Серые Люди

— Я ему говорю: «Гошенька, ну не волнуйся, всё пройдёт! Ну правда, сколько уже было этих кризисов — и ничего, выплывали!» А он только плечами пожмёт и скажет: «Не в этот раз, Тотоша». И вот это «не в этот раз» меня больше всего пугает. Он ведь обычно борец, он никогда не сдаётся, а тут… будто свет внутри погас.

Он замолчал на мгновение, прикусив губу, и его пальцы, лежавшие на краю стола, слегка подрагивали.

— Я понимаю, что, наверное, несу сейчас какую-то эмоциональную чушь, и вам это совсем не нужно, но я просто… я не знаю, к кому ещё обратиться. С родными он не разговаривает — говорит, не хочет их пугать. Партнёры все заняты своими проблемами. А я… я просто вижу, как он тает на глазах. И мне кажется, если сейчас не сделать хоть что-то, он просто сломается.

На экране мелькнул фрагмент: Спиридон в больничной пижаме, слегка потрёпанный, с пустым, отрешённым взглядом, из уголка рта тонкой ниткой свисает слюна. Потом появился врач:

«Георгия Николаевича доставили к нам несколько часов назад в нестабильном состоянии. Сейчас состояние больного стабилизировалось…»

Ведущий снова в кадре:

«Желаем Георгию Николаевичу скорейшего выздоровления».

Видео остановилось.

— Георгий Николаевич, это завтрашние новости, — голос из трубки снова стал слышен, такой же спокойный, будто речь шла о погоде. — По этому вопросу есть желание вести беседы?

Спиридон посмотрел на близнецов. Было ясно: если он сделает хоть одно неверное движение, эти двое превратят его жизнь в короткий, болезненный эпизод. Он понял: эти люди не шутят. Они не пришли за деньгами. Они пришли за контролем.

— Чего вам от меня надо? — его голос стал тише, ровнее.

— Выбор, — ответил голос. — Стать добропорядочным гражданином и меценатом — или стать сошедшим с ума бывшим олигархом, от которого все отвернутся. Мы это умеем делать. Я знаю, вы ищете брюнетку. Оставьте её в покое — и я оставлю в покое вас.

— Какая брюнетка? — попытался сыграть в непонимание Спиридон.

— Вы знаете, о ком речь. Денег вам от неё всё равно не вернуть, да и не в деньгах дело. Вы хотите вернуть самолюбие. А деньги благодаря вам пошли на благое дело — не это ли главное? Сами ли вы их принесли или божьим промыслом — уже не важно. Сейчас вам указали благой путь. Рекомендую им воспользоваться.

— Если я откажусь?

— Забвение, — просто ответил голос.

Спиридон молчал. Он понимал: эти люди могли бы просто его убрать. Но они предложили выбор. И в этом выборе не было иллюзий.

— Я вас понял, — наконец произнёс он.

Да, он всё понял. Те, кто к нему пришли, явно не нуждались в его деньгах. Для них он был не олигархом, а бывшим отморозком, который подобрал с пола пластмассовую корону и напялил её на своё раздутое эго. И самое обидное — Спиридон знал, что это правда. Пятьдесят миллионов для него — вечер в казино. Но репутация, имя, влияние — вот что было по-настоящему дорого. И вот что у него могли отнять в одну секунду.

— Хорошего дня, Георгий Николаевич, — сказал голос и отключился.

Спиридон положил телефон на столик. Медсестра забрала оба устройства — телевизор и телефон, наклонилась, вытащила дротик из шеи секретаря, спокойно, буднично, будто убирала со стола пустую чашку. После протянула руку за фотографиями, в руках Спиридона, медленно вытянула их без сопротивления рук. Затем развернулась и вышла из зала. Близнецы последовали за ней, тихо закрыв за собой двери.

Оставшись один, Спиридон наклонился к Игорю, подобрал его телефон и нажал на кнопку вызова.

— Это Спиридон говорит, — произнёс он глухо. — По девке отбой. Я так сказал.

Он откинулся на спинку кресла, посмотрел на воду в бассейне, на блики света на поверхности. Впервые за долгое время он почувствовал не власть, а хрупкость своего положения. И впервые за долгие годы понял: иногда самый сильный ход — это не удар, а шаг назад.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Следующий день, вечер. Москва. Аэропорт

Зал ожидания гудел, как растревоженный улей: объявления сливались в монотонный гул, чемоданы катились по полу, люди спешили, оглядывались, искали выходы и табло. В эту суету по очереди, с интервалом в несколько минут, вошли трое — и тут же растворились в толпе, будто и не были знакомы вовсе.

