Бей в бубен, Хис!
Но когда вязкий молочный туман изнанки зашевелился, наполнившись свистящим шепотом и щелкающими челюстями голодных тварей мрака, спесь слетела с меня в один миг. Я оцепенел, чувствуя, как невидимые когти рвут саму ткань моей души. И тогда Иых шагнул вперед. Он не обнажал меча. Он лишь со всей силы грохнул оземь тяжелым посохом из мореного ясеня.
И мир прогнулся. Вокруг нас вспух нерушимый остров плотной, сияющей тверди. Древние духи северной земли встали несокрушимой стеной, а порождения астральной бездны с визгом отпрянули во мрак. Именно тогда я понял, какую непостижимую силу таит в себе путь шамана. И почему искусство создания камней Грызха, позволяющих тяжелым деревянным кораблям парить в небесах, ведомо лишь нашим заклинателям духов, оставаясь недосягаемым для надменных культиваторов Империи Ци.
Теперь этот остров тверди был здесь. Передо мной. Наставник выжил, он поможет мне. Мы поднимем духов на кровную месть!
Я взлетел на вершину холма, перемахивая через спирали целебных грядок.
— Учитель! – мой крик разнесся над ручьем.
Эхо ударилось о бревенчатые стены дома и покатилось вниз по обрываясь темном мрачном лесу, который чернел живым существом до самых Расколотых Гор.
Иых не шелохнулся. Он сидел неподвижно, сложив сухие ладони на коленях, глядя невидящим взглядом в сторону угасшего заката, туда, где над пиками гор начали зажигаться звезды. На его одеждах не было видно следов огня, лосиные рога на шапке гордо вздымались к первым холодным звездам.
— Учитель, Нигрох… они всех сожгли… — задыхаясь, пробормотал я, подбегая к валуну.
Сердце колотилось в горле. Я протянул руку и коснулся его плеча.
Фигура старика слабо качнулась.
И прямо под моими пальцами плоть, одежда, меховая шапка и тяжелые костяные рога с тихим, сухим шелестом обратились в ничто.
Тело наставника просто осыпалось. Серое, невесомое облако сухого пепла взметнулось в воздух и тут же осело на замшелый гранит валуна, растаяв в вечерней прохладе.
Я застыл с протянутой рукой, онемев от ужаса.
И в следующий миг, не дав мне осознать утрату последней надежды, пространство вокруг меня сжалось в ледяную иглу. Невероятный, ослепительный удар пронзил виски, словно раскаленная небесная молния вонзилась мне прямо в сердце.
Земля ушла из-под ног, звуки ручья оборвались, и мое сознание кубарем полетело в бездну чужой памяти.
***
Я парил в пустоте.
Земная твердь исчезла, растворившись в призрачном мареве. Я не чувствовал веса своего тела, не ощущал ни ног, ни рук, став лишь бестелесным оком, зависшим над вершиной холма. В ушах стояла глухая, плотная тишина — так звенит в голове, когда ныряешь на самое дно горного омута и смотришь сквозь толщу ледяной воды на далекие солнечные блики.
Я смотрел своими глазами и в то же время понимал, что смотрю не я, а кто-то другой, кто показывает мне свои воспоминания.
Яркое полуденное солнце заливало склон, воздух дрожал от чудовищного напряжения. Снизу, рассекая траву широким летающим клинком, мчался культиватор в синем одеянии. Его лицо пылало свирепым торжеством, смоляные волосы хлестали по плечам, полы широких одежд вздувались парусом. Меч нес его вперед со скоростью пущенной стрелы.
Иых стоял на склоне, опираясь обеими руками на узловатый посох. Меховая шапка с лосиными рогами казалась продолжением его седой головы.
Внезапно старик с силой вонзил комль посоха в землю. Беззвучный удар сотряс ткань мира. Прямо из каменистой почвы навстречу нападающему взметнулась темная, вспененная волна астрала. В ней, оскалив зубастые пасти, кружились духи северных дебрей — хищные тени волков, костяные птицы, оскаленные морды медведей. Культиватор врезался в эту невидимую преграду на полном скаку, словно птица в гранитный утес.
Его лицо мгновенно почернело, тело обмякло, и практик камнем рухнул в траву, а его клинок, потеряв волю хозяина, с визгом вонзился в землю.
С другой стороны к дому несся второй имперец. Он не летел — его шаг в мягких шелковых туфлях едва касался верхушек клевера. Культиватор скользил над землей, словно призрак, и на шее его бешено плясали золотые амулеты.
Земля под его ногами взбурлила.
Толстые, узловатые корни диких трав выстрелили из дерна, будто брошенные гарпуны. Они захлестнули лодыжки беглеца, сбили с ног и повалили ничком. Практик даже не успел вскинуть руки: хищные стебли стелющейся живучки за долю секунды спеленали его плоть в плотный зеленый кокон, вбивая лицо в мох. Через мгновение все стихло. Лишь лениво покачивались синие гроздья цветов живицы.
Небо над холмом затянуло багровыми тучами. Сверкнули ослепительные молнии, выжигая траву вокруг учителя.
Иых медленно, тяжело, словно преодолевая сопротивление нахлынувшей ледяной реки, поднимался к вершине холма. На каждом его шагу позади вспыхивали огненные столпы. Достигнув малого круга камней, старик развернулся лицом к нападавшим. Его рот широко раскрылся в безмолвном призыве.
Он поднял посох над головой и обеими руками вогнал его в землю.
Пространство лопнуло. Пелена материального мира истончилась, превратившись в драное решето. Из разверзшейся изнанки астрала хлынули десятки чудовищных масок и призрачных тварей. Словно туча потревоженных шершней, они веером пронеслись по склону. Оставшиеся культиваторы падали со своих мечей, сходили с ума от леденящего ужаса, метались по камням и обращались в прах. Мощь высшего шаманского камлания сокрушала мастеров Ци, не оставляя им надежды.
И тут небеса раскололись окончательно.
Сверху, из самой гущи грозовых туч, сорвалась стремительная, слепящая капля чистого, белого света. Она скатилась, пронзила пространство.
Боль от этой вспышки была невыносимой. Даже в своем бестелесном видении я зажмурился, чувствуя, как невидимый огонь выжигает зрение.
А когда я смог снова взглянуть на холм, бой уже стих.
Буря духов рассеялась без следа. На поляне, изрытой молниями, вновь светило безразличное горное солнце. Ветерок мирно колыхал стебли травы над могилами врагов.
А в центре круга, на плоском замшелом валуне, сидел Иых.
На его теле не было ран. Одежда осталась целой. Но в неподвижных глазах старика застыла вечная пустота. Та ослепительная капля с небес не разорвала его плоть — она начисто выжгла саму искру жизни, испепелив душу и обратив тело в сухой прах, державшийся лишь внешней оболочкой заклятия.
Со