Серые Люди

Эта девушка не жила здесь — её визит был строго функционален, продиктован холодным расчётом. Настоящая хозяйка квартиры — стюардесса, задействованная на рейсе Москва — Владивосток, — сейчас лежала в спальне, лишённая сознания. Мощный коктейль препаратов погрузил её в глубокий, неестественный сон. По плану действие лекарств должно было сохраняться около двенадцати часов — этого срока хватало, чтобы реализовать задуманное, не вызвав подозрений и не спровоцировав панику.

Гостья, облачённая в форму стюардессы, ещё раз внимательно изучила своё отражение. Плавным, размеренным движением она поправила блузку, аккуратно расправила лацканы пиджака — ни одна деталь не должна была выглядеть небрежно. В её движениях не было волнения — лишь холодная, отточенная точность: она знала — одна ошибка всё разрушит. Теперь её облик безупречно соответствовал роли — достаточно убедительный, чтобы без лишних вопросов пройти на борт.

Золотистый загар мягко оттенял черты лица, придавая образу тёплую естественность без нарушения строгости. Тёмно‑каштановые волосы с лёгкой волной были собраны в лаконичный, но женственный пучок.

В её насторожённом взгляде читалась привычка ничего не упускать: он мгновенно выхватывал и явные детали, и едва уловимые нюансы. В нём сливались острый ум и готовность к действию — она считывала суть по малейшим признакам…

— Вика, вы подняться сможете? - Умник, обратился к стюардессе, - Мне нужна ваша помощь.

— Да, конечно, — стюардесса встала, поправила форму. — Я готова.

— Отлично. Прошу, присмотрите за пассажирами, может, кому‑то надо чем‑нибудь помочь, успокоить. Нам паника на борту не нужна?

— Конечно, не нужна, — Виктория направилась в эконом‑класс.

Когда она ушла, Умник посмотрел на обездвиженные тела.

— Какие мысли? Предложения? — он обвёл напарников взглядом.

— Тебя хотели, — коротко бросил Бородач, не сводя глаз с Умника.

— Согласна, — кивнула Крёстная. — Мы для них — сюрприз.

Бородач рывком выдернул бизнесмена из укрытия за креслами, вцепившись в воротник. Тот обмяк, будто из него вынули стержень, и едва держался на ногах.

— Допрашиваем, — отрезал Бородач.

Бородач окинул стойку быстрым, цепким взглядом — ничего лишнего, только то, что могло пригодиться. Его глаза зацепились за небольшой металлический ящик с красным крестом. Он резко дёрнул дверцу — та поддалась с лёгким скрипом. Внутри, среди бинтов, пластырей и пузырьков, он сразу выцепил нужный флакон.

Вытащив его, Бородач сорвал крышку, накапал едкой жидкости на кусок бинта и, схватив бизнесмена за подбородок, жёстко приподнял ему голову.

— Ну‑ка, очнись, — процедил он, поднеся пропитанный нашатырём бинт к самому носу мужчины.

Бизнесмен дёрнулся, словно его ударило током, глаза распахнулись, в них мелькнули испуг и растерянность. Он судорожно втянул воздух, тут же закашлялся от резкого запаха, а лицо исказилось гримасой отвращения.

Бизнесмен замотал головой, приходя в сознание.

— Очнулся, — хмыкнул Бородач. — Готов поговорить?

— Я плохо говорить по‑русски, — замотал головой мужчина. — Я гражданин Great Britain.

— Ты смотри, уже не понимает, — ухмыльнулся Бородач.

— Давай я попробую, — Крестная наклонилась к бизнесмену. — Ты меня понимаешь? — медленно, чётко произнесла она, погружая его в транс.

— Yes (Да), — медленно ответил он.

— What’s your name (Как тебя зовут)? — перешла на английский Крестная.

— Jacob Barnes (Джейкоб Барнс).

Умник и Бородач молча наблюдали.

— Jacob, you’re a good boy (Джейкоб, ты хороший мальчик)? — сменила тон Крестная на твёрдый.

— Yes, Mommy! I am very obedient (Да, мамочка! Я очень послушный), — заискивающе ответил бизнесмен.

— Jacob, tell me who these people are, and what are you supposed to do on this plane (Джейкоб, скажи мне, кто эти люди и что ты должен делать в этом самолете)?