Умник первым прошёл паспортный контроль, небрежно бросил взгляд на вошедшего следом бородатого верзилу в спортивном костюме — и тут же вернулся к своей книжице, будто ничего интереснее в мире не существовало.

В противоположном конце зала, у окна с видом на взлётную полосу, Крестная листала туристический журнал. На обложке — пальмы, лазурный берег, беззаботные улыбки. Она мельком пробегала глазами по строчкам, но мыслями была далеко отсюда.

Бородач, вошёл в зал, осмотрелся, приметил свободное место в зоне кресел — и сразу направился туда. Усевшись, достал из‑под мышки свёрнутый журнал про рыбалку и уткнулся в него, будто собирался провести в зале ожидания не час, а все выходные.

Вокруг сновали люди, не замечая друг друга, каждый был занят своим маленьким миром. Но через пятнадцать минут всё изменилось: объявили посадку на рейс Москва — Владивосток. Пассажиры ручейками потянулись к выходу, и трое из них — Умник, Крестная и Бородач — двинулись вместе, но по‑прежнему не подавая виду, что знают друг друга.

У входа в самолёт их встретили две стюардессы — две противоположности, которые, сливаясь в едином ритме работы, создавали ощущение надёжности и уюта.

Виктория была словно воплощением северной прохлады и света: белокожая, с волосами цвета спелой пшеницы, уложенными в аккуратную, но не жёсткую причёску — будто ветер едва коснулся прядей и оставил их лежать так, как им самим хотелось. Её лёгкая улыбка не была широкой или навязчивой — она появлялась едва заметно, тонкой линией, и в ней чувствовалась искренность, а не заученная вежливость.

Анна, напротив, казалась согретой солнцем: её кожа хранила тёплый, ровный загар, а тёмно‑каштановые волосы, чуть волнистые, были собраны в строгий, но не тугой пучок — так, чтобы ни одна прядь не мешала работе, но при этом сохранялся намёк на живую, естественную красоту. Её глаза — внимательные, цепкие, но вовсе не холодные — словно сканировали пространство, мгновенно замечая всё, что требовало внимания: пассажира, который замешкался, сумку, неудачно поставленную в проход, едва заметное напряжение в чьём‑то лице. Она не просто смотрела — она видела, и от этого возникало чувство, что здесь ничего не ускользнёт от контроля. Её улыбка была чуть шире, чем у Виктории, и в ней было больше тепла — такого, которое помогает снять лёгкое волнение перед полётом, заставить человека выдохнуть и поверить, что всё будет хорошо.

Рассадив пассажиров, стюардессы провели инструктаж. Пилот по громкой связи поприветствовал всех, пожелал приятного полёта. Самолёт плавно оторвался от земли и встал на маршрут.

Спустя какое‑то время после того, как лайнер вышел на крейсерскую высоту, по салону прозвучало разрешение отстегнуть ремни и свободно передвигаться. В воздухе сразу будто стало чуть легче: пассажиры начали потихоньку оживать после первых минут сосредоточенного ожидания — кто‑то потянулся, кто‑то достал из кармана телефон, чтобы мельком взглянуть на время, кто‑то просто откинулся на спинку кресла, позволяя себе наконец выдохнуть.

Стюардесса Анна, плавно скользила между рядами кресел. Её движения были настолько выверенными, что она умудрялась проходить по узкому проходу, не задевая ни подлокотников, ни чьих‑либо коленей, и при этом успевала замечать всё вокруг: пассажира, который нерешительно оглядывался, будто искал, к кому обратиться; ребёнка, беспокойно ёрзавшего рядом с мамой; пожилого мужчину, которому, казалось, было непросто устроиться поудобнее.

— Добрый день! — Анна снова улыбнулась, на этот раз чуть теплее, будто заранее хотела смягчить ту небольшую просьбу, с которой ей предстояло обратиться. — Простите за беспокойство, но у нас возникла одна ситуация… Не могли бы вы рассмотреть возможность поменяться местами с пассажиром из бизнес‑класса?

Она чуть наклонила голову, стараясь поймать взгляд пассажира, чтобы он почувствовал: это не формальное требование, а искренняя просьба, в которой есть своя человеческая логика.

