Фрейлина не отвечает. Она остается неподвижной. Как статуя.
Спокойно прохожу в угол. Наклоняюсь.
— Ах!
Ледяной шок окатывает меня с ног до головы! На ложе лежит мужчина. Он невероятно, неестественно плоский — словно из него подчистую высосали все внутренние органы. Похож на жуткую, сдувшуюся человеческую игрушку. Но жив. Его стеклянные, широко открытые глаза блестят в темноте. Взгляд этого существа зоркий, пронзительный и абсолютно осознанный. Понимает всё, что происходит в комнате, и его зрачки медленно, неотрывно следуют за моими движениями.
— Кто это, Саюра?! Что это такое?!
Вместо ответа Саюра медленно встает со стула. Она проходит мимо меня, словно не замечая моего испуга, и снова возвращается к окну.
— Я не знаю, что это такое.
И вдруг внутри меня рождает ответ — точный, как щелчок, пугающий своим выстрелом.
— Саюра, это твой отец?
Идеально ровная фигура вздрагивает. Будто от удара бича.
— Это…это не мой отец.
Плоский мужчина на постели словно слышит её слова. Его иссохшие, похожие на пергамент губы едва заметно раздвигаются, обнажая сухие десны. Он не может говорить, но его зоркий, слишком человеческий взгляд выражает жуткое — он знает, знает, что ведется торг за его жизнь.
— Как? Как ты так можешь говорить о своем отце? Он же ещё живой!
— Ты не понимаешь, Хотару.
Фрейлина проходит мимо меня, невидящим взором обводит «предмет», отворачивается, словно от насекомого.
— Это больше не мой отец. Это лишь оболочка. Пустой кокон, в который забралось какое-то другое существо.
В этот момент повисает гробовая тишина, в которой становится слышно, как плоское существо тянется в сторону Саюры, издавая шуршащий, похожий на бумагу звук.
Пот выступает на моем лице. Дыхание перехватывает. Кажется, я…я не могу пошевелиться. Какое-то время просто стою и хватаю ртом воздух. Внизу живота разливается острая, леденящая до колик боль.
А затем…А затем оцепенение сменяется глухой, обжигающей яростью.
Ну и что?..
Ну и что, что он стал таким?!
Разве это… повод? Просто взять и перечеркнуть всё, кем он был? Отвернуться, будто его никогда не существовало?
Это не просто трусость, Саюра. Это истинная жестокость, прикрытая шёлком твоих придворных манер. Да, скверна уродлива. Да, она пугает до безумия, до тошноты. Но он твой отец. Тот, кто дал тебе жизнь, теперь лежит там, беззащитный, лишенный даже собственного тела, превращенный в жалкую тень… а ты смываешь его слёзы со своих рук, как обычную грязь.
Одним резким, жестким движением толкаю фрейлину вперед, накреняя её лицом к иссохшему, плоскому телу господина Фудзивара. Так близко, чтобы Саюра чувствовала леденящий запах скверны и видела каждую складку его опустевшей оболочки.
— Смотри! Не смей отворачиваться, Саюра! Это твой отец! Он болен! Ему нужна твоя помощь!
— Это чудовище! Демон Ямата Кагура!
— Это болезнь! Болезнь не выбирает, знать ты или нищий! Ему нужна помощь, а не твои слезы и шелка!
Девушка отчаянно бьётся в моих руках. Задыхается от рыданий, зажмуривает глаза до боли, лишь бы не видеть это страшное, высушенное лицо на циновке. Из её груди вырывается почти детский, беспомощный плач.
— Отпусти! Хотару, умоляю тебя, пусти! Я не могу… Я не могу на это смотреть!
Ослабляю хватку. Девушка вырывается и убегает вниз, по лестничному пролету.
А я остаюсь одна. Темно и пусто. Одинокие свечи дрожат в пространстве. Словно неслышный крик.