— Me and my partners, Mom (Я и мои партнеры, мама), — он кивнул в сторону накрытого одеялом мужчины, — hired by this woman. Our task is to immobilize and interrogate him (нанят этой женщиной. Наша задача - обездвижить и допросить его), — показал на Умника. — The interrogation was supposed to be carried out by this woman (Допрос должна была проводить эта женщина), — кивнул на лежавшую стюардессу. — The purpose of the interrogation was not told to us (О цели допроса нам ничего не сказали).

Он замолчал, вертел головой, оглядывая стоявших над ним.

— Нам от него ещё что‑нибудь надо? — Крестная посмотрела на Умника.

— Нет, — ответил тот. — Пусть поспит.

Крестная наклонилась:

— Jacob, sleep (Джейкоб, спи)!

Бизнесмен тут же обмяк и отключился.

— Что в итоге? — Умник посмотрел на Крестную.

— Она, — Крестная показала на стюардессу, — наняла этих троих. Цель — обезвредить и допросить тебя.

Бородач поднял с пола шприц.

— Допрашивать хотели с сывороткой!

— Ясно. Думаю, их надо связать.

— Уже иду, — отозвался Бородач. Подошёл, поднял стюардессу, посадил в кресло и связал ей руки ремнём, снятым с брюк бизнесмена.

Умник смотрел на второго нападавшего, тот не просто лежал — он как будто выпал из времени. Взгляд был прямой, застывший, почти стеклянный. Кровь перестала течь, и эта неподвижность выглядела неестественно, как у манекена. Он находился в трансе: не сопротивлялся, не умолял, не пытался сбежать — просто ждал следующего приказа.

— Как твоё имя? — Умник не спрашивал, он возвращал нападавшего в реальность через слово.

— Ханс Вагенкнехт, — ответил тот, будто читал по невидимой карточке.

Умник опустился на край кресла.

— Твоя задача?

— Оказать силовую поддержку, старшему группы.

- Кто старший группы?

- Старший группы — женщина. Все инструкции получали от неё.

— Что должно произойти после захвата?

— Допрос, — Ханс произнёс это без эмоций.

— Что хотели узнать? — Умник наклонил голову. — Имена. Места. Планы.

— Мне неизвестно, — повторил Ханс, не отводя взгляда. — По инструкции во время допроса мы должны были выйти и ждать распоряжения.

— Кто тебя нанял?

— Женщина.

— Её имя?

— Не знаю.

Умник вздохнул, будто устал от этой механической точности ответов.

— Спасть! — скомандовал он.

И Ханс мгновенно отключился, как выключенный прибор.

Умник встал, прошёл мимо Бородача.

— Борода, позаботься о спящем.

Борода кивнул, наклонился к Хансу

— Вика, можно вас на минуту? — позвал он стюардессу, которая тихо разговаривала с одним из пассажиров.

— Да‑да! — тут же подошла она. — Я вас слушаю.

— Как зовут нашего пилота?

— Виктор Павлович.

— Благодарю вас! — кивнул Умник и развернулся.

Проходя мимо Бороды и Крестной, бросил:

— Я пойду предупрежу наших.

Подойдя к двери кабины пилотов, он постучал.

— Виктор Павлович, я сотрудник транспортной полиции, капитан Петров, — громко и чётко произнёс Умник. — Передайте в эфир: «Внимание! Грей! Владивосток! Четыре непрошенных гостя! Один отошёл!»

Он замер, прислушиваясь.

Через минуту из‑за толстой двери донёсся глухой ответ:

— Сделано!

— Спасибо! — громко ответил Умник и отошёл.

Умник подошёл к своим. Никто не заговорил первым — все ждали, что скажет он.

— Как ты собрал этих наёмников? — спросила Крёстная, не тратя слов впустую. — международная группа, не шутка.

Умник не стал отвечать прямо. Только коротко кивнул в сторону неподвижной фигуры в кресле.

— Пусть Анна расскажет. Если, конечно, это вообще её имя.

Через секунду Крёстная медленно перевела взгляд с Бороды на Умника, задержала его на миг, будто взвешивая каждое слово, и произнесла протяжно, с едва уловимой смесью восхищения и тревоги:

— Да, Умник… ты личность загадочная. То ли гений, то ли ходячая бомба — не поймёшь сразу. И знаниями какими‑то владеешь, это видно по тому, как ты читаешь ситуацию, будто видишь её насквозь. А ещё, похоже, ты для кого‑то настолько опасен, что ради тебя одного выслали целую группу матёрых наёмников. Не просто так они сюда ворвались — тебя хотели взять любой ценой. Или… — она чуть нахмурилась, будто додумывая мысль на ходу, — может, вообще не взять, а убрать, чтобы эти знания с тобой и умерли.