— Дело в том, что он и ваш сосед — родственники. Они очень хотели бы провести весь полёт рядом, быть вместе, особенно учитывая, что дорога предстоит неблизкая. Понимаю, что менять привычное место всегда немного неудобно, и, если это совсем невозможно — мы, конечно, всё поймём. Но если у вас получится пойти нам навстречу, это будет по‑настоящему ценно.

Умник отложил книжку, посмотрел на соседа справа: тот смотрел в окно, потом повернул голову, улыбнулся и снова отвернулся.

— Конечно, — спокойно ответил Умник.

Поднялся с кресла, Умник, стараясь двигаться как можно аккуратнее, чтобы никого не задеть в тесном проходе. Он пошёл следом за стюардессой, слегка наклонив голову вперёд — будто так было проще сосредоточиться на том, чтобы не оступиться.

Проходя мимо бородача, Умник, случайно задевает его ногой

— Извините! — вежливо откланялся Умник.

— Смотри, куда прёшь! — буркнул Бородач.

— Ещё раз простите! — обернулся Умник.

Анна плавно отодвинула плотную штору, отделявшую эконом‑класс от бизнес‑класса. Ткань скользнула в сторону с едва слышным шуршанием, приоткрыв пространство, где всё выглядело чуть более размеренным и спокойным: кресла стояли свободнее, свет был мягче, а сам воздух словно дышал чуть иначе — без той лёгкой напряжённости, что витала в хвосте самолёта.

Умник, всё ещё немного смущённый недавней неловкостью, осторожно переступил порог, будто боялся, что его присутствие здесь — какая‑то ошибка. Анна тут же закрыла штору за ним — лёгким, отработанным движением, без лишней суеты.

А в эконом‑классе тем временем жизнь текла своим чередом. Бородач, не проронив больше ни слова, неторопливо поднялся из кресла. Его движения были нарочито расслабленными, будто он специально подчёркивал: «Я здесь хозяин положения, и мне всё нипочём». Он неспешно потянулся, с хрустом разгибая спину, будто сбрасывая с себя груз полёта — или, может, груз собственных дурных манер. Затем, похрустев пальцами, он двинулся по проходу в сторону туалета, покачивая плечами, словно демонстрируя всем вокруг свою непринуждённость.

Проходя мимо молодой брюнетки, сидевшей у окна, он вдруг приосанился, будто вспомнив о своей привлекательности. Слегка подмигнул ей — коротко, но выразительно, — а потом чмокнул воздух, посылая воздушный поцелуй. В этом жесте было столько нарочитой бравады, что он выглядел почти комично: будто Бородач пытался одним движением вернуть себе ощущение значимости, доказать себе и окружающим, что его настроение никак не испортила суета вокруг.

Брюнетка едва заметно поморщилась и тут же отвернулась к иллюминатору, делая вид, что ничего не заметила. Её плечи чуть напряглись, будто она хотела стать незаметнее, слиться с креслом и забыть о существовании этого шумного соседа. Кто‑то из пассажиров тихо хмыкнул, кто‑то закатил глаза, но вслух никто ничего не сказал — в самолёте, где все вынуждены делить тесное пространство, люди часто предпочитают просто переждать неприятный момент, не вступая в конфликт.

Бородач дошёл до туалета, развернулся и двинулся назад — прошёл мимо пассажиров и мимо Крестной, по-прежнему сидевшей тихо, будто стараясь не привлекать к себе внимания. У шторы, отделявшей бизнес‑класс, он ненадолго застыл, а затем шагнул за неё.

В тот же миг перед ним развернулась напряженная картина — время словно застыло, превратившись в бесконечно долгую, мучительную секунду. Слева от прохода стояла Анна, стюардесса, которая ещё недавно с тёплой улыбкой разносила воду и пледы. Теперь в её руке поблескивал шприц: прозрачный цилиндр, прозрачная жидкость, а игла холодно мерцала в тусклом свете салонных ламп. Лицо Анны, прежде такое доброжелательное, теперь казалось чужим — черты стали резкими, взгляд — жёстким и отрешённым, словно она больше не принадлежала себе и следовала чьему‑то безжалостному плану.

Умника держали с двух сторон: сзади — мужчина в деловом костюме, его хватка не давала пошевелиться, а спереди мужчина в куртке‑бомбере пытался обмотать ему рот скотчем.

— Опа! — хмыкнул Бородач, ухмыляясь. — Чё, чувак, не везёт в бизнесе?

— Гражданин, сядьте на своё место! — резко бросила Анна, шагнув к нему.

Бородач даже не подумал садиться. Резко вскинул руки — будто сдаётся… и в ту же секунду хлестко ударил левой ладонью стюардессе в горло.