Вздыхаю. Накреняюсь к самому лицу прокажённого. Как любовница. Провожу по его чертам. Грязные волосы. Лицо перепачкано в саже. Но глаза…Глаза цепкие, пугающе умные. И от этого ледяняшего взора разума мне становится не по себе. Жутко. Противный, жуткий старик!
— Ты, наверняка, заразен.
Глаза.
— Если зараза расползется, замок превратится в могильник.
Глаза.
— Я не могу тебя оставить. Твоя смерть — это наше спасение.
Глаза. Эти чертовы пронзительные глаза! Он следит за мной. Следит за каждый моим движением. Водит белками за моей рукой. Чертов проклятый старик! Он осознан. Разумен, как человек!
Встряхиваю его с силой дикого зверя. Наваливаюсь. Бью в грудь.
— Я знаю, знаю, что ты демон! Признавайся! Думал меня обхитрить? Хе-хе-хе! Думал я такая глупая и сострадательная? Мною можно манипулировать? Да? А вот хрен!
Подношу к его носу кулак.
— Хрен тебе, зараза! Хрен! Ха-ха-ха! Я тебя обхитрила! Да! Я на коне, а ты в дерьме! Ну? Что ты молчишь? Сказать-то ты в свое оправдание ничего не можешь, не бось, языка уже нет!
Тут мой голос ломается. Словно внутри лопнула туго натянутая струна. Хочу сказать слово, но губы не слушаются и дрожат, как у ребёнка. Выходит лишь уродливое животное мычание, в котором захлебываюсь вместе с собственными соплями. Господи, как все нелепо! Как жалко! Как невыносимо!
Отпускаю хватку. Скручиваюсь по полам. Там, под рёбрами, тихий плач маленького ребёнка. Испуганного чужой смертью.
Какое-то время висит тишина. А потом…Первая мысль, которая ко мне приходит: «Внизу, вроде бы, видела ведро. Нужно отмыть раны, пока они не загнили».
Вытираю лицо о какую-то тряпку. Вперед! Пути назад нет! Нетерпеливо слетаю по лестнице вниз. БУМ! БУМ! БУМ! Мои шаги отбивают чечётку. Я тороплюсь. Некогда мне переживать горе вселенского масштаба. Горе —это для благородных. А мне…а мне работать надо.
Влетаю в хол. Вот ведро! Прямо у ног главного врача! Хватаюсь за ручку и уже было бежать, но не тут-то было! Токаока больно бьет меня по запястью. Ай! Больно! Пальцы невольно разжимаются, и ведро со стуком падает на деревянные доски. Катиться по полу обратно к своему хозяину. Проклятье!
Мужчина поднимает ведро. Часть чистого снега бездарно рассыпается по полу. Он высыпает остатки в общий чан.
— Уже очухалась?.. Быстро.
Голос Токаоки звучит обыденно, почти по-профессорски. С досадой натрираю распухшее запястье, глядя, как этот наглец, еще недавно трясущийся от страха перед моей фигурой, уже взял себя в руки и хозяйничает в замке по-своему.
— Адреналин. Он, знаешь ли, такое дело. В момент опасности тело обманывает разум — разжимает внутренние тиски, выдаёт колоссальный ресурс. А потом… потом неизбежно приходят усталость и откат. Сейчас ты чувствуешь себя так, будто тебя пропустили через жернова.
Молча наклоняюсь, чтобы взять пустое ведро. Но что такое? Рука соскользывает, ведро со стуком ударяется о край.
— Не хватайся за непосильное, Хотару. Тяжела шапка Мономаха. Тебе она явно не по размеру. Твоё дело сейчас — лежать в палате и не мешать работать тем, кто действительно управляет этим местом.
— Отдайте ведро! Наверху умирают люди! Мне нужна горячая вода!
— Твои двое бойцов — капля в море. К тому же у них нет никаких шансов. Ты не врач. Или хочешь поиграть в Бога?
Упрямый старик! Он…он делает тоже самое, что и настоятель с Иссаем!
— Вам так важен ваш авторитет, господин главный врач?.. А как же священный долг целителя? Разве истинный лекарь не обязан возвращать к жизни каждого, безоговорочно, будь то нищий или благородный воин?