Борода коротко хмыкнул, скрестив руки:

— Значит, кто‑то очень не хочет, чтобы ты свои фокусы дальше показывал.

Умник лишь чуть приподнял бровь, но ничего не ответил — в его молчании читалось и понимание, и холодная готовность к тому, что дальше будет только жарче.

На следующий день. Ранее утро. Владивосток. Аэропорт

Самолёт Ту‑204, проделав долгий путь из Москвы, мягко коснулся взлётно‑посадочной полосы аэропорта Владивостока. Его двигатели, чуть снизив обороты, теперь работали в режиме реверса, помогая машине плавно замедляться. Шасси надёжно держали вес многотонной машины, а в кабине пилоты спокойно выполняли положенные процедуры — фиксировали параметры, давали команды, завершая этап посадки.

Рулёжка проходила в размеренном ритме: самолет неторопливо двигался по мокрому бетону, оставляя за собой лёгкие брызги.

Аэропорт Владивосток (Кневичи) встречал прибывших не парадным сиянием, а серой пеленой моросящего дождя. Такая погода здесь не редкость: влажный муссонный климат Приморья часто дарит городу именно такие дни — с низкой облачностью, сырым ветром и монотонным, почти неслышным дождём, который словно растворяет чёткие линии окружающего мира.

Капли лениво стекали по иллюминаторам, размывая очертания перрона. В салоне пассажиры, кто‑то ещё сонный после долгого полёта, кто‑то нетерпеливо прильнувший к стеклу, наблюдали эту приглушённую картину. Силуэты топливозаправщиков и багажных тягачей казались слегка призрачными, будто нарисованными акварелью по влажной бумаге. Световые огни техники и разметки на лётном поле мягко рассеивались в плотной влажной дымке, создавая эффект свечения без резких контуров.

В воздухе витал характерный запах приморской сырости, смешанный с едва уловимыми нотками авиационного керосина и озона. По громкой связи прозвучали стандартные фразы бортпроводников: просили оставаться на местах до полной остановки, благодарили за выбор авиакомпании. Где‑то впереди уже готовили трап, чтобы открыть двери и впустить в салон прохладный, насыщенный влагой воздух Владивостока — города, где Тихий океан дышит совсем рядом.

У трапа уже ждала необычная делегация: карета скорой помощи с включёнными спецсигналами и два милицейских «уазика», будто аэропорт готовился не к рядовому прибытию рейса, а к операции государственной важности. Мигалки ритмично вспыхивали, отбрасывая тревожные красно‑синие отсветы на мокрый асфальт и борта самолёта; эти резкие всполохи странно контрастировали с монотонной серостью моросящего дождя. Капли, стекавшие по стёклам спецмашин, дробили и искажали свет, превращая его в россыпь дрожащих бликов.

Как только подали трап и открыли люк, события понеслись в бешеном темпе. Металлические ступени задрожали под тяжёлыми шагами: вверх по ним взбежал милицейский наряд — чёткие, выверенные движения, руки на кобурах, взгляды, сканирующие каждый сантиметр пространства. Следом, не торопясь, но уверенно, поднялись медики с носилками; их походка была размеренной, профессиональной — они знали, что спешка здесь может навредить. Носилки, сложенные и закреплённые ремнями, покачивались в такт шагам, а на боковой панели поблескивали металлические застёжки и крепления — холодные, равнодушные детали, подчёркивавшие серьёзность происходящего.

Через несколько минут из чрева самолёта на носилках медики, вынесли тело мужчины — неподвижное, укрытое простынёй. Ткань, слегка пропитанная влагой от оседающих капель, плотно облегала контуры, делая силуэт ещё более безжизненным.

За ними показались сотрудники милиции, выводя двоих мужчин с руками, скрученными за спиной. Их позы были напряжёнными, неестественно выпрямленными, будто они пытались сохранить остатки достоинства в унизительной ситуации. Головы им накрыли их же собственной одеждой, превратив в безликие силуэты; ткань, натянутая поверх лиц, топорщилась и морщинилась, скрывая эмоции, но не способная заглушить тяжёлое дыхание и скрип шагов по мокрым ступеням. Каждый их шаг отдавался глухим эхом, словно отсчитывал последние мгновения прежней жизни.

