Серые Люди

Парень слегка стушевался — такая бесцеремонная наглость непрошеного гостя выбила его из колеи, но он не позволил себе растеряться окончательно. Собравшись с духом, Илья немного отвернулся, пытаясь сбросить с себя липкую паутину унижения, и твёрдо произнёс:

— Не ябедничать, а заставить вас работать как положено!

— Ты кто, ёбть, — рявкнул Умник, и тут же громко икнул, будто сам звук икнул вместе с ним, подчёркивая всю нелепость ситуации. — Мой начальник, что ли?

Его лицо постепенно теряло растерянность, черты становились жёстче, в глазах проступала упрямая решимость. Он выпрямился во весь рост, и в этом движении читалось не просто физическое выпрямление — казалось, хозяин квартиры вдруг осознал: здесь его территория, и он не обязан прогибаться под чужую грубость.

— Да ты, паря… — снова начал Умник и опять икнул, на этот раз так громко, что даже сам поморщился. Он постучал себя кулаком по груди, словно пытаясь загнать икание обратно, и буркнул: — Икота, ёбть, икота… Перейди на Федота!

Не дожидаясь ответа, он механически забормотал старую детскую поговорку, будто она могла спасти его от этого досадного недуга:

— С Федота — на Якова, с Якова — на всякого…

Умник резко выдохнул, будто надеялся, что вместе с воздухом уйдёт и икота, но тут же икнул снова — громко, неуклюже, почти вызывающе. Он замер, задержав дыхание, и на секунду в комнате повисла странная, натянутая тишина.

Илья уже приоткрыл рот, собираясь воспользоваться этой паузой, чтобы вставить хоть слово, но Умник вдруг резко мотнул головой и, вытянув вперёд указательный палец, строго покачал им из стороны в сторону:

— Мол, пока не надо! Сейчас я… сейчас…

Он снова задержал дыхание, уставившись куда-то поверх головы Ильи, будто от этого зависела его способность наконец-то избавиться от проклятой икоты.

— Ты, паря, зря всё затеял, — протянул Умник, прищурившись с той самой маслянистой ухмылкой, от которой у Ильи внутри всё противно сжималось. Он тайком наблюдал за реакцией парня, движимый холодной необходимостью, не сулившей ни малейшего удовольствия.

— Да ещё и было бы из-за чего, — продолжил он с ленивым пренебрежением, нарочно растягивая слова, чтобы подчеркнуть, насколько ничтожной он считает эту историю. Снова лениво, почти не глядя, полез в свой потрёпанный блокнот — так, словно сам процесс листания страниц доставлял ему какое-то извращённое удовольствие.

— И из-за девки… — Умник изобразил гримасу брезгливости, скривив губы так, будто само слово «девка» имело для него привкус тухлятины. Он фыркнул, будто отгоняя от себя неприятный запах, и покачал головой с деланым сочувствием, в котором не было ни капли искренности — только едкая насмешка.

— Найдешь себе другую, — бросил он небрежно, снова открывая блокнот и делая вид, будто ищет там какую‑то важную информацию. На самом деле он просто тянул время, вынужденно произнося каждое слово, которое впивалось в Илью, словно ржавые гвозди.

— А эту девку — Ладу Белову — забудешь, и хрен с ней. Что было, то пропало… — произнёс он с такой равнодушной окончательностью, будто перечёркивал не просто чью-то обиду, а целую маленькую жизнь.

Умник заметил, как лицо Ильи стало наливаться гневом: кожа на скулах натянулась, проступили желваки, а нижняя челюсть всё крепче сжималась, будто он изо всех сил сдерживался, чтобы не сорваться. В этом молчании чувствовалась такая напряжённая ярость, что даже воздух в комнате будто стал гуще, тяжелее. Но Умник лишь едва заметно усмехнулся — ему нравилась реакция Ильи, на его действия, значит он, идет по верному пути…

— Ты, паря, слышал, чё в городе творится? — Умник нарочно сделал паузу, будто и сам до сих пор не мог уложить в голове всё, что навалилось. — Все на ногах, как ошпаренные, ищут какого-то упыря, который людей валить начал. Прямо не город, а дурдом какой-то…

Он на секунду замер, а потом лицо его и правда исказилось — Умник делал всё, чтобы это выглядело искренне: он морщился, будто каждое слово царапало изнутри, задерживал дыхание, словно пытался удержать подступающую горечь.