Токаока мгновенно поджимает губы. Хмурится.
— Не путай тёплое с холодным, дева-самурай. Мой разум чист от предвзятости. Для меня все равны — от крестьянина до господина. Взгляни на эти палаты: там лежат десятки раненых, и каждый получает мой уход. Я не руководствуюсь личными симпатиями или гордыней.
— Что ж… Раз вы столь беспристрастны, докажите это. Прямо сейчас.
— Что за глупые игры? Мне не нужно ничего доказывать пациентке.
Черт! Если спорить с ним о медицине, он просто запрет меня под замком. Нужно ударить по его главной уязвимости — по его эго и репутации праведного лекаря, но сделать это по-женски мягко, запутав его в собственных сетях.
Делаю полшага вперёд, мой голос становится вкрадчивым, истинно женским, но с долей тонкой иронии:
— Докажите, что лекарь в вас выше предрассудков. Что вы относитесь к женщине, держащей в руках оружие, с тем же уважением, что и к мужчинам-воинам. Позвольте мне набрать это ведро.
Токаока раздражённо вскидывает брови:
— При чём здесь это, Хотару? Вода нужна для нужд госпиталя, а не для твоих прихотей.
Слегка склоняю голову набок. Взгляд становится двусмысленным, испытывающим:
— При том, господин Токаока, что в ваших упреках я слышу не заботу о порядке. Возможно… дело в том, что вам просто невыносимо видеть женщину, проявившую силу? Или же…
Делаю паузу, понижая голос до полушёпота:
— …причина куда более приземлённая? Мужчине бывает трудно отказать той, к кому его сердце неравнодушно. Изъяны чужого авторитета так легко прикрыть мнимым гневом, когда на самом деле тебя смущает простое женское присутствие.
Токаока на секунду теряет дар речи. А затем его лицо бледнеет от скрытой ярости, челюсть сжимается:
— Какая неслыханная дерзость! Ты слишком много возомнила о себе, женщина!
Он резко вырывает пустое деревянное ведро из моих ослабевших рук и тут же с силой, почти с грубостью, впихивает его обратно мне в грудь, заставляя меня пошатнуться.
— Забирай своё ведро! Раз тебе так нужна вода — вон двор, заваленный снегом. Ступай, набирай его сама, разводи костёр и топи. На чистую воду из моих запасов не рассчитывай. И пусть твоя буйная фантазия остынет быстрее, чем этот снег растает. Для меня ты — лишь строптивый пациент, не более.
Молча и покорно кланяюсь, скрывая торжество в глазах. Хитрость удалась. Крепче перехватываю ручку и, больше не теряя ни секунды, спешу к выходу во двор, где белеют чистые сугробы.
Вокруг — звенящая тишина глухой японской зимы, нарушаемая только шорохом ее шершавого, дешевого кимоно из пеньковой ткани. Загребаю снег голыми руками в тяжелое деревянное ведро, стянутое бамбуковыми обручами. Оно неподъемное, от него пахнет сыростью и старым деревом. Кожа давно побелела от холода, под ногти забивается ледяная крошка.
Вдруг! В паре сантиметров от моей ладони белизну прорезает уродливое, ржаво-красное пятно. Кровавый снег! Тяжело дыша через рот, брезгливо и испуганно обхожу этот грязный, багровый участок. Не хватало еще заразу занести!
Найдя чистый, нетронутый сугроб, снова начинаю загребать снег. Горстями, сгребая его локтями, царапая лед. Ведро наполняется с глухим, шуршащим звуком. Наконец разгибаюсь, потирая усталую поясницу.
Но… Что это? Там, в тумане? Посреди мертвого поля боя? Сквозь плотный туман снега прореживается очертания человека. Кто мог выжить в такой бойне?
Фигура приближается и очертания становятся все яснее. По моей спине пробегает холодок. Отшатываюсь на несколько шагов. Машинально хватаюсь за рукоять катаны.