Рядом шла стюардесса — руки скованы наручниками спереди, пальцы слегка подрагивали, выдавая внутреннее напряжение, хотя внешне она старалась держаться прямо. Лицо её было бледным, почти восковым, лишённым красок, а взгляд — отрешённым, устремлённым куда‑то сквозь пелену дождя, будто она пыталась найти в этой серой мгле хоть какую‑то опору. В её облике читалась смесь усталости и потрясения: ещё недавно она приветливо улыбалась пассажирам, предлагала напитки и рассказывала о правилах безопасности, а теперь сама стала частью этой мрачной сцены.

Пассажиры выходили позже — уже спокойно, будто стараясь не замечать разыгравшейся драмы. После напряжённой суеты с милицией, медиками и задержанными, тишина, воцарившаяся у трапа, казалась почти неестественной, словно мир специально приглушил звуки, чтобы дать людям возможность выдохнуть. Люди спускались по ступеням осторожно, придерживаясь за поручни, и стали ручейком перетекать к автобусу, стоявшему у трапа.

Автобус, тёмно‑синий, с запотевшими окнами, стоял, терпеливо дожидаясь, когда люди соберутся. Его двигатель тихо урчал, выпуская в сырой воздух лёгкие клубы выхлопных газов, которые тут же растворялись в мороси. Водитель, видневшийся в кабине, время от времени поглядывал на группу пассажиров, проверяя, все ли готовы, и его спокойный, чуть отстранённый вид словно задавал тон всей сцене: ничего страшного, всё идёт по плану, сейчас мы просто поедем дальше.

С последним вошедшим пассажиром двери автобуса закрылись с мягким, но отчётливым шипением — этот звук прозвучал почти как точка в только что разыгравшейся истории. На мгновение всё замерло: и люди внутри, и те, кто оставался на перроне, и даже дождь, казалось, стал чуть тише. А затем автобус плавно тронулся в сторону здания аэропорта, слегка покачиваясь на неровностях рулёжной дорожки. Его габаритные огни оставляли на мокром асфальте тонкие красные полосы, похожие на следы, которые быстро смывало дождём.

А в стороне, у зоны выдачи багажа, трое пассажиров действовали иначе — будто существовали в собственном ритме, не подстраиваясь под суету аэропорта.

Они спокойно забрали чемоданы и сумки — будто просто взяли вещи из шкафа. Не метались, не искали ленту, не вглядывались в табло: знали, где и когда выйдет багаж, и ждали в нужном месте. Чемоданы были простые и надёжные — без лишних украшений.

Местные таксисты наперебой предлагали довезти «быстро и недорого», но пассажиры не обращали на них внимания. Они держались спокойно — было видно, что у них всё продумано. Крики, визитки, жесты — всё это будто отскакивало от них. Один таксист особенно настойчиво шагнул вперёд, хотел, что‑то сказать, но посмотрел в глаза мужчине — и сразу отступил. После этого к ним больше никто не подходил.

Возле главного выхода стоял тёмно‑синий микроавтобус с надписью «ПОЧТА РОССИИ». Ничего лишнего: строгий цвет, чистые стёкла, обычный кузов. Именно поэтому машина не бросалась в глаза — легко терялась среди других фургонов и грузовиков на дорогах.

Бородач первым подошёл к машине, распахнул заднюю дверь, и вся троица вместе со своим скарбом исчезла в недрах салона.

— Приветствую вас на дальневосточной земле! — радостно воскликнул Кеша, будто они прилетели не на задание, а в долгожданный отпуск. — Как долетели?

Рядом с ним сидел Эдуард Николаевич, казалось, знал всё на свете, но предпочитал не хвастаться этим.

Умник посмотрел на встречающих, выдохнул, и в этом выдохе смешались усталость от перелёта, напряжение от полета и странное облегчение от того, что они наконец‑то здесь.

— Весело! — коротко бросил он, и в этом слове уместилось всё: и тревога, и ирония, и готовность к тому, что ждёт впереди.

Крестная молча кивнула, оглядывая мокрый перрон, серые здания аэропорта и тяжёлые тучи, нависшие над городом. Владивосток казался ей местом, где всё происходит иначе — резче, быстрее, беспощаднее.

Эйнштейн, будто прочитав её мысли, спокойно произнёс:

— Здесь другая скорость жизни.

Кеша, не теряя своей неугомонной энергии, уже доставал из бардачка папку с документами.

— У нас сорок минут до первой встречи. Адрес — заброшенный склад на окраине. По сводкам, именно там нашли первые следы…

— Значит, не будем терять время, поехали, —произнес Умник

Микроавтобус плавно тронулся с места, вливаясь в поток машин, спешащих по своим делам. А над Владивостоком по‑прежнему висели тяжёлые тучи.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Место осмотра первого эпизода. Заброшенный склад на окраине.

