Серые Люди

— Молодые, дерзкие… Все пытаются всем доказать, что они крутые. Один всё время ключи от какой‑то иномарки подбрасывал и ловил, будто это главный аргумент в любом споре. Другой всё про «связи» рассказывал, да так громко, что даже голуби с крыши разлетались.

— Так, может, это их конкуренты… — Умник запнулся, подбирая слово, чтобы не звучать слишком жёстко перед стариком. — Ну, знаете… разобрались с ними?

Старик хмыкнул — не зло, а как человек, который навидался всякого и давно перестал удивляться людской глупости. Он откинулся на спинку скрипучего стула, скрестил руки на груди и посмотрел на Умника так, будто тот спросил, что‑то до смешного наивное.

— Да какие конкуренты? — протянул он и снова ухмыльнулся, будто знал все ответы на свете. — Конкуренты, приехали, избили, или если грех хотят на душу взять перестреляли и все.

Борода чуть приподнял бровь, но не стал спорить или смеяться. Он уже понял: у старика своя правда, и она не про протоколы и улики, а про то, как жизнь устроена по‑простому.

— Ну а, кто тогда? — переспросил Умник, не скрывая скепсиса, но стараясь не обидеть.

— Да кто ж его разберёт… — тихо протянул старик, будто слова давались ему с усилием, словно каждое из них тянуло за собой тяжёлую цепь воспоминаний. — Нечисть какая‑то, не иначе.

Он ненадолго замолчал, будто прислушивался к тишине, которая вдруг стала гуще, плотнее, будто в неё впитались все те крики и выстрелы, что когда‑то разорвали покой этой территории. Потом медленно протянул руку к стене и бережно коснулся иконки Архангела Михаила — маленькой, потемневшей от времени, висевшей на простой верёвочке, накинутой на потёртый гвоздик над столом. Пальцы его на мгновение задержались на рельефных очертаниях лика, словно ища в этом прикосновении хоть каплю прежнего спокойствия.

— После того случая я её и повесил, — добавил он чуть тише, почти шёпотом, будто боялся, что, произнеси он эти слова громче, прошлое снова нахлынет волной, с которой ему уже не справиться. — Защитную. Думал, поможет… Хоть немного.

Умник присел напротив старика на корточки — так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне, чтобы в этом простом движении читалось уважение и готовность выслушать, не перебивая.

— Так, а что всё‑таки случилось? — тихо, без нажима спросил он, будто боялся спугнуть хрупкую нить воспоминаний, едва начавшую разматываться.

Старик помолчал: казалось, он не просто вспоминал тот вечер, а заново проходил по тем же шагам, вдыхал тот же сырой воздух, слышал те же звуки. Его взгляд на мгновение ушёл куда‑то вдаль, за стены сторожки, туда, где время будто застыло в одном страшном мгновении. Потом он медленно, будто каждое движение давалось с усилием, кивнул.

— На трёх машинах приехали, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал чуть глуше, чем прежде, словно слова цеплялись за что‑то внутри, прежде чем вырваться наружу. — Я тогда, как обычно, термос с бутербродами взял и ушёл — на дальний конец территории. Там всегда тише, ветра меньше, да и от всей этой суеты подальше… Думал, посижу, чаю попью, отдохну от их криков да музыки. Привычное дело, я так почти каждый раз делал, когда они собирались.

— Вылезли они из машин, будто хозяева всей земли, — продолжил старик, и в его голосе проскользнула привычная горечь, смешанная с усталостью. — Сначала стали доставать бутылки, расставлять прямо на земле, будто стол им не нужен. Потом вытащили мангал — видно, задумали шашлыки жарить. Ещё не пили, это я хорошо запомнил: суетились, спорили, кто розжиг поднесёт, кто мясо разложит… Вся эта возня, крики, смех — словно нарочно старались перекричать саму тишину этого места.

Он на секунду прикрыл глаза, и по его лицу пробежала тень — будто он снова стоял там, в темноте, с фонарём в руке, и слушал, как чужая суета вгрызается в привычный покой.

— Ну, думаю, сейчас начнётся обычное их веселье, — тихо проговорил он, будто обращаясь больше к себе, чем к собеседникам. — А мне этого не надо. Я и пошёл потихоньку обратно, дорогу себе фонарём подсвечивая. Шаги свои старался не торопить — будто если идти медленно, то и шум этот останется, где‑то позади, не прилипнет.