Кто это? Нет. Что это такое? Похоже на мужчину. Но…почему у него такие безумные глаза? Улыбка? А главное — что с его головой? Часть волос грубо срезана, так что оставшиеся волосы торчат гребнем в разные стороны. При этом мужчина напевает весёлую, совершенно неуместную для этого мрачного места мелодию. Больше похож на безумца, разбойника или…Может быть, это одержимый?
— Ты кто такой? Назови свое имя или умри!
Существо лениво останавливается. Заметило! А потом…театрально вскидывает руки, но тут же складывается по пополам. От боли? С облегчением выдыхаю. Все ясно. Это человек. Самодельная повязка на животе говорит об этом. Сквозь ткань все еще сачится темная кровь. Наверняка, делал на скорую руку, прямо посреди боевых действий.
— Эй-эй, полегче, госпожа самурайка! Свои! Хотя, признаться, из «своих» тут остался только я. Живой памятник воинской удаче и собственной гениальности!
— Ты из полка, который отправили против одержимых Ямата Кагура? Но..
..там была бойня. Никто не выжил.
— Я не просто выжил, я переиграл саму смерть!
Парень с гордостью оголяет свой пресс. Там, где гранёный штык разорвал плоть, тянется толстый багровый валик, стянутый суровыми, потемневшими от сукровицы нитями.
Стежки лежат неровно, как веселая гармошка. Кожа вокруг шва глянцевая и сизая от гематом.
— Нас смяли в первые три минуты.
Демоны Кагуры — это не люди, это мясорубка. Меня просто снесли вражеским штыком. Бум! И я на земле.
— Тебя пробили штыком в живот, и ты стоишь здесь и улыбаешься? Ты что призрак?
— Хуже, я — чертов гений! Штык вошел глубоко, но застрял между рёбер и зажал крупную артерию. Он сработал как жгут. Понимаешь? Я лежал среди трупов и ждал, пока всё стихнет. Мой старик — лучший военный лекарь в провинции.
Его отец врач? Значит…значит… Он сможет помочь мне с пациентами!
— Я с детства смотрел, как он зашивает кишки и вправляет кости, которые торчат наружу. Короче, когда демоны ушли, я аккуратно, миллиметр за миллиметром, вытащил этот проклятый кусок железа, не задев органы. А потом…
Тут мальчишка указывает на свои неровно обрезанные волосы.
— Ниточек под рукой не было. Пришлось пожертвовать шевелюрой. Я использовал собственные волосы как шовный материал! Прижёг всё это дело горячим пеплом из костра, чтобы зараза не пошла, и вуаля!
Он либо сумасшедший, либо действительно благословлен богами медицины.
— Как звать?
— Дзиро.
— Мне плевать, фрик ты или нет. Наверху лежат двое моих людей. Ранения тяжелые, начинается лихорадка. Если ты понимаешь в этом больше, чем просто как шить себя волосами…
— Я могу спасти их.
Грубо перебивает парень, даже не дослушав.
— Даже если они уже одной ногой в загробном мире. Но… что мне за это будет?
— Твой отец военный врач? Так и быть. Дам ему пост главного. Пусть отдыхает в кресле. А тебя сделаю своим правым плечом. Мне нужны люди, которые умеют выживать там, где погибают все.
— Правым плечом? О, я чувствую запах скорого повышения по службе!
Зрачки Дзиро сужаются, фиксируя меня как новый главный актив на доске, а в выражении лица проступает ликующее осознание: игра началась, и ставка сыграла. Мне важно только одно: мальчик проглотил мою наживку, значит Токугава будет жить.
Как только мы входим в замок, повисает гробовая тишина. Все мгновенно поднимают головы. Десятки глаз, точно стрелы, пронзают нас до основания костей. Но я знаю, что все внимание приковано к моему моему загадочному гостю, спутнику Дзиро, парню с безумной улыбкой и петушиным бардаком на голове.
— Кто это с тобой, девчонка?
Токаока нервно окидывает моего нового спутника с ног до головы.
