тэнгоку открыты и смотрят на меня. Она ехидно, лукаво улыбается. Смеется надо мной! Даже после смерти!

— Что ты лыбешься, дура?

Молчок.

— Думаешь, ты права?

Молчок.

— Только у тебя были драмы? Одиночество? Переживания? А у меня, значит, нечего этого не было!

Молчок.

— Дак вот слушай меня, дура! Было! И еще в сотни, нет, в тысячи раз больше и больнее, чем у тебя! Думаешь, только с тобой отец не хотел играть? Брезговал тобой? А как же? Я, которая жила в собственном доме как прислуга! Я, которую чурается собственный брат! Я, которая весь поход пытаюсь держать лицо и все равно падаю в грязь!

Падаю в грязь. На колени. Губы дрожат. Лицо сморщилось, как у девяностолетней старухи, от сдерживаемых слез. Я терплю. Терплю Упрямо. Тупо. Как учили. Только не плакать. Плакать — это стыдно. Плакать…

Поток давно сдерживаемых слез вырывается наружу, как вода из прорванная плотина. Я сворачиваю в рог и реву. Реву, как дура. Без остановки. Да что со мной? Совсем всполоумила? Это же всего лишь смерть человека. Ты видела их сотни…Тысячи!

Видела. И что? Боль, как в первый раз. От каждого. Проклятье!

Тэнгоку не двигается. Она смотрит на меня и хитро улыбается. Ну, что сьела?

— Эй Тэнгоку, не смей думать, что ты — победила. Мы выросли в одном доме и я…

Щелчок. Мы выросли в одном доме? Да! Точно! И она видела, видела меня маленькую! Но вот странно. Почему я не видела ее?

Пытаюсь вспомнить хоть одно совместное воспоминание, но…Как отрезало. Будто бы и вовсе ничего не было. Ни Тэнгоку. Ни папы. Ни меня. Только одно холодное поместье, где Кеншин стучит мне азбуку морзе.

И тут меня пронзает куда более пугающая мысль. А что если вообще никакого детства и не было? Если я нечего не помню, значит ли это, что все обман? Фасад, за которым пытаются что-то скрыть? Но что?

На поверхности стали клинка — мое лицо. Но как будто не мое. Кто это женщина? Какое у нее прошлое? Кто я? Может, я не человек? Тут мне становится страшно. «А разве я — не есть ты»?, — проносится в памяти зловещий голос.

Так! Надо с этим поканчивать! Кидаю тело в яму. Как мусор. Мерзко. Но у самой нет сил на красивые слова.

— Извини, Тэнгоку. Как умею…

Тут замечаю посреди обломков пробивается маленький, хрупкий цветок — белая орхидея. Срываю. Кладу на могилу.

Направляюсь в сторону замка. Дергаю дверь. Тяжелые дубовые ворота отворяются, а там — сущий Ад. Вся площадь перед цитаделью, коридоры и некогда величественные залы утыканы человеческими телами. Они здесь повсюду. Как солома.

У одного из ветеранов, чье лицо превратилось в сплошную багровую корку, грудь буквально располосована грубо заточенными косами и серпами.

Рядом с ним, заходясь в огненном бреду, метается молодой парень.

Тут же седовласый старик-горожанин судорожно, до белизны в суставах, сжимает ладонями живот, пробитый самодельным копьем.

Привалившись к холодной колонне, затихли женщины с серыми, точно вылепленными из пепла лицами. Они не ранены, но их разум…их разум будто выжжен войной. Одна из них качает на руках младенца — ребенок уже не плачет, его губы покрылись сухой коркой от обезвоживания, а глаза безучастно смотрят в закопченный потолок.

На окровавленной рогоже, маленькая девочка лет пяти. Ее тонкая детская ножка превращена в месиво из костей и сухожилий. Пальцы девочки уже потемнели и замерзли, лишенные притока жизни.

Что это? Конец света? Завидев меня, немощные оживают. Тянут ко мне руки, будто я — ответ на все их молитвы.

— Что там за дверью? Вы разбили демона?

— Подкрепление будет? Мой сын умирает! Нам не хватает врачей!

— Дайте воды! Я не пил уже три дня! Ради Бога — воды!

В ужасе перевожу взгляд на тех троих, что сосредоточенно копашатся под навесом.Там, на импровизированном операционном столе, распяли какого-то мученика. Он кричит. Боже, боже! Они режут его наживую!

Фу! Это запах человеческих испорожнений? Даже задержка дыхания не помагает. Вонь такая, что слезятся глаза. Краем глаза случайно выхватываю пустые ящики и обрывки чистой ткани. Так и думала. Лекарства у них закончились. Чистых бинтов не осталось — раны перевязывают грязным тряпьем.