Старик остановился, слегка задумался, будто прислушивался к тому старому звуку — к тяжёлому грохоту басов, который, когда‑то раскатился по всей территории, заглушая даже шелест ветра в листве. Казалось, он физически ощущал, как тот гул снова накатывает волной, выталкивая из памяти детали, которые он столько лет пытался спрятать.

— Слышу — музыку включили, — произнёс он чуть глуше, будто слова теперь давались тяжелее. — Басы так загудели, что даже земля, казалось, под ногами подрагивала. И сразу понял: сейчас начнут пить, потом кричать, потом кто‑нибудь полезет выяснять отношения… Обычное дело у них было. Вот и решил держаться подальше.

Старик на мгновение замер, будто прислушивался не к словам, а к отголоскам той ночи, прятавшимся, где‑то в углах сторожки. Через секунду он снова заговорил, и голос его стал тише, будто он боялся спугнуть собственные воспоминания:

— Потом, музыка резко оборвалась. Не постепенно затихла, а будто кто-то взял и выдернул шнур из розетки. И сразу тишина сделалась какой-то колючей, неудобной, будто в ней что-то пряталось. Потом пошли разговоры — громкие, развязные, их обычные голоса. А среди них — один, чужой. Мужской, незнакомый. И в нём… вот что запомнилось — не злость, не крик, а какая-то усталость. Будто человек уже всё сказал, что мог, и теперь просто пытался донести самое главное, пока его ещё хоть кто-то слышит.

Он провёл ладонью по столу, словно стирая с него невидимую пыль, и снова заговорил, подбирая слова осторожно, будто они могли поранить:

— Что именно он говорил — не разобрал. Фразы долетали обрывками, тонули в их хохоте. Только интонацию и уловил — расстроенную, будто ему горько было от всего этого. А они… они в ответ ржали как кони — так громко, нагло, будто хотели этим смехом заполнить всю округу, заглушить и его голос, и собственную неловкость. И не просто смеялись, а начали его поддевать, задеть побольнее.

Старик ненадолго замолчал, будто каждое слово тянуло из него силы. Потом тяжело вздохнул — так, что плечи его опустились, словно под грузом тех самых воспоминаний, которые никак не хотели оставаться в прошлом.

— Потом… потом уже не разговоры пошли, а сплошной ор, — произнёс он наконец, и голос его дрогнул, будто сам звук тех криков снова царапнул слух. — Арендаторы вдруг сорвались на мат, да такой густой, злой — будто не слова, а камни швыряли друг в друга и в того незнакомца. Крики, возгласы, какой-то непонятный шум — будто всё разом перемешалось: то ли толкались, то ли вещи роняли, то ли сами друг на друга набрасывались. А потом… потом пошли глухие удары. Такие, знаешь, тяжёлые, противные — будто что-то плотное бьётся о плоть. От них даже внутри всё сжималось.

Старик поднял глаза на Умника, и в этом взгляде читалась не просто усталость — в нём была горечь человека, который вынужден снова и снова возвращаться туда, где ему было по-настоящему страшно.

— Голос старшего, того самого наглого, — продолжил он, и в словах сквозила давняя, въевшаяся до костей неприязнь.

— Я его сразу узнал… И никогда не мог терпеть. Он всегда орал — будто если кричать громче, слова станут весомее. Вот и сейчас: вдруг начал рявкать на остальных, раздавать приказы — резко, зло, с какой‑то отчаянной надрывистостью, будто пытался железной хваткой удержать то, что уже рассыпалось у него в руках.

«Какого хрена ты к нам припёрся?!» — грохотал он, а следом снова — глухие удары, хрипы, чьи‑то сдавленные вскрики…

Сквозь весь этот шум в память впечаталась ещё фраза: «Тебе было сказано, она сама виновата». И тут же — мерзкий, громкий хохот.

О ком речь — не знаю. Но сказано это было так холодно, так бездушно, что по спине пробежал ледяной озноб.

Старик задумался и снова вернулся к рассказу.

— Честно, ребята, тогда я до дрожи испугался, — сказал старик, и голос у него чуть задрожал — видно, страх и сейчас не забылся.

Стою за кустами, фонарь так крепко сжимаю, что пальцы немеют, и думаю: «Если выйду да вступлюсь — и меня в эту заварушку затянет. А я не герой: хочу просто спокойно жить, внукам пироги печь, а не по кустам по ночам прятаться».

Он замолчал, уставившись на свои узловатые, привыкшие к тяжёлой работе пальцы, будто там, в переплетении вен и морщин, надеялся отыскать слова, которые никак не хотели складываться в ровные фразы.