— Ты тащишь в мой лазарет недобитых мальчишек?
— Недобитый мальчишка?
Обиженно хмыкает Дзиро. В его голосе звучит искренняя, высокомерная забава. Мальчишка делает шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство Токакоки, окидывая лазарет своим оценивающим, брезгливым взглядом.
— Забавно слышать это от человека, чья вершина медицинского триумфа — прикладывание подорожника к синякам.
Сдерживаю смешок.
— Как ты смеешь, паршивец?!
Судорога искренней злобы сводит лицо старого врача, делая его безобразным. Он тычет грязным пальцем в сторону Дзиро, кривя губы в презрительной усмешке.
— Мнишь себя богом? А сам-то? Выглядишь как оборванец, сбежавший из лечебницы для душевнобольных!
А ты, Хотару…
Тут он поворачивается ко мне, едва сдерживая свое желание схватить меня за шиворот.
— А ты, Хотару, слишком много на себя берешь! Решила, что можешь приводить сюда всякий сброд и отдавать приказы? Ты здесь никто! Пошли вон, пока я лично не вышвырнул вас на улицу гнить вместе с вашим недобитком!
Да-да-да. Мне, конечно, интересно все это слышать, но ты не мог бы потише, Токаока. И не с таким трагическим пафосом. А то сейчас расплачусь.
А ты, Дзиро, молодец! Отвлекай его, пока можешь. Мне нужны инструменты. Эти чертовы врачебные инструменты. Ну где же они? Куда старик их мог запрятать?
Вот! Нашла! Мой взгляд наконец падает на тяжёлый ящик, из которого торчит пила для разрезания костей. С облегчением выдыхаю и направляюсь в сторону ящика.
Но Токакока будто чувствует. Он становится между мной и ящиком, как стена. Великан. Грозовая туча над палубой. В самое неподходящее время!
— Девка! Хочешь отнять последнюю надежду у этих умирающих?
Обвожу взглядом пострадавших. Они лежат вперемешку, как солома. И знать, и чернь. Злая ирония — смерть не выбирает сословия. Раненые смотрят на меня испуганно. Какой-то ребёнок сжимает игрушку в руке. Все, что у него осталось от прежней жизни. Господи, какая же я сволочь!
— Эти люди живы, покуда здесь правит порядок и вековые традиции медицины!
Продолжает Токаока.
— Тратить дефицитные притирания на безнадежных мертвецов наверху? Ради чего? Твоих глупых амбиций?
Надежды нет.Он прав. Он врач, а я просто…
— Твои «вековые традиции», старик, это заплесневелые догмы, от которых люди дохнут быстрее, чем от вражеских стрел. Ты называешь это порядком?
Вздрагиваю. Дзиро? Этот мальчишка…Он…он только что бросил Токаоке вызов? Парень делает шаг вперед, снисходительно оглядывая Токаоку с ног до головы. На его губах появляется издевательская ухмылка. Слова, которые вылетают из его уст, убивают не хуже громовой молнии:
— Я вижу здесь только кладбище, которым управляет уставший тиран.
— Как ты смеешь, щенок?! Я не смыкаю глаз сутками! Я вытаскиваю этих людей с того света, пока ты прячешься за юбкой самурайки!
— Прячусь за юбкой? Меня проткнули штыком на поле боя.
Тут мальчишка оголяет свой пресс. О-Рин вскрикивает. Ей становится дурно. По залу проходятся испуганное шепотки. Дзиро, окрылённый этой реакцией, еще пуще выпячивает живот и с самодовольной улыбкой продолжает:
— Пока твои трусливые ученики молились бы на твои инструкции, я сам, своими руками, зашил собственный желудок посреди брызг грязи и крови. Без твоих правил. Без твоего одобрения. Потому что я — истинный бог этой медицины, а ты — просто бюрократ в окровавленном халате. Отступи с дороги, пока твоя гордость не добила тех, кто еще дышит.