— Таких уважаемых людей, сука, привалил… — протянул он, и голос его дрогнул — не нарочно, а будто само воспоминание о погибших сдавило горло. Он покачал головой, и в этом жесте было столько усталости, что вся его бравада будто растворилась без следа, уступив место настоящей, живой горечи.

Умник старался донести до парня всю тяжесть момента: он цеплялся за детали, повторял их, будто если проговорить всё вслух, станет хоть чуточку легче.

— Ещё на складах… Ты, наверное, знаешь? — он снова бросил взгляд на Илью, уже не с насмешкой, а будто ища хоть каплю понимания, какого-то отклика, который помог бы ему самому не утонуть в этой каше из новостей. — Сына начальника ГАИ убили… Эх, жалко. Такой мальчишка был, хороший…

Умник даже прикрыл на мгновение глаза, словно перед внутренним взором снова встало то самое утро, когда ему сообщили эту новость. На лице его застыло простое, человеческое горе — без пафоса, без театральных пауз. Оно сидело в складках у глаз, в тяжёлом выдохе, в том, как он невольно опустил плечи, будто на них легла ещё одна непосильная тяжесть. Он специально не прятал эту усталость — напротив, выставлял её напоказ, чтобы Илья увидел: ему не всё равно.

— Умный, порядочный… А ты тут со своими жалобами на уважаемых людей… Не стыдно? — спросил он с уже тяжёлым презрением — будто вся накопившаяся в нём скорбь искала хоть малейший повод вырваться наружу.

Илья смотрел на него, и в груди у него всё кипело, сжималось от этой простой, но оттого ещё более обидной правды, визит этого незнакомца из «главка», ясно давало понять, что Илья с его бедой и поиском справедливости, никому не нужны. Кровь ударила в виски, перед глазами поплыли тёмные пятна, и он больше не мог сдерживаться.

— Вон! Пошёл вон отсюда! — рявкнул Илья, срываясь на крик, который, казалось, сотряс стены квартиры. Он кричал так громко, будто хотел заглушить не только голос Умника, но и весь этот хаос, всю эту несправедливость, которая вдруг обрушилась на него со всех сторон. — Вон, я сказал!

Умник замер, быстрый анализ ситуации. Промелькнула мысль, что результат достигнут. Он торопливо начал пятиться к выходу, выставляя перед собой ладони не как щит, а скорее как знак, — Я всё, хорошо, хорошо… — затараторил он уже без напора, голос вдруг стал тише, почти виноватым. — Припадочный ты, что ли? – доигрывал Умник, - Всё, ухожу, ухожу… Позже поговорим, когда успокоишься.

Он выскользнул за дверь, торопливо прикрыл её за собой и, уже не сдерживаясь, рванул вниз по лестничным маршам — перепрыгивая через ступеньки, спотыкаясь, но не останавливаясь. Выбежав на улицу, он жадно глотнул холодный воздух, и на душе у него появилось чёткое, почти осязаемое ощущение: скоро всё начнётся…

Пробежав несколько десятков метров, Умник почти запрыгнул на водительское место фургона.

На улице уже сгущались сумерки, окрашивая дворы в тускло‑серые тона. Из‑за угла бесшумно вынырнул Борода — он всё это время держал подъезд под наблюдением. Где‑то в полумраке, сливаясь с тенями, затаилась Крёстная: её присутствие ощущалось незримо, но отчётливо.

Спустя миг из подъезда вышел Илья. Борода едва заметно кивнул — этого хватило, чтобы операция перешла в активную фазу.

Неподалёку от дома тянулся пешеходный переход — его отлично было видно любому, кто выходил из подъезда. Илья машинально скользнул по нему взглядом… и вдруг замер, будто на него обрушился ледяной поток воспоминаний.

По переходу не спеша шла блондинка — длинная светло‑русая коса мягко лежала на её плече. В глазах Ильи вспыхнула та самая, выжженная в памяти картина злосчастного вечера: Лада точно так же осторожно ступала по зебре, её коса лежала на плече, а потом… потом жизнь оборвалась буквально у него на глазах.

В этот миг из‑за поворота резко вылетел тёмно‑синий фургон — он взвизгнул тормозами прямо перед девушкой. Дверь распахнулась, и из салона выбрался единственный пассажир — тот самый гость из «главка». Слов не было слышно, но язык тела говорил яснее любых криков: наглость и грубая сила были целиком на его стороне.