— Ну, отец, не томи! — не выдержал Борода, подавшись вперёд; в его голосе звучало не нетерпение, а искренняя заинтересованность человека, который понимает: каждое слово старика — как осколок зеркала, в котором отражается та страшная ночь.

Старик медленно кивнул, будто давая себе разрешение идти дальше по этой тёмной дороге воспоминаний.

— Потом… потом вдруг всё стихло. Резко, неестественно, будто кто-то разом выключил звук. Только шёпот остался — арендаторы о чём-то переговаривались, торопливо, сбивчиво, словно сами не верили в то, что только что случилось. И вот в этой тишине, когда даже ветер стих, я услышал рык.

Он на секунду прикрыл глаза.

— Не звериный, нет… Не как волк воет или медведь ревёт. А как будто человек — только доведённый до края, до самой последней черты, где уже не остаётся ничего человеческого. Он выл, а потом этот вой переходил в яростный рёв, такой, что земля под ногами будто вибрировала. От него кровь стыла в жилах.

Старик сглотнул, будто во рту вдруг стало сухо, как в пустыне.

— А следом — суета. Настоящая паника. Крики, вопли, кто-то звал на помощь, кто-то орал от боли. Я сквозь листву вижу: пламя разгорелось, сначала небольшое, а потом вдруг рвануло вверх, да потом еще раз, жадно пожирая всё подряд — коробки, ящики, даже доски на стене склада. Огонь будто жил своей жизнью, плясал, извивался, тянулся к небу. А потом… потом кто-то начал стрелять. Выстрел за выстрелом — резкие, сухие щелчки, которые в этой огненной круговерти звучали особенно жутко.

— И что потом?

Старик, посмотрел на Умника

Старик помолчал ещё немного, собираясь с силами. Потом потянулся к жестяной кружке, сделал глоток остывшего чая — словно хотел смыть с языка привкус той ночи. Но, судя по тому, как он поморщился, не помогло: прошлое не смывалось ни чаем, ни временем.

— Дальше… — голос его звучал глухо, будто пробивался сквозь толщу воды. — Минут десять я просто стоял. Не мог заставить себя двинуться— и стал медленно, прислушиваясь к каждому шороху, пошёл обратно, туда, где были арендаторы.

Старик поставил кружку на стол, будто боялся, что, если будет держать её в руках, она просто рассыплется от дрожи. Он снова замолчал, собираясь с силами, Борода замер, не решаясь поторопить старика.

— Ребята, там было месиво, — наконец выдохнул старик. — Тела разорваны в клочья, раскиданы в разные стороны… Огонь от мангала разгорелся, горел везде — на ящиках, на траве, даже на стене склада плясали языки пламени. Машины пылали. Кровь была на всём: на стенах, на асфальте… Оторванная рука одного из них, с зажатым пистолетом, лежала в луже крови. Пальцы ещё сжимали рукоять, будто даже после смерти он пытался защититься.

— Меня стошнило прямо на месте, — тихо признался он. — Я упал на колени, и всё, что было внутри, вышло наружу.

— Только через минут тридцать я очнулся, — старик говорил теперь ровно, будто выговаривал давно затверженный, но от этого не менее тяжёлый текст. — Стоял, как вкопанный, смотрел на этот кошмар и не мог пошевелиться. А потом будто кто-то щёлкнул внутри: надо звонить. Стал вызывать милицию. Руки тряслись, телефон из пальцев выскальзывал… Но дозвонился.

— Ну а потом всё как-то обыденно пошло, — продолжил старик, и в этом слове — «обыденно» — было столько горечи, что оно прозвучало почти как ругательство. — Приехало куча машин, одна за другой, как будто город весь сюда вытряхнули. Мигалки крутятся, свет мелькает, люди бегают, кричат друг на друга. Начали тут всё смотреть, фотографировать, мелом обводить… Будто это не жизнь человеческая оборвалась, а просто пятно на полу.

Он помолчал, подбирая слова, которые могли бы передать то, что не укладывалось в сухие фразы протоколов.

— Потом приехал какой-то большой чин из полицейских. В форме, погоны блестят, вид строгий. Вышел из машины, посмотрел… и вдруг лицо у него перекосилось. Пошёл, спотыкаясь, к одному из тел, упал на колени прямо в эту грязь, в кровь… и зарыдал. Громко так, навзрыд, будто сердце рвалось. Видать, родственник какой-то. Может, сын, может, племянник… Кто ж теперь скажет.