Врач — мужчина с осунувшимся, серым от смертельной усталости лицом. Глаза красные от недосыпа, одежда насквозь пропиталась кровью. Он двигается резко, механически. Как живая кукла. Кто-то тянется к нему, подобострастно хватает за полы одежды, кричит о помощи. Но врач лишь грубо отталкивает от себя, командуя мед сёстрам:

— Держи его! Кому говорю, держи сильнее, дура!

Голубоглазая, хрупкая девушка, которой не дашь и двадцати — тут же вздрагивает, словно от удара бича. Кажется, она прямо сейчас готова упасть в обморок от истощения. Но послушно продолжает выполнять команды, боясь поднять взгляд на окружающий хаос.

Всюду одно месиво. Огонь пожарищ отбрасывает длинные тени на стены замка, словно в преисподней.

Оказывается, наша битва еще не окончена. Она даже не начиналась.

И тут….Что там делает Джин? Юноша силой удерживает бьющегося в агонии раненого, помогая медсестре наложить жгут. Его каменное лицо среди всего этого хаоса кажется единственным спасением — островом железной логики и покоя.

— Держи, говорю!

Джин всем телом наваливается на пациента. Но тот все равно отбрасывает врача, выкручивается всем телом, шипит с пеной у рта — картина не для слабонервных.

— Эй, мальчишка! Где там лекарство?

Рэн? Гэнин с яростным блеском в усталых глазах отсчитывает капли какого-то микстуры. На вид — чистая бурда. Содержимое заливают в глотку раненному. Того мгновенно одоляет крупная дрожь, он заходится слюной, белки — в потолок. Зрачки закатились.

— Время. Записывайте. Пациент мертв.

— Что?! Какого черта?! В смысле — мертв?! Мы крутились над ним целый час! Я держал его артерию зубами, пока Джин зашивал!

— Успокойся, Рэн. Твои крики не поднимут труп. Они только добавят головной боли.

— Тебе легко говорить, умник! Доктор, почему?! Мы же сделали все!

Врач медленно поворачивает голову, в его глазах глубокая пустота.

— Потому что это война, мальчик. Посмотри вокруг. У нас нет медикаментов. Чистых тряпок — и тех нет, мы шьем грязными нитями. Сама операция… прошла успешно. Я достал все осколки. Но его сердце просто не выдержало. Болевой шок. Без анестезии люди умирают даже от идеальных разрезов.

В зале повисает гробовая тишина. Слышно только кашляние какого-то раненого. Мед сестры неподвижно стоят в углу, прижимая к себе пустые кувшины.

— Хватит стоять. Уберите тело. И готовьте следующего пациента. У нас еще сотня на улице.

ХЛОП! Из тени раздается негромкий, изящный хлопок в ладоши. Выходит Кеншин. На лице — легкая, насмешливая улыбка.

— Какая драма. Истинный триумф медицинской науки над здравым смыслом. Отрезали все, что нужно, зашили идеально, а пациент все равно предпочел отправиться к предкам. Неужели жизнь в нашем лагере настолько невыносима?

Тебе ли судить, умник? Бросил меня одну хоронить тело.

— Ты смеёшься над этими ранеными?

Выхожу в середину зала, так, чтобы меня было видно всем.

— А сам-то? Где Токугава? Я же сказала — отнести генерала к врачу.

Аристократ делает медленный шаг в мою сторону. Его улыбка становится тоньше, а взгляд — острее.

— О, разумеется, дорогая невеста. Замок, умирающий генерал, великие дела… Всё это очень важно. Но перед тем, как благородная Тэнгоку испустила последний вздох, она успела кое-что шепнуть мне.

Что? Как он смеет? Отшатываюсь.

— Она сказала, что очень беспокоится за твою душу, Хотару. И что ей показалось… нет, она была уверена, что наша доблестная самурайка заключила сделку. Сделку с….

— Замолчи!

Мой голос фальцетом разносится по залу. Слишком тонко. Как писк испуганного комара.

— Тэнгоку бредила перед смертью! Агония и пролитая кровь лишили ее рассудка, и ты прекрасно это знаешь. Слушать предсмертный бред и разносить сплетни посреди лагеря раненых — это всё, на что способен благородный аристократ?

— Действительно, господин Кеншин.

Подхватывает Джин.

— Если мы начнем записывать всё, что говорят умирающие от лихорадки солдаты, нам придется признать, что половина нашей армии состоит из лис-оборотней, а вторая половина уже побывала на том свете.