Он схватил девушку за рукав и рывком оттащил с перехода, бросив что‑то резкое, от чего она побледнела и торопливо отступила к обочине. Мужчина швырнул ей вслед короткий, издевательский смешок, запрыгнул за руль и рванул с места, оставив после себя только едкий запах горелой резины.

Ярость хлынула в грудь Ильи горячей, тяжёлой волной, застилая глаза кровавой дымкой. В этом мутном тумане он видел лишь одно — уходящую вдаль корму тёмно‑синего фургона. И вдруг с пугающей ясностью понял, на ком сейчас может сорваться вся эта боль, вся эта бессильная злость.

Илья сорвался с места и бросился следом за уезжающим фургоном, не думая ни о последствиях, ни о том, что ждёт впереди — только бы догнать, только бы схватить эту несправедливость за горло.

Девушка ещё мгновение постояла, глядя вслед уезжающему фургону с Умником и парню, который, не разбирая дороги, мчался за ним. Потом резким движением сорвала с себя парик — и длинные‑длинные чёрные волосы хлынули вниз, развернувшись во всю длину, тяжёлой волной скользнув по плечам. Не теряя ни секунды, Крёстная быстрым, отточенным движением собрала их в тугой хвост, будто убирая с дороги всё лишнее, мешающее делу.

Коротко махнув рукой Бороде — чёткий, безэмоциональный жест, понятный только им двоим, — она сорвалась с места, устремившись к двум пятиэтажным недостроям.

Уже через секунду её нагнал Борода. Он дышал ровно, ни намёка на усталость — будто этот бег был для него не испытанием, а привычной разминкой, делом обыденным и простым. Шаг его оставался твёрдым, тяжёлым, уверенным, словно земля сама подстраивалась под его поступь. Ещё пара минут стремительного бега, и они вдвоём оказались на стройплощадке — среди груд битого кирпича, ржавых арматурных прутьев и бетонных плит, будто застывших в нелепом танце разрушения. Здесь, среди заброшенных конструкций, привычные городские звуки стихали, растворяясь в тишине, нарушаемой лишь их ровным дыханием.

— Так, друзья, уделите пару минут, послушайте, — из тёмного проёма подъезда показался Эйнштейн. В руках он крепко сжимал чёрный армейский баул — тяжёлый, потёртый, будто прошедший не одну переделку. Следом, шаг в шаг, вышел Кеша — с таким же баулом, будто они заранее условились действовать в унисон, словно два звена одной цепи.

Эйнштейн аккуратно опустил баул на землю, неторопливо расстегнул молнию и бережно извлёк оружие — предмет, отдаленно напоминавший автомат Калашникова. Борода скользнул по нему взглядом, и в его памяти тут же всплыли знакомые очертания, но он сразу уловил: перед ним не привычный ствол, а его радикально переработанная версия.

— Знакомьтесь, — Эйнштейн будто представлял не оружие, а собственное детище, в которое вложил годы труда. — Электромагнитный штурмовой автомат с программируемым поражением — Импульс‑ША. По сути, это усовершенствованный аналог пушки Гаусса, но с наследием компоновки АК. Эргономика узнаваема, чтобы боец не терялся в стрессовой ситуации, но всё переосмыслено в футуристичном ключе: плавные скруглённые линии, минимум выступающих деталей, технологичный облик. Корпус — из композитного сплава, матовая светло‑серая отделка. Выглядит как плотный пластик, но на деле — многослойный материал, способный выдержать серьёзные нагрузки.

Импульс‑ША и правда хранил родство с АК, но это было родство через призму высоких технологий. На цевье и ствольной коробке виднелись тонкие рифлёные металлические вставки с сатиновым блеском. Они не просто украшали оружие — это были элементы теплоотвода, направляющие для тактических модулей и части экранирующего контура, замыкающего паразитные токи.

Приклад имел слегка изогнутую форму — для лучшей фиксации к плечу и эффективного гашения отдачи. На верхней планке располагалось универсальное крепление: сюда можно было навесить коллиматор, голографический прицел, лазерный целеуказатель, дальномер или тепловизор — всё, что потребуется в конкретной ситуации.

— А вот это — моя гордость, — Эйнштейн ткнул пальцем в приклад, словно указывая на самое ценное.

— Приклад? — усмехнулась Крёстная, приподняв бровь.

— Да нет, не приклад, — слегка смутился Эйнштейн, тут же поправляя себя. — Вот это. Аккумуляторная батарея — интегрированный блок со сверхёмкой компактной батареей. Перезаряжаемая, компактная, но мощности хватит надолго.