Наступила тишина

— Да, дела… — протянул Умник, медленно покачав головой. — Надо подумать насчёт аренды. Надо нам это или нет…

Он посмотрел на старика — не с сомнением, а скорее с тихой просьбой: помоги разобраться, подскажи, как тут быть.

— Отец, — добавил он чуть мягче, — а телефончик хозяина на всякий случай оставь нам. Если решим, что не по пути нам с этим местом, пусть так и будет. А если… если всё же решимся, да будет так.

Старик кивнул, будто и не ждал другого. Он не стал ни уговаривать, ни отговаривать — просто потянулся к полке, где среди старых квитанций и пожелтевших газет лежал потрёпанный блокнот. Листок вырвал не из середины, а из самого конца — чистый, с чуть загнутым уголком. Нацарапал несколько цифр выцветшей ручкой, потом ещё раз проверил, не смазались ли.

— Вот, — сказал он, протягивая листок. — Это личный. Не контора, не секретарь какой-нибудь. Сам Апанас Аристархович трубку берёт. Если что, сразу к нему.

Умник взял листок, аккуратно свернул его вчетверо — так, чтобы не помялся, не истрепался по краям, — и положил во внутренний карман пиджака, поближе к сердцу, будто это был не просто клочок бумаги с цифрами, а какой-то оберег.

— Благодарю, отец! — сказал он, глядя старику прямо в глаза. В этом «благодарю» было больше, чем простая вежливость: в нём слышалась благодарность за честность, за то, что старик не стал приукрашивать, не стал прятать самое страшное за дежурными фразами.

Пройдя тем же маршрутом, откуда пришли, Умник и Борода вернулись в фургон

— Ну как, нашли что-нибудь интересное? — спросил Умник, переступая порог фургона и обводя взглядом сидящих внутри: Крестную, которая, устроившись на откидном сиденье, что-то быстро чертила в блокноте, Кешу, склонившегося над приборной панелью и тихо ругавшегося себе под нос из-за какой-то упрямой неполадки, и Эйнштейна, который, развалившись в углу, листал потрёпанный журнал, но при звуке голоса Умника тут же поднял голову, настороженно поводя ушами, будто готов был в любую секунду сорваться с места. Пока мы там беседы вели, — добавил он, стряхивая с пиджака налипшие сухие травинки и невольно вдыхая привычный запах фургона — смесь машинного масла, кофе и старой кожи, — тут, наверное, без нас тоже дел хватало.

Борода, протиснувшись следом, молча опустился на своё место и потянулся к термосу: после долгого разговора со стариком, ему хотелось просто на пару минут ни о чём не думать и глотнуть чего-нибудь горячего.

— Конечно, — отозвался Кеша, поправляя очки и чуть наклоняя голову, будто прислушиваясь к собственным словам. — Кое‑что отыскали, ничего не скажешь. Но пока это только обрывки, кусочки мозаики — сами по себе они ни о чём толком не говорят.

Он на секунду отвёл взгляд и посмотрел на Эйнштейна — тот сидел, откинувшись на спинку сиденья, и крутил в пальцах пробирку с тёмным осадком, будто пытался разгадать её тайну одним прикосновением.

— Всё станет ясно, когда наука своё слово скажет, — добавил Кеша, кивая в сторону напарника. — Как только Эйнштейн проведёт полный анализ, тогда и поймём, что перед нами: случайность или часть чего‑то большего.

Эйнштейн едва заметно приподнял бровь, но ничего не ответил — лишь чуть крепче сжал пробирку, словно давая понять: он уже взялся за дело, и скоро у них будут не догадки, а факты. В фургоне на миг повисла тишина, в которой чувствовалось привычное для этой команды напряжение — не нервозное, а собранное, как перед стартом: каждый знал свою роль, и теперь оставалось только дождаться результатов.

— Ну что ж, тогда двигаем на второй адрес, — подвёл итог Умник

Фургон мягко тронулся с места, колёса тихо шуршали по мокрому асфальту, увозя команду прочь от заброшенной территории.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Место осмотра второго эпизода. Авторынок на окраине

Фургон «ПОЧТА РОССИИ» неспешно вырулил на автомобильный рынок неподалёку от порта. Место выглядело непривычно тихим и каким‑то притихшим — будто рынок затаил дыхание. Народу почти не было: редкие фигуры мелькали между рядами, да и те торопились, не задерживаясь. То ли день выдался неудачным для торговли, то ли тень того громкого криминального случая с перестрелками всё ещё висела над рынком — люди теперь не спешили приходить сюда просто так, без дела. Даже те, кто всё‑таки пришёл, держались настороженно, озирались по сторонам, будто ждали, что тишина вот‑вот взорвётся новым шумом.