— Слушай ты, павлин в дорогих шмотках!

Рэн тоже бросает перчатку. Вынимает катану из ножен. Горячо, с жаром кричит:

— Если тебе нечего делать, проваливай отсюда! Хотару рискует жизнью на передовой, пока ты тут чешешь языком! Еще одно слово о Тэнгоку — и я вышвырну тебя к чертям, плевать на твои титулы!

— МОЛЧАТЬ!!!

Громоподобный рев разрезает пространство. Повисает гробовая тишина. Главный врач темнеет, его фигура растет на глазах. И всем становится ясно — главный в замке — он.

— Вы, самураи, только и умеете, что махать своими железными палками, убивать людей и собирать лавры героев! Слава! Честь! Тьфу! А кто потом разгребает всё это дерьмо?! Кто сутками копается в кишках и гное, пока вы празднуете победу?! Мы — врачи! Наша война никогда не заканчивается, и она в тысячу раз паршивее вашей! Так что либо помогай, либо не путайся под ногами, «спасительница». О-Рин, где следующий пациент?

Кеншин делает изящный полупоклон, задерживая взгляд на мне взгляд чуть дольше положенного.

— Мы договорим об этом позже.

Аристократ удаляется. Остаюсь стоять на месте, оглушенная этим предательством. Перевожу растерянный взгляд на гэнинов. Эй, ребята, вы же меня знаете. Я не подсобница демона. Верите?

Но шиноби виновато опустили головы. Каждый отвернулся. Зажимают артерии, зашивают разрезы, заливают спиртное в горло бунтующим. А меня…А меня будто и вовсе нет. Так, пустота — не человек.

И тут…Мой взгляд случайным образом падает на носилки. Это же генерал! Лежит без сознания! Лицо посерело. На лбу выступили жалобные крапинки холодного пота. Как у ребенка при высокой температуре.

— Джин? Рэн? Почему его не лечат? Я отдала приказ!

Гэнины не поворачиваются. Видны только спины. Как заговорённые, они подают друг другу инструменты, меняют бинты, топят снег, чтобы омыть раны. Зомби! Ну точно!

— Эй, вы! Вы вообще меня слышите? Он же умрет!

— Умрёт?

Мужчина, одетый в форму врача, разворачивается. Медленно. Как медведь-великан, пробудившись из своей спячки. На воротнике — капли чужой темной кровь. В глазах — черная тьма и жало углей.

— Умрет?

Повторяет вопрос врач. С вызовом.

— Да неужели, госпожа самурайка?! А у меня тут еще тридцать таких же «умирающих» лежит!

Он хватает меня за шиворот. Подносит к лицу. Как старую тряпку.

— Посмотри вокруг! Идет война! Если пришла языком чесать — пошла вон отсюда! А если хочешь помочь — снимай свои паршивые латы, бери бинты и зажимай артерии! Живо!

С этими словами он отшвыривает меня на пол. С нетерпением. Брезгливо. Словно я — нашкодивший щенок.

Хватаюсь за надорванный край своего кимоно, пытаясь прикрыть обнажившееся плечо и скрыть подступившую к горлу дрожь.

Как так? Меня подняли как вещь. Как грязную тряпку. А мои гэнины просто… созерцали мое падение. Рэн, Джин, неужели вся ваша верность была лишь удобной ложью, пока я была сильной?

Смотрю в пустоту, пытаясь сжать подступающие глупые, женские слёзы, которые сейчас вызовут только смех. Но в горле — болезненный ком. Он душит меня. Кажется…кажется вот-вот и я…я просто задохнусь.

— Госпожа! Вам плохо? Возьмите. Это чистая, из колодца. У вас губы совсем белые.

Я поднимаю голову и вижу девушку. Нет. Ребёнка. Господи, она слишком юна! Грубо сшитое кимоно вдое больше ее и висит на ней, как мешок. Сама девушка едва переставляет огрубевшие, испачканные золой босые ноги. В руках — щербатая глиняная пиала с водой. Нищий нищему протягивает милостыню.

— Выпей сама. Тебе еще таскать мертвецов.

Она вздрагивает. Как от удара бича. А затем опускает голову. Уже привычно. Взгляд пустой.

— Да, госпожа.

— Стой!

Перехватываю запястье. Какое тонкое. Как стелебель скошенного цветка.

— Расскажи… как здесь дела? Только без прикрас.

Медленно, словно испуганный зверек, поднимает голову. Взгляд — глаза в глаза. С надеждой, которую я видела только в храме Будды.