Над ствольной коробкой притаился компактный микроблок — модуль с полупрозрачной панелью. При активации на ней загоралась тонкая индикация: это была станция программирования. Она считывала параметры патрона и задавала нужный режим воздействия. Рядом с микроблоком находились два флажка‑переключателя. Первый отвечал за темп стрельбы: «предохранитель», «одиночный» и «дуплет». Второй задавал режим поражения: «парализация» и «боевой».

— Но самое интересное вот это, — Эйнштейн выдержал эффектную паузу, а затем зажал между большим и указательным пальцами светло‑серый матовый цилиндр — около семи сантиметров в длину и сантиметра в диаметре. По периметру цилиндра аккуратно располагались восемь колец, интегрированных в стенки. — Это боеприпас. Проще говоря — патрон. Внутри — вещество, которое мы условно называем программируемой энергоплазмой в твёрдом (пассивном) состоянии. При попадании в цель активное вещество высвобождается и начинает распространяться от точки контакта. Эффект похож на круги на воде: пульсирующая энергия равномерно расходится от центра, охватывая всё большую площадь.

Эйнштейн щёлкнул вторым флажком, и его кончик указал на букву «П».

— В режиме «парализация» энергия воздействует на нервную систему, временно блокируя двигательные функции.

Ещё один щелчок — и флажок встал напротив буквы «Б».

— В боевом режиме она разрушает ткани и жизненно важные структуры, приводя к летальному исходу.

После этого Эйнштейн снова нырнул в баул и достал коробчатый магазин.

— Это магазин с боеприпасами — точнее, с капсулами. Рассчитан на тридцать патронов. Думаю, вы быстро разберётесь, — он протянул оружие Бороде, будто передавая не просто инструмент, а ключ к чему‑то большему.

— Что это за штука? — Борода постучал пальцем по увесистому прибору, закреплённому под цевьём.

— Точно, чуть не забыл! — спохватился Эйнштейн и слегка замялся, будто сам укорял себя за рассеянность. — Это подствольный магнитоакустический модуль. Вообще, он существует и как отдельный комплекс — с собственной рукояткой и прикладом. Очень любопытная штука, поверьте.

Он на секунду собрался с мыслями, словно выстраивая в голове цепочку объяснений, чтобы донести суть без лишней воды.

— Он преобразует энергию основного импульса в ударную акустическую волну.

Эйнштейн снова нырнул в баул и достал ещё один такой же модуль, чтобы передать Крестной.

— Смотрите, как это работает. По биологическим целям: на дистанции прямого воздействия ударная волна создаёт импульс силы, которого хватает, чтобы отбросить человека весом от семидесяти до ста двадцати килограммов на три‑пять метров. Результат — потеря равновесия и временная дезориентация. По лёгким преградам: пиковое давление превышает предел прочности типовых строительных материалов — стены просто рушатся. По транспортным средствам: эффективная дальность — до десяти метров. Волна вызывает резонансные колебания в элементах кузова — небольшие машины могут даже опрокинуться. А на дистанции до пяти метров возможно локальное повреждение кузова и ходовой части.

Он ткнул пальцем в рычажок сбоку возле рукоятки.

— Здесь — предохранитель. А вот тут, — он указал на утопленную в корпус кнопку, — включение. Оружие готово к работе. Перезарядка занимает примерно пять секунд, батареи хватит на десять выстрелов.

Эйнштейн протягивает комплекс Крестной

— У вас, дорогая моя, есть боевой опыт?

— Стрельба в тире считается? — отмахнулась Крестная, но в её голосе мелькнула тень воспоминаний. В детстве она почти всё время проводила с отцом — большим любителем оружия, особенно старинных образцов. — Забавная штука. Раньше я чаще имела дело со старыми ружьями, а теперь вот — будущее.

— Тогда рекомендую, — произнёс Эйнштейн, чуть наклонив голову и пристально глядя на Крестную, словно взвешивая каждое слово. — Впереди Умника и Бороды не лезть — они сами знают, как давить на противника. Ваша задача — быть на прикрытии тыла: следить за флангами, не давать зайти с неожиданной стороны. Тут важна не сила, а внимательность — один пропущенный шаг может всё испортить, - Всё это звучало как не просто приказ, а взвешенный, выстраданный совет — будто Эйнштейн сам не раз оказывался в такой переделке и теперь старался уберечь девушку от собственных ошибок.