Не давая никому опомниться, тут же выбросил руку в боковом ударе — прямо в лицо мужчине в кожанке.

Анна выронила шприц; пальцы судорожно вцепились в горло, рот беззвучно распахнулся в немом крике. Мужчина в кожанке рухнул на кресла — из носа хлынула кровь, алые капли брызнули на обивку.

Умник резко рванулся назад — и затылком впечатал в нос державшего его бизнесмена. Тот охнул и разжал руки, будто обжёгшись. Мгновение — и Умник уже летел вперёд, набрасываясь на мужчину в кожанке, который только-только пытался подняться.

Бородач молниеносно выбросил ногу вперёд — прямой удар пришёлся бизнесмену точно в корпус. Сила удара швырнула того вглубь прохода, словно куклу: он пролетел несколько шагов и врезался спиной в перегородку.

В тот же миг Анна рванула портфель бизнесмена, выхватила короткоствольный пистолет‑пулемёт — и вскинула ствол, целясь в Бородача.

Не успела она перевести дыхание — штора резко откинулась, и в проходе возник сосед Умника, родственник пассажира из бизнес‑класса.

Анна не колебалась: короткая очередь хлестнула по воздуху.

Бородач крутанулся на месте, уходя с линии огня, — и три пули, не найдя его, вонзились в грудь вошедшего.

Сосед пошатнулся, глаза расширились от шока — и рухнул на пол коридора эконом‑класса, будто из‑под него выдернули опору.

В ту же секунду Бородач молниеносно выбросил руку и выбил оружие из пальцев Анны.

Она, задыхаясь от ярости и страха, рванулась к нему — и тут же получила жёсткий удар ладонью в шею.

Её тело мгновенно обмякло, руки безвольно повисли, и она осела на пол.

Перепрыгнув через неё, Бородач приземлился в опасной близости от бизнесмена — тот уже стоял, и в его руке хищно поблескивал нож.

Не давая противнику даже моргнуть, бизнесмен рванул руку вперёд — выпад был таким резким, будто клинок сам жаждал крови.

Лезвие просвистело в считаных сантиметрах от Бородача, с сухим треском распоров ткань его спортивной куртки. В этом движении чувствовалась не просто сила — это была отточенная, ледяная точность профессионала.

Едва не потеряв равновесие от собственной инерции, бизнесмен тут же рванул руку назад, гася размах, и в ту же долю секунды перебросил нож в другую руку — ловко, почти небрежно. Но за этой небрежностью скрывался расчёт: смена хвата рушила привычный ритм боя, делая его непредсказуемым, заставляя противника гадать, откуда последует следующий удар.

Снова выпад — левой рукой, ниже, скользящим движением, будто он проверял, не дрогнет ли воздух перед остриём.

Мышцы плеч и предплечий вздулись под кожей, жилы на шее натянулись, как стальные струны, готовые лопнуть от напряжения.

Каждое движение было отточено до автоматизма, но в нём не было механической заученности: это была живая, хищная работа тела, привыкшего балансировать на грани. Одно неверное движение — и инерция утащит его вперёд, подставит под удар, превратив атаку в роковую ошибку.

Он не просто бил — он прощупывал пространство, искал слабину, заставлял противника гадать, где вспыхнет клинок в следующую секунду.

Он не останавливался ни на миг — выпад, мгновенный откат, смена стойки, короткий шаг в сторону, чтобы уйти с линии атаки. Движения сливались в единый, безжалостный ритм, и пространство вокруг будто сжималось, подстраиваясь под него. Воздух становился густым, почти вязким: каждый вдох обжигал грудь колючим жаром, а в ушах нарастал глухой гул — то ли от напряжения, то ли от бешеного стука сердца, отбивавшего секунды, где каждая могла стать последней.

Лезвие снова рванулось вперёд — и в этот раз едва уловимый поворот запястья добавил движению смертоносную хитрость: если клинок встретит защиту, он скользнёт вдоль, не теряя скорости, превращая блок противника в ловушку. В этом жесте читался опыт множества схваток, где цена ошибки измерялась не баллами, а жизнью.

Но в его движениях не было ярости — только ледяная, отточенная сосредоточенность. Ни страха, ни сомнений: только клинок, пространство и следующий шаг, который обязан быть безупречным.

Бородач отступал, лихорадочно петляя и уходя от ударов — каждое уклонение было выверено до доли секунды, будто он годами оттачивал этот танец на грани жизни и смерти. То резко бросало его в сторону, то корпус едва заметно кренился, сбивая прицел противника, — он скользил по проходу, словно пространство само старалось его удержать, цепляясь за каждый шаг.