По обочинам, словно забытые кем‑то, стояли несколько свежеперегнанных японских автомобилей — блестящие, с ещё не обтёртыми наклейками на стёклах, будто только сошли с парома. Рядом притулились пара мелких грузовичков разного возраста: один — потрёпанный, с помятым крылом и тусклой краской, другой — поновее, но с таким видом, будто и он не слишком верит в свою удачу на этом рынке. Всё вокруг казалось застывшим в ожидании: ни привычной суеты, ни громких торгов, ни весёлых перекличек продавцов.

Фургон «ПОЧТА РОССИИ» спокойно подъехал к обочине и спрятался за грузовичком. Он ничем не выделялся — такой же обычный, как и все вокруг. Тёмно‑синий бок прижался к ржавому борту, и фургон будто растворился в пейзаже. Стоял тихо, будто просто ждёт, когда кто‑нибудь заберёт посылку.

— Эдуард Николаевич, — с почтительным нажимом произнёс Умник, обращаясь к Эйнштейну, — есть какие‑нибудь результаты?

Эйнштейн лишь на мгновение оторвался от работы, поднял указательный палец — мол, «одну минутку, любезный» — и тут же снова склонился над приборами. Его движения были отточенными, будто он и не слышал вопроса: привычный ритм лаборатории не терпел суеты.

Оперативная машина для таких выездов была укомплектована по высшему разряду — тут было всё, о чём только мог мечтать полевой исследователь. Оборудование стояло не просто «по последнему слову техники», а местами и вовсе опережало своё время: компактные спектрометры, переносные хроматографы, наборы экспресс‑тестов, которые ещё не поступили в массовое использование. Всё это умещалось в аккуратных кейсах и на специальных креплениях, превращая фургон в мобильную лабораторию.

Сейчас Эйнштейн колдовал над реактивами, пытаясь выжать хоть крупицу информации из едва заметных следов, найденных на заброшенном складе. Времени с момента происшествия прошло немало: пыль и грязь успели плотно осесть, скрыть детали, смазать картину. Это неизбежно снижало точность анализа, делало результаты менее надёжными. Но даже крупица данных могла стать зацепкой — а для Эйнштейна любая зацепка была дороже золота. Он работал сосредоточенно, почти не моргая, словно боялся упустить тот самый миг, когда химия раскроет свой секрет.

В салоне фургона на пару минут повисла напряжённая тишина — лишь тихонько гудел портативный генератор да поскрипывали крепления оборудования при едва заметной качке. Эйнштейн ещё несколько мгновений сидел, склонившись над приборами, а потом вдруг резко выпрямился, и лицо его озарилось такой искренней радостью, будто он только что разгадал самую упрямую загадку Вселенной.

— Ну вот! — воскликнул он, высоко подняв пробирку, словно это был драгоценный трофей, и свободной рукой энергично указал на неё. — Теперь всё стало ясно!

Умник подался вперёд, едва сдерживая нетерпение, и чуть не задел локтем ящик с реактивами.

— Да не томи, Эдуард Николаевич! — выпалил он. — Рассказывай скорее, что там у тебя?

Эйнштейн выдержал короткую, почти торжественную паузу, смакуя момент триумфа, а затем заговорил размеренно, с той особой интонацией, какой обычно сообщают важные открытия:

— У меня, господа, отличные новости. Теперь мы можем с уверенностью утверждать: биологические образцы, которые Иннокентий и наша замечательная Волшебница обнаружили на том смазанном следе на стене… — тут он слегка поклонился в сторону Крестной, выражая признательность, — принадлежат человеку. Мужчине. Возраст — от девятнадцати до двадцати пяти лет. Точнее, увы, не скажу, — он сокрушённо пожал плечами и развёл руками, словно извиняясь за несовершенство науки и ограниченность данных в полевых условиях.

— Это действительно хорошие новости, — произнёс Умник, и в его голосе прозвучало не просто удовлетворение, а предвкушение работы: наконец‑то у них появилась осязаемая зацепка. — Теперь будет над чем поработать, — добавил он и обвёл взглядом всех сидевших в тесном салоне фургона, будто хотел убедиться, что каждый проникся важностью момента. — Есть идеи? Какие варианты видим?