Тем временем Кеша вытащил из своего баула ещё один комплекс — с уже пристёгнутым магазином. Отдельно достал ремень, к которому были закреплены ещё три запасных магазина. Он протянул комплекс Бороде.

— Это для Умника.

Затем Кеша снова полез в баул и достал два таких же ремня — на каждом тоже по три магазина. – Это Ваши запасные магазины

Кеша посмотрел на Эйнштейна.

— Нам с Эдуардом Николаевичем придётся вас покинуть, — тихо произнёс он. — По приказу мы не имеем права участвовать в боевых акциях.

— Ну что ж, приказ есть приказ, — спокойно отозвался Борода, ничуть не удивившись. Он протянул Кеше руку для рукопожатия. — После поболтаем.

Борода улыбнулся и перевёл взгляд на Крестную.

В этот момент в тишине отчётливо раздался нарастающий гул мотора — приближался фургон. Умник был уже рядом. А значит, и объект тоже.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Фургон с рёвом ворвался во внутренний двор, зажатый между двумя недостроенными пятиэтажками. Корпуса зданий уже высились в полную силу, демонстрируя чёткую геометрию этажей, но выглядели незавершёнными и даже немного зловещими: в стенах зияли проёмы без дверей и окон, а по краям перекрытий не хватало балконных перил — будто дома застыли на полпути между стройплощадкой и жилым кварталом.

Двор напоминал вытянутый, тесный коридор длиной почти в сто метров. Пространство было захламлено: повсюду громоздились кучи строительного мусора, валялись поддоны, мешки с материалами, уже подпорченные сыростью и перепадами температур. Кое‑где виднелись следы небрежного хранения — помятые листы утеплителя, раскрошившиеся блоки, потемневшие от дождя доски. Атмосфера казалась заброшенной, но в то же время пронизанной напряжённым ожиданием — словно стройка лишь ненадолго приостановилась.

Скудное освещение лишь подчёркивало эту необычную сцену: две одинокие лампочки, закреплённые на противоположных зданиях, бросали тусклый, желтоватый свет, выхватывая из сумрака отдельные фрагменты двора и оставляя остальное в полутени. Их лучи пересекались, где‑то посередине, создавая зыбкую границу между светом и тьмой.

Умник резко ударил по тормозам, и фургон, проскрипев колёсами, замер у первого подъезда дома слева. Не теряя ни секунды, он ловкими, отточенными движениями сбросил с себя накладной живот и парик. Они упали на землю без единого звука — теперь это был просто ненужный груз.

В тот же миг Борода рванулся к нему, рассекая пространство двора стремительным бегом. Не добежав нескольких метров, он резко свистнул, чтобы привлечь внимание Умника, и, не сбавляя хода, метнул ему оружие. Движение вышло чётким и выверенным — предмет прочертил в воздухе короткую дугу и точно лёг в подставленную руку. Едва завершив бросок, Борода так же резко сменил направление, уходя вправо — в сторону правого здания, будто растворяясь в полумраке и тени недостроенных стен.

Вой приближающейся твари нарастал, становясь всё более пронзительным и зловещим — казалось, сама тьма двора наполнялась этим звуком, он вибрировал в воздухе, царапал нервы и заставлял каждый нерв натянуться до предела. Звук был уже пугающе близок, будто тварь мчалась прямо по захламлённому коридору двора, сметая на своём пути остатки стройматериалов.

Умник ворвался в проём первого подъезда, его шаги гулко отдавались в полупустом пространстве. Быстрыми, отточенными движениями он проскочил лестничный пролёт, не замедляясь ни на миг, и замер возле подъездного окна, расположенного между первым и вторым этажами. Здесь открывался хороший сектор обзора: оконный проем он мог видеть часть двора, не подставляясь под прямой удар.

Привычным, почти машинальным движением он перевёл оружие в режим «парализатора» — беззвучный щелчок переключателя почти не нарушил гнетущую тишину подъезда. Лишь едва уловимое движение пальца да мгновенное загорание индикатора на корпусе выдали смену режима. Казалось, сама обстановка требовала полной скрытности, и оружие, будто вторя этому настрою, сработало бесшумно, не выдав позиции ни единым звуком. Затем, не теряя ни секунды, он приставил приклад к плечу, плотно, уверенно, так, как делал это сотни раз в тренировках и в бою. Прицел лёг на линию взгляда, пальцы легли на рукоятку и спусковой механизм, но не касались его — пока что. Умник замер, слившись с позой, став частью этой напряжённой готовности. Он был готов открыть огонь в ту же секунду, как только тварь появится в зоне поражения.