Каждое движение было выверенным, но в нём чувствовалась отчаянная спешка: он не просто отступал — он искал хоть малейшую возможность перехватить инициативу и дошёл до места, где Умник уже сидел сверху на мужчине в кожанке, крепко держа его за голову.

На мгновение бизнесмен замер — лишь на долю секунды, но в тесном пространстве салона, где каждый миллиметр решал исход схватки, эта пауза стала роковой. Он пытался оценить противника, прочувствовать дистанцию, уловить малейшее изменение в воздухе — дрогнет ли у Бородача плечо, мелькнёт ли тень намерения в глазах, выдаст ли он хоть намёк на следующий шаг. Но в этой короткой остановке уже таилась уязвимость: пока мозг просчитывал варианты, тело теряло преимущество скорости.

И этого хватило. Бородач, не дожидаясь, пока соперник снова наберёт темп, рванулся вперёд — резко, по‑звериному, будто все его грубоватые манеры и развязность были лишь маской, скрывавшей отточенную реакцию. Он молниеносно перехватил руку бизнесмена, его пальцы впились в запястье стальным захватом, не оставляя шанса на сопротивление. Рывок — и нож, выскользнув из ослабевшей хватки, со звоном покатился по полу, ударился о ножку кресла и замер, словно подчёркивая, что правила игры только что изменились.

Но бизнесмен не собирался сдаваться. Даже теряя контроль над оружием, он не растерялся: свободной рукой он молниеносно выбросил кулак вперёд, целясь точно в лицо Бородачу. Удар вышел жёстким, хлестким — в нём была вся ярость человека, который не привык проигрывать. Костяшки врезались в скулу, послышался глухой звук столкновения, и на миг показалось, что преимущество снова качнулось в сторону бизнесмена.

Бородач от удара отклонился чуть назад, его голова дёрнулась, но он устоял — не рухнул, не пошатнулся, а именно устоял, будто его тело было выстроено так, чтобы выдерживать удары и тут же возвращаться в бой. На его лице мелькнула гримаса боли, но она исчезла быстрее, чем успела оформиться в эмоцию. Ещё мгновение — и он снова принял прежнее боевое положение: ноги твёрдо стоят на полу, корпус слегка развёрнут, руки готовы к новому рывку. В его взгляде теперь читалась не просто решимость, а холодный азарт — будто боль только подстегнула его, заставила почувствовать себя по‑настоящему живым.

— Знакомая техника! — с довольной улыбкой протянул Бородач, будто встретил старого приятеля. — SAS?

— Ты кто?! — ухмыльнулся бизнесмен, глядя на Бородача.

— Я? — с лёгкой, почти издевательской улыбкой протянул тот, небрежно пожал плечами — и в тот же миг молниеносно выбросил руку, вбивая хук слева с такой силой, будто хотел пробить не челюсть, а саму стену.

Бизнесмен даже не успел среагировать: его резко швырнуло вправо, голова с глухим стуком врезалась в стену, а тело, потеряв опору, тяжело рухнуло на кресла, смяв обивку.

Бородач окинул его коротким, холодным взглядом, чуть склонив голову, и хмыкнул, будто увидел не поверженного противника, а досадную помеху:

— Погулять вышел! Ну-ну…

Потом оглянулся на Умника:

— Замри! — бросил Умник мужчине в кожанке. Тот замер, глаза открыты, лицо искажено гримасой.

— Все смотрим на меня! — голос Крёстной ударил по салону, как резкий, чистый звук гонга, и паника за шторой осела, будто её придавили тяжёлой плитой. — Тихо!

Бородач отодвинул край шторы, выглянул в салон. Пассажиры сидели тихо, не шевелясь, уставив взгляд на Крёстную, как на единственный неподвижный ориентир в шторме.

— Слушайте мой голос — он ваша опора. Вокруг шум, суета, они сбивают с толку. Но у вас есть свой тихий якорь: вдох и выдох. Это только ваше, и никто не может это забрать.

Короткая пауза. Тишина мягко ложится между рядами.

— Дышим вместе. Спокойный вдох… длинный, плавный выдох. Ещё один. С каждым выдохом напряжение тает. Не нужно всё контролировать — достаточно просто дышать.

Голос чуть тише, но твёрдый:

— Страх — это сигнал, он уже сработал. Дальше действуем мы. Вы не одни: рядом люди, я с вами. Двигаемся без спешки, чтобы каждому было безопасно.