— Госпожа, пожалуйста, помогите!

Для господина Токакоки мы…мы — не люди. Даже не слуги. Просто… руки, которые не имеют права остановиться.

— Закрой свой рот, О-Рин!

Из глубины зала выходит женщина лет тридцати. Строгая, как монахиня. Она грубо одёргивает девушку, замахивается с силой дикого льва.

ХЛОП! И голова мгновенно отлетает в сторону. На щеке — след ладошки. Ярко красный. Пунцовый. Толи от стыда зардевшейся барышни, толи от силы удара.

— Закрой рот и не смей скулить!Токаока держит на своих плечах весь этот госпиталь, а ты смеешь называть его чудовищем?!

— Но…О-Мицу-сан… Токаока… он ведь убьет нас этой работой.

— Ты просто избалованная, глупая девчонка! Привыкла, что по первому твоему капризу приносят и сладкий рис и шелковые оби! А ты чего уставилась, самурайка? Смешно смотреть на купеческую девку?

— Нет. Я вовсе не…

Энергично машу руками в знак протеста, но О-Мицу перебивает меня, грубо ставя на место.

— Тебе, небось, интересно, как наш замок превратился в эту скотобойню?

Все началось с крестьян. Чернь! Они подняли бунт. Пришли огромной, безумной толпой. Как звери! Взяли крепость. Разорили амбары! Пили и ели сколько влезет, как свиньи!

А потом…явился Он. Демон. Тварь из бездны. Ямата Кагура. Он пожрал всех: и души проклятых крестьян, и души наших доблестных воинов!

Мы ждали смерти каждую секунду. Единственной, ничтожной надеждой оставалась Саюра — благородная фрейлина, старшая дочь главы клана Фудзивара, главного советника нашего даймё.

— Саюра? Да! Она пришла с нами. Но…

Меня перебивают.

— Одна, по дорогам, кишащим трупоедами и мародерами! Но она дошла. И раз ты, самурайка, стоишь здесь со своими мечами — значит, благодаря её подвигу мы спасены. Осада прорвана.

До чего странная женщина эта О-Мицу… Есть в ней какая-то отчаянная попытка в броне. Будто без пафоса ее критицизма она ослабеет, как слизняк, лишившейся жесткой и плотной раковины.

Смотрю на О-Мицу. Смотрю на О-Рин.

И что же мне делать? Вот так сдаться и просто ждать, когда наша команда развалится, как плохо сшитое кимоно?

— Что ж. Раз вы отказываетесь лечить генерала, значит, я сама этим займусь!Джин, Рэн! Живо берите носилки. Мы тащим Токугаву на верхний этаж. Там просторно, нет этого шума. Живее!

Но Рэн даже не шевелится. Он поднимает на меня ленивый, усталый взгляд. Словно разговаривает со младшей неразумной сестрой.

— Хватит, Хотару. Я устал. Сыт по горло. Отдавай свои приказы другому дураку. Генерал Токугава уже труп.

Обмираю и лишаюсь дара речи. Что-то он сказал? Не может быть! И это тот самый Рэн, что всегда за меня горой?

— Рэн прав.

Холодно припечатывает Джин.

— Это нерационально. Мы останемся здесь и поможем врачу. Будем спасать тех, у кого есть шанс. От этого больше пользы.

Я для них — всего лишь девчонка, которой посчастливилось получить титул самурайки! А мой приказ — шелест сухой травы под ногами. Забавно. Они ведь даже не подозревает, какую бездну удерживаю внутри себя каждый день. И ради чего? Ради того, чтобы они могли оставаться просто детьми? Непослушными гэнинами, чье мальчишеское упрямство перевешивает мое пустое звучание.

— Значит, так? Вы сдались?

Сжимаю кулаки до треска костяшек.

— И даже деньги моего брата не могут заставить поступить вас по совести?

Взгляд Рэна тяжелый, колючий, налитый свинцовой усталостью и злостью. В нем горит опасный огонек человека, которому почти нечего терять.

Джин, напротив, смотрит ледяняще и глубоко. В его глазах ясно читается: «Я не стану рисковать твоей и нашими жизнями ради глупой идеи».

Что за люди окружают меня? Слабые. Тщеславные. Полный корысти. Не люди —так, мелочь на паперти. Для них смерть человека — всего лишь фон. Они-то целы и ладно!

Безпомощно опускаюсь у изголовья носилок. Генерал — двухметровый великан в тяжелых развороченных латах — неподъемная гранитная глыба. Но разве у меня есть выбор? Со вздохом берусь за деревянные ручки.