Токаока застыл, так и не закрыв рот. Вся его деспотичная спесь, тяжелая харизма и готовый сорваться с губ очередной приказ в секунду испарились, оставив лишь комичный, почти детский ступор.
Пользуюсь этим моментом. Спокойно беру инструменты и направляюсь к лестнице на второй этаж.
— Девка!
Спохватывается врач. Но поздно. Мой напарник проводит Токаоку взглядом, в котором сквозит чистейшее, рафинированное превосходство.
— Счастливо оставаться, многоуважаемый!
Вдруг…Что там делают мои гэнины? Они до сих пор на подхвате? У этого деспота Токаоки?
Рэн и Джин вопросительно уставились на меня, затем на моего нового спутника — Дзиро. Вдруг лицо Рэна темнеет от злости. Он сжимает кулаки. Цедит сквозь зубы:
— Эй, новобранец. Ты слишком много на себя берешь. Думаешь, раз выжил в той бойне, то можешь крутиться возле нашей Хотару и открывать рот на главного лекаря? Ты здесь никто.
Да что с ними такое? Влияние Токаоки настолько велико?
Дзиро реагирует иначе. Он медленно поворачивает голову, окидывая Рэна ленивым, скучающим взглядом, словно перед ним — мелкое насекомое.
— О, еще один слуга великих правил?
Вместо того чтобы путаться у меня под ногами, шел бы лучше вытирать сопли вон той плачущей девице у стены. От тебя в лазарете пользы примерно столько же, сколько от протухшей припарки Токаоки.
Рэн застывает на месте. Его рот невольно приоткрывается, а глаза округляются от абсолютного, звенящего изумления. А затем…Затем вспыхивает буря. Вулкан. С жаром и безрассудностью гэнин выхватывает катану.
Но на его запястье железными тисками ложится ладонь Джина. Руку товарища тут же парализует, а клинок, едва звякнув, замирает в ножнах.
— Остынь, Рэн.
Негромко, но до предела жестко чеканным тоном произносит Джин, даже не повернув головы в его сторону. Он плавно шагает вперед, оттесняя парня плечом назад, в тень, подальше от глаз ошарашенного Токаоки.
— Не надо, Рэн. Пусть идет. Если этот высокомерный паяц не вылечит Токугаву, Хотару-сама сама спустит с него шкуру. И тогда никакой шов на желудке ему не поможет.
А ты, Хотару…Не думал я, что ты свяжешься с таким типом. Он больше походишь на разбойника с большой дороги, чем на лекаря. Асоциальное поведение, ноль уважения к старшим… Да он еще и голый живот всем напоказ выставляет, извращуга. Нормальные люди шрамы прячут, а не гордятся ими, как базарные девки.
Так и замераю на ступеньках, едва не выронив из рук хирургический зажим. Слова Джина ударяют мне в спину с силой разорвавшегося снаряда, заставив внутренне содрогнуться от абсолютного, звенящего шока.
Джин?! Серьёзно?! Этот холодный монолит? Безразличный ко всему мальчишка?
— Извращуга?
Дзиро, не смутившись, расплывается в самодовольной, почти кошачьей улыбке.
— Как грубо. А насчет Хотару, я вижу, как у вас подгорает. Вы торчите здесь, в этой трупной яме, надеясь, что она оценит ваше «самопожертвование»? Глупцы. Ей не нужны верные псы, которые умеют только выполнять чужие приказы и ревновать из угла.
— Ах ты…
Взгляд Рэна готов прожечь насквозь моего нового знакомого, а меня не отпускает одна единственная мысль. Как Джин мог опуститься до примитивной мужской ревности?
Прочем, это неважно. Какое теперь дело. Все меняется. Меняюсь и я. С грохотом раздвигаю тяжелые двери сёдзи. Вхожу в полумрак комнаты, освещенной лишь редкими свечами.
Следом за мной, вальяжно покачиваясь и обмахиваясь веером, ступает «бог медицины».
— Быстрее, Дзиро. Шаги тише. Если кто-нибудь узнает, что здесь еще и прокажённый, то нас обоих казнят до рассвета.