Лёгкий наклон головы — приглашение довериться ритму.

— Смотрите на меня. Мой голос — как маятник: он помогает нервной системе замедлиться. Если лезут тревожные мысли — не гоните их. Просто переведите внимание на мой голос. Пусть он держит вас, как якорь в шторм.

Ещё одна короткая пауза.

— Вдох… неторопливо. Выдох… плавно.

Теперь голос звучит предельно ясно, без тени сомнения:

— Дебоширы нейтрализованы. На борту — сотрудники транспортной милиции. Угрозы нет. Это факт. Запомните его.

Она выдержала ещё несколько секунд тишины, давая этой фразе осесть.

— Мы скоро приземлимся. Пока мы в полёте, главное — держать спокойствие и быть опорой друг для друга. Если видите, что человеку рядом тяжело — просто положите руку ему на плечо. Этого хватит, чтобы он почувствовал: он не один.

Умник отпустил голову нападавшего — но тот не пошевелился. Глаза открыты, выражение лица застывшее.

— Ты как? — спросил Умник у Бородача.

— В норме, — кивнул тот.

— А эти? — Умник кивнул на тела.

— Эти двое живы, но без сознания, — Борода кивнул в сторону стюардессы и бизнесмена. — У стюардессы голос восстановится не раньше, чем через пару дней. А бизнесмена можно попытаться привести в чувство.

Бородач коротко кивнул в сторону мужчины с застывшим взглядом:

— Бомбер в трансе? Тут без тебя не разобраться.

Из‑за шторы появилась Крестная:

— Надо тело убрать!

— Минуту, — бросил Бородач. Он шагнул к телу, без лишнего рывка подхватил его за ноги и, не сбиваясь с ритма, втащил за штору. В два движения усадил в кресло и укрыл одеялом до самой шеи — будто прятал не труп, а спящего, которому нельзя мешать.

Умник огляделся, — А где ещё одна стюардесса?

Из туалета донеслись приглушённые звуки — то ли слабый стук, то ли сдавленный всхлип. Бородач нахмурился, шагнул к двери, на мгновение замер, будто прислушиваясь, а потом решительно рванул её на себя.

На унитазе, скрючившись и едва удерживая равновесие, сидела связанная Виктория. Её руки были стянуты за спиной грубой верёвкой, а вокруг рта — плотная лента, из‑под которой пробивались обрывки невнятных слов. Глаза, огромные от страха и напряжения, метнулись к Бородачу, и в них мелькнула отчаянная надежда.

— Виктория, одну минуту, я вам сейчас помогу, — спокойно, но твёрдо произнёс Бородач, не теряя ни секунды. Он быстро оценил узлы, одним резким движением сорвал ленту с её рта, а затем принялся распутывать верёвки, действуя уверенно и без лишней суеты. — Вы не ранены?

— Я… я в порядке, — выдохнула Виктория, едва сдерживая дрожь в голосе, как только смогла говорить. — Только руки затекли… и страшно было… Они сказали, что, если буду шуметь — всё будет плохо.

Он попытался развязать её, но узлы были слишком тугие. В итоге он вынес её к Умнику и Крестной — всё ещё связанную.

Крестная сняла скотч с её рта. Испуганная Виктория затараторила, рассказывая, как её схватили и затащили в туалет.

— Виктория, успокойтесь, уже всё в порядке, дебоширы устранены, — ровным голосом сказала Крестная.

— Да‑да, — выдохнула стюардесса. — Спасибо вам!

— Да ну что вы, мы из транспортной милиции, это наша работа— спокойно ответила Крестная. — Это майор Петров, — она кивнула на Умника. — А это капитан Иванов, — махнула головой в сторону Бородача.

— Огромное спасибо вам, — уже тише произнесла Виктория.

— К сожалению, немного пострадала ваша напарница, кажется, Аня? — Крестная кивнула на лежавшую в проходе стюардессу. — Но ничего страшного, просто без сознания, скоро придёт в себя.

— Я её не знаю, она новенькая, говорила, пришла на замену заболевшей моей напарнице.

За несколько часов до отправления рейса в квартире «заболевшей» стюардессы царила напряжённая тишина. У зеркала замерла молодая женщина — в её осанке не было бравады, лишь спокойная уверенность, рождённая внутренней стойкостью. Она не пыталась казаться жёстче, чем была: сила её заключалась в собранности, в умении держать себя в руках без показного напора.