Фургон «ПОЧТА РОССИИ» подъехал к назначенному месту ровно через сорок минут — ни минутой раньше, ни позже. Точность, с которой он вписался в этот глухой уголок, казалась почти нарочитой, будто машина двигалась не по дорогам, а по невидимым рельсам чьего‑то продуманного плана. Он замер у покосившегося шлагбаума, и этот тихий, едва слышный звук остановки — лёгкий выдох тормозов, скрип подвески — нарушил тягучую тишину пустынной территории, словно кто‑то провёл пальцем по натянутой струне.

Из фургона вышли Борода и Умник. Осмотревшись по сторонам, оба неспешно пошли в сторону небольшой сторожки, пристроенной к зданию старого склада. Их шаги по влажному гравию звучали глухо, почти без эха — будто сама земля здесь была слишком усталой, чтобы откликаться.

Территория выглядела заброшенной, но в этой заброшенности чувствовалась не просто запущенность, а какая‑то затаённая жизнь. Трава пробивалась сквозь трещины в асфальте, словно настойчиво напоминала о том, что природа всегда берёт своё. Покосившиеся столбы ограды клонились друг к другу, будто уставшие путники, ищущие опоры. Но внимательный взгляд подмечал детали, выбивавшиеся из картины полного запустения: свежие следы шин на влажной земле, смятую банку из‑под энергетика возле мусорного бака, едва заметные отпечатки ботинок, ведущие к складу. Всё это говорило о том, что совсем недавно здесь кипела жизнь — шумная, беспокойная, может быть, даже слишком бурная.

Возле стен склада застыли два обугленных остова машин — чёрные, будто выточенные из угля силуэты, в которых едва угадывались прежние очертания автомобилей. Металл местами просел, покорёженный жаром, а кое‑где ещё виднелись остатки оплавленной краски, давно потерявшей цвет и теперь лишь подчёркивавшей безжизненность этих каркасов.

Рядом громоздилась бесформенная куча строительного хлама: покосившиеся доски с торчащими ржавыми гвоздями, обломки бетонных плит, скрученные куски арматуры — всё это свалили как попало, будто, когда‑то торопились освободить место и так и не вернулись, чтобы навести порядок.

Подойдя к сторожке, напарники переглянулись. Борода тихо хмыкнул — в этом звуке смешались и лёгкая ирония, и привычная настороженность. Умник приложил палец к губам, призывая к осторожности: тишина здесь могла быть обманчивой. Борода заглянул в небольшое оконце. Внутри, в полумраке, за обшарпанным столом сидел невысокий старик. Он мирно спал, уткнувшись в стол и подложив под голову сложенные руки. Его дыхание было ровным, а лицо — спокойным, будто все тревоги мира остались, где‑то далеко за пределами этой маленькой сторожки.

— Наш свидетель? — негромко произнёс Борода, покосившись на Умника. — Будем будить?

В воздухе висела тягучая тишина, нарушаемая лишь редким карканьем вороны, где‑то вдалеке. Этот одинокий крик звучал почти как предупреждение.

— Надо, — ответил Умник, чуть нахмурившись. — Без него мы ни до чего не докопаемся.

Борода кивнул и, помедлив пару секунд, тихо постучал в стекло оконца сторожки — не грубо, но достаточно отчётливо, чтобы звук прорвался сквозь дремоту.

Старик внутри вздрогнул, будто его кольнули иголкой. Он приподнял голову медленно, словно она вдруг стала тяжёлой, расправил плечи, будто сбрасывая с них невидимую ношу. Затем прищурился, всматриваясь в мутное стекло, за которым темнели силуэты двух мужчин. На его лице мелькнуло сначала недоумение, потом — лёгкая тень настороженности, быстро сменившаяся усталым смирением: мол, чего уж там, видно, судьба такая — всё время кого‑то сторожить, кого‑то ждать, с кем‑то разговаривать.

— Кто там? — раздался изнутри хрипловатый голос, ещё не до конца сбросивший оковы сна.

Борода переглянулся с Умником. Тот едва заметно кивнул — мол, давай, ты у нас покрепче голосом.

— Доброе утро, отец! — громко, но не резко сказал Борода. — Не серчай, что потревожили. Дело есть, поговорить надо.

Старик ещё пару секунд всматривался, потом, похоже, разглядел их лица. Напряжённость в его позе чуть ослабла. Он потянулся, зевнул, прикрыв рот ладонью, и медленно поднялся из‑за стола.