— Ты с ума сошла? Брось это. Он весит вдвое больше тебя. Ты его даже не оторвёшь от пола.

— О, посмотрите на эту драму! Наша грозная самурайка решила поиграть в грузчика? Хотару, милая, побереги спину для нашей свадьбы. Ты же не хочешь сломаться до свадьбы?

Тут Кеншин осекается. В его глазах появляются подобие детского страха и недоумения. Он пятится на несколько шагов.

— Хотару, остановись! Ты надорвешься! Это безумие!

ХРУСТ! Суставы и позвоночник издают сухой, неестественный хруст. Мир вокруг глохнет, звуки превращаются в невнятный гул. Одно лишь сердце делает один мощный, глухой удар. БУМ. По венам с невыносимым жжением разливается жидкий огонь. Он пытает меня. Сжигает изнутри. Горячо. Ох, как горячо!

— У неё что, кости из стали?! Генерал весит как три мешка риса!

В зале проходится шепоток.

— Пресвятая Каннон… Она же сейчас сломается пополам!

— Это демон! Ни одна баба не сможет поднять такое!

— Она… она принесла генерала, чтобы пожрать его душу? Не подпускайте! Не подпускайте ее к нам!

Сквозь темноту в глазах еле-еле проблескивает свет. И я вижу. Те, кто лежал на циновках и мог двигаться, отползают назад, волоча за собой раненые ноги. Перевязанные самураи хватаются за рукояти мечей, но их руки дрожат.

Рэн делает шаг вперёд. Кричит сквозь черный туман.

— Ты сумасшедшая, Хотару! Ты хоть понимаешь, что можешь сорвать себе спину?! Зачем ты вечно лезешь на амбразуру?! Мы с Джином кричали тебе бросить старика! Но нет, тебе же нужно быть героиней!

— Успокойся, Рэн. Наша Хотару просто решила доказать уважаемому главному врачу, что анатомия — наука неточная. Оказывается, мышцы самурая работают вопреки законам природы.

Токаока застывает на месте. Пиала с горячей водой выпадает из его рук. Фарфор с треском разбивается о деревянный пол. Жидкость растекается по доскам, но врач даже не смотрит вниз. Его зрачки судорожно расширяются. Дрожат. Он не может выдавить ни слова. А когда выдавливает, то:

— Демон…Демон!

Кеншин выступает вперед, повисая на эфесе своего меча.

— Этот «демон» находится под личным покровительством высшей знати. Тот, кто посмеет осквернить её имя словом «проклятая», будет иметь дело со мной. И поверьте, мой гнев покажется вам куда более реальным, чем любые сказки о ёкаях.

— Невероятно… Просто невероятно. Эпоха Эдо сошла с ума.

Скрепя зубами переступаю на верхнюю площадку замка. Опускаю носилки. Здесь звуки замолкают. Темно. Только свечи дрожат во тьме.

Но…кто это там? Возле ложа? На софе? Одна из выживших? Навряд ли. Выглядит слишком чисто для нашей бойни. Ни капли крови, ни пятнышка грязи. Как белая орхидея. Она повернута в окно. Один затылок. Кто же это?

Ой, это же Саюра! Фрейлина удивлённо смотрит на меня большими распахнутыми глазами, словно спрашивая: «Что такое, Хотару»?

— Саюра? А я-то думала, куда ты подевалась? Почему не на первом этаже вместе с пострадавшими?

Фрейлина тут же отводит взгляд. Что-то не так. Она ведет себя слишком …закрыто. Что-то скрывает? И тут замечаю!

— Ты сменила одежду!

Сквозь тяжелое кимоно цвета предзакатного неба выхватываю края белоснежных нижних одежд. Парчовый шёлк струится до пола, уходя шлейфом назад, будто это сказочная нимфа, что еще больше контрастирует с нашей грязью. На подоле, утяжелённом алым валиком, расцветает целая вселенная: золотые журавли взмывают над вышитыми вручную волнами, а нити зелёных сосен переплетаются с серебряной дымкой. Такая красивая! И…такая печальная?

— Скажи мне, Хотару…Что бы ты сделала, если бы у тебя ничего не осталось?

Что за странный вопрос. О чем она?

— Я не знаю. Я бы…я бы пошла вобанк.

Она смотрит, но не видит. Будто между нами стена. Замечаю, что костяшки девушки побелели. На лице — ровная нефритовая маска. Невидящим взором она уставилась в оконную щель. Но что под этим странным молчанием?

В темном углу на кровати какая-то старая тряпка.

— Саюра… А это что? Что ты там положила? Старое платье?