Дзиро даже не вздрагивает от слова «проказа». Он жадно рассматривает богатый узор на потолке замка.
— Тише? Моя дорогая Хотару, гениальность не ходит на цыпочках. Она шествует. Подумай лучше о моем отце. Пост главы медицинской палаты сёгуната — вот цена, которую ты пообещала. Мой старик заслужил это кресло. Ну, а я… я заслужил право посмеяться над его удивленным лицом.
— Ты получишь повышение для отца. Если они выживут. Вот они. Смотри.
В углу комнаты, на футонах, лежат двое. Запах гнили и жженой плоти бьет в нос. Дзиро на секунду замирает. В его глазах мелькает чистый, первобытный ужас. Но он тут же берет себя в руки, натягивая на лицо высокомерную ухмылку.
— Охо-хо… Ну и паноптикум. Настоящий вызов для бога медицины.
Парень подходит к первому футону. Там лежит старик Токугава. Его правая нога превратилась в кровавое месиво — кости раздроблены, плоть почернела. Сам генерал без сознания.
— Итак, наш великий полководец. Пошел на демона Ямата Кагура, а вернулся… по частям. Хотару, чистую воду сюда. И живее!
Дзиро бесцеремонно тушит свечу о край раны старика.
— Зачем?!
Вскрикиваю, но мальчишка жестко отпихивает меня на место. Пострадавший даже не вздрагивает.
— Реакция пациента — ноль чувствительности. Все нервные окончания давно погибли.
Удивлённо смотрю, как его руки ловко и профессионально промывают рану, ни разу ни дрогнув, ни проявив слабость.
— Посмотрите на это ничтожество. А ведь его считали непобедимым. Знаешь, Хотару, когда мне на поле боя проткнули копьем живот, я не скулил. А этот старик…
— Какой диагноз, лекарь? Он будет жить?
В ответ мой врач лишь выхватывает из ящика массивную пилу для костей, от которой у меня выступает холодный пот на спине.
— Антонов огонь и полное размозжение тканей. Воспаление еще не пошло выше колена, но кость мертва. Лечение: Немедленная ампутация.
Сглатываю. Как ампутация? Он же…
— Залей ему в глотку чашу крепкого сакэ и держи за четверых.
Я стою, и почему-то не могу пошевелиться. Проклятье! Что будет с Токугавой, когда он проснётся без ноги?
— Только не говори, что ты боишься крови, великая самурайка.
Фраза срабатывает, как щелчок. Сжимаю свое сердце в камень. Никакой жалости. Никакой любви. Еще не хватало сюсюкаться со взрослым мужчиной! Я же воин, а не сиделка.
Наваливаюсь на генерала всем весом. Придавливаю. На мертво. Но едва сталь касается кожи, мужчина буквально взрывается яростью. Он мычит, выпучивает белки глаз. Красная сетка капилляров буквально уродует его, делая его почти безумным. Тело выкручивается в невероятной, предсмертной агонией.
— Сволочи! Скоты! Прочь от меня! Все вы сволочи!
Проклятье! Я не справлюсь! Еще чуть-чуть…и он просто сбросит меня!
— Держи его, идиотка! Он сорвет артерию!
Пальцы соскальзывают. Черт! Да он еще и потный!
Вопль Дзиро бьет волной по ушным перепонкам. А я…А я поваливаюсь под толщу воды. БУМ. БУМ. БУМ. В голове будто взорвался снаряд. А после? После звенящая тишина.
Странно. На меня снисходит странная пугающая лёгкость. Да на кой черт мне сдался этот старик? Я смотрю на извивающегося под моими руками генерала и не понимаю, зачем мне все это. Мужчина по-детски упрямо оттопыривает нижнюю губу в знак протеста. Бадается, точно кричащий младенец. А мне становится смешно. И это тот грозный генерал? Где хвалёное мужество? Где смелость? Стойкость в кризисе? Я вижу лишь непомерную гордыню, разросшуюся на фоне власти и вседозволенности.