— Ну, заходите, раз пришли, — пробурчал он, направляясь к двери. — Только не шумите особо — голова нынче не железная.

Умник тихо хмыкнул, а Борода чуть улыбнулся: начало разговора было положено.

Внутри сторожка пахла старым деревом, крепким чаем и чем‑то неуловимо домашним — запахом, который остаётся там, где человек живёт долго и привыкает к каждому уголку. Старик опустился на свой стул, потёр ладонями лицо, прогоняя остатки сна, и посмотрел на гостей не с подозрением, а скорее с усталой печалью — так смотрят люди, которым слишком многое пришлось повидать.

— Тут такое дело, отец, — начал Умник, чуть подавшись вперёд и стараясь говорить как можно уважительнее. — Мы с товарищем хотим арендовать у вас склад, под товары разные заморские. Подскажешь, где старшего вашего, кто складами заведует, найти?

Старик помолчал, будто взвешивая каждое слово. Он оперся ладонями о край стола, посмотрел на гостей так, словно пытался разглядеть за их простыми вопросами что‑то большее, скрытое.

— Подскажу, ребята, конечно, — наконец отозвался он, медленно кивнув. — Только я бы сначала подумал бы, оно вам надо здесь арендоваться. Место это не очень хорошее. Я и сам ночь отработаю, и хватит…

Он снова замолчал, а потом встал и подошёл к окну, отодвинув потёртую занавеску. Тревожным, полным печали взглядом старик окинул территорию: покосившиеся ворота, ржавые контейнеры, тёмные провалы окон склада. Казалось, он не просто смотрел на эти знакомые до боли места, а заглядывал в собственное прошлое, где каждое пятно ржавчины и каждый скол на бетоне хранил свою историю.

— А что с местом не так? — Борода снова посмотрел в окно, будто надеялся разглядеть в унылом пейзаже какую‑то подсказку.

Старик помолчал, потёр морщинистую ладонь о колено, словно собираясь с мыслями. Потом тяжело вздохнул и, чуть наклонив голову, произнёс:

— А вы не слышали? Тут недавно пятерых… То есть последних арендаторов, которые тут раньше были… И это ещё мягко сказано.

Он задумался, пытаясь вспомнить подробности, и его взгляд ушёл куда‑то вдаль, будто он снова видел ту суматоху: мечущиеся фигуры, вспышки фонарей, крики, которые потом сменились пугающей тишиной.

— Полицейских нагнали со всего города, — продолжил старик, и в его голосе послышалась горькая усмешка. — Все чего‑то искали, бегали, фотографировали, схемы чертили… А толку‑то. В итоге сказали: нападение крупного дикого зверя.

Старик махнул рукой, словно отбрасывая эту версию как нелепую. Потом повернулся к гостям, внимательно осмотрел их, будто хотел убедиться, что они готовы услышать остальное, и продолжил:

— Только я здесь уж почитай лет сорок живу. Отродясь здесь зверья не водилось. Ну, бывало, забежит зверёк какой‑нибудь — белка там или бурундук какой. А зверья крупнее собаки дворовой отродясь здесь не было.

— Отец, — вступил Борода, шагнув чуть вперёд и глядя на старика прямо, без суеты, — а расскажи про бывших арендаторов. Чем занимались, а то, может, бизнес один и тот же был. Я суеверный, не хотелось бы нарваться на те же неприятности.

Старик посмотрел на гостей, будто заново прикидывая, стоит ли вообще продолжать этот разговор. Потом поправил старый вязаный свитер, глубоко втянул воздух, словно собирался нырнуть в холодную воду, и наконец заговорил:

— Да бизнес‑то не хитрый. Машинами занимались. Пригонят, загонят на склад, да через пару дней угонят. Продавали, в общем. Перекупы, проще говоря.

Борода хмыкнул, переглянулся с Умником. Тот чуть наклонил голову, не перебивая, — знал: если старик разговорился, лучше не спугнуть.

— У них тут целый конвейер был, — продолжил старик, уже чуть свободнее, будто слова сами полились, раз уж начали. — Сегодня одна машина, завтра другая. Всё быстро, без лишней возни. А потом вдруг соберутся гурьбой на складе, начнут бухать, девок лапать, да и разъедутся. Шум, гам, музыка орёт… Я в такие дни сразу ухожу. Беру термос, бутерброды — и на дальний конец территории, где тихо.

Он помолчал, будто снова слышал тот грохот музыки и пьяный смех, и поморщился.