Крестная чуть наклонила голову, обдумывая сказанное, и её взгляд стал острым, собранным — она уже мысленно выстраивала логические цепочки.

— Это потенциально сужает круг подозреваемых, — спокойно, но твёрдо сказала она, а затем повернулась к Эйнштейну и чуть улыбнулась: — Спасибо, Эдуард Николаевич.

Эйнштейн в ответ лишь легко приподнял ладони — жест, означавший «к вашим услугам, дорогая моя», — и чуть склонил голову, давая понять, что сделал всё, что мог, а теперь дело за остальными.

— Значит, мы ищем молодого человека, — продолжила Крестная, снова переводя взгляд на Умника, и в её глазах читался немой вопрос, требующий подтверждения. — Молодого человека, который так или иначе тесно связан с жертвами первого эпизода… Верно? — она чуть подалась вперёд, словно хотела уловить малейшую интонацию в его ответе, не упустив ни одной детали.

— Всё верно, — Умник перевёл взгляд на Крестную, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, с которым он обычно раздавал поручения в самые напряжённые моменты. — Значит, новая вводная: вам нужно срочно попасть в городской морг. Эдуард Николаевич проведёт экспресс‑анализы и сравнит результаты с образцами, взятыми с тел жертв.

Умник обвёл взглядом притихших Зеро и Эйнштейна, будто хотел убедиться, что каждый уловил вес сказанного, затем кивнул Светлане:

— Вы, Светлана, остаётесь за старшего. Иннокентий, выдайте документы нашим коллегам — время не ждёт.

Зеро молча наклонился, распахнул просторный лючок бардачка и выудил оттуда несколько красных корочек, аккуратно разложенных по отделениям. Одну он протянул Крестной, вторую — Эйнштейну, третью убрал в карман своей поношенной, но надёжной куртки, а две оставшиеся передал Умнику.

Крестная щёлкнула застёжкой, раскрыла удостоверение и невольно присвистнула, разглядывая впечатанные строки:

— Следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры? Серьёзно?

— Совершенно верно, — спокойно подтвердил Умник. — Ваша задача — сопроводить и проконтролировать взятие образцов у жертв, пока тела ещё там. И, слава богу, дело не закрыто — у нас есть окно возможностей.

— Поняла! — коротко бросила Крестная, тут же пряча удостоверение во внутренний карман и уже мысленно выстраивая маршрут до морга.

— А я, господа, на сей раз, — прозвучал бодрый, чуть торжественный голос Эйнштейна, — выступаю в роли прокурора‑криминалиста. Так что можете смело рассчитывать на мою экспертную поддержку.

— Вот и отлично, — кивнул Умник, явно удовлетворённый распределением ролей. — Иннокентий, смените вывеску на машине — пусть не бросается в глаза. И выдвигайтесь. «А мы с коллегой‑журналистом Бородиным… — он протянул Бороде удостоверение журналиста, выдержанное в стиле крупного федерального издания, — здесь осмотримся, прощупаем почву, может, кто‑то из местных что‑то да видел».

Бородин ловко поймал документ, мельком глянул на вклейку с фото и едва заметно усмехнулся:

— Всегда мечтал поработать «под прикрытием». Надеюсь, легенда выдержит проверку.

— Должна, — твёрдо сказал Умник. — Главное, не светите её без нужды.

Темно-синий фургон, без всяких надписей уехал, оставив за собой, небольшой шлейф на гравии.

Умник и Борода посмотрели в след, развернувшись пошли в сторону стоявших на стоянке, машин

Чем ближе подходили Умник и Борода, тем явственнее ощущалось напряжение, будто воздух вокруг стал гуще и тяжелее. Их внимание всё сильнее притягивала кучка молодых парней в спортивных костюмах — они сбились в плотную группу возле небольшого гаража, притулившегося на краю стоянки. В их позах сквозила нарочитая расслабленность, но в быстрых взглядах и перешёптываниях чувствовалась готовность в любой момент сорваться с места.

Напарники невольно сбавили шаг, словно пытаясь отсрочить неизбежное столкновение. В ответ группа парней, наоборот, прибавила ходу — их движение стало целеустремлённым, почти хищным, и вскоре они вышли прямо наперерез Умнику и Бороде. Те остановились, оценивая ситуацию: перед ними выстроилась живая преграда, и обойти её, не привлекая лишнего внимания, было невозможно.