Со стороны, сквозь прорехи в завалах и тусклый свет одинокой лампочки, Умник успел заметить Бороду: тот укрылся между двумя массивными кирпичными поддонами возле пятого подъезда противоположного дома. Позиция была выбрана грамотно — поддоны давали укрытие с флангов, а между ними оставался узкий сектор для ведения огня. Борода тоже взял оружие на изготовку: его фигура застыла в чёткой стойке, ствол смотрел в сторону предполагаемого появления угрозы. Даже на расстоянии чувствовалась его собранность — никакой суеты, только холодная готовность.

Секунды теперь тянулись невыносимо медленно, растягиваясь в длинные, тягучие мгновения. Каждый звук — шорох осыпавшейся крошки, скрип деформированного металла, даже собственное дыхание — казался оглушительным. Двор будто затаил дыхание, ожидая неизбежного.

Вой резко оборвался, и наступила мёртвая тишина — то самое зловещее затишье перед бурей, когда воздух будто застыл, а каждый звук стал бы предательски громким.

Умник и Борода замерли, слившись с тенями, словно две неподвижные фигуры в напряжённом ожидании. Умник, не шевелясь и не выдавая себя ни единым движением, боковым зрением быстро и цепко осмотрел противоположную сторону двора. Взгляд скользнул по грудам мусора, по тёмным проёмам подъездов, по неровным рядам поддонов — но Крестного нигде не было видно. Ни тени, ни силуэта, ни намёка на присутствие. Эта пустота казалась даже страшнее воя — будто враг растворился в тишине, готовясь нанести удар оттуда, откуда его совсем не ждут.

Крестная заняла позицию на третьем этаже четвёртого подъезда левого дома — прижавшись к проёму окна, она сливалась с полумраком, почти невидимая. Не отрывая взгляда от тёмных теней напротив, она медленно, беззвучно вела ствол оружия вдоль фасада противоположного здания, сканируя каждый проём, каждую неровность кладки — будто пыталась предугадать, откуда придёт угроза.

В этот миг из окна второго этажа правого дома внезапно вырвалось существо. Его оглушительный рёв прокатился по двору, ударился о стены недостроенных домов и вернулся многократным эхом, будто сам воздух содрогнулся от этого звука.

Пролетев над Бородой, который застыл в своём укрытии, не смея даже дышать, оно рухнуло почти в самую середину двора — прямо на груду гравия. Камни брызнули в стороны с сухим треском. Существо замерло, затем резко развело руки в стороны, запрокинуло голову к тёмному небу и издало протяжный, леденящий душу рык — такой мощный, что, казалось, от него дрогнули сами стены.

Это уже не был тот тихий юноша. Теперь перед ними стояло нечто совершенно иное — два разных существа, разделённых не только превращением, но и самой сутью. В облике чудовища ещё угадывались черты прежнего парня, но лицо его было обезображено, искажено звериной яростью. Оно застыло в охотничьей стойке — напряжённое, готовое к прыжку, словно хищник, наконец‑то вышедший на след добычи.

Умник сделал выстрел — резкий, чёткий, без промедления. Парализующая капсула сорвалась с дула и устремилась вперёд, рассекая густой, пыльный воздух двора.

Существо будто почуяло засаду ещё до хлопка выстрела — его реакция была пугающе мгновенной. Оно рвануло в сторону с нечеловеческой скоростью, едва успев уйти из-под удара. Капсула пролетела буквально в сантиметре от его тела — так близко, что, казалось, воздух между ними на миг загустел от напряжения. Затем она врезалась в стену здания и, потеряв импульс, расплылась неровным кругом по кирпичной кладке, оставив после себя тусклое, мерцающее пятно.

Не теряя ни секунды, Борода выстрелил в спину существа. Выстрел прозвучал сухо и резко, перекрывая даже эхо предыдущего. И, казалось, он немного задел цель: существо едва заметно качнулось, будто его дёрнуло в сторону от удара, а затем оно стремительно развернулось — движение вышло резким, звериным, почти текучим. В тот момент взгляды Бороды и существа встретились: в глазах Бороды читалась холодная сосредоточенность, а в глазах чудовища — дикая, первобытная ярость, смешанная с чем‑то похожим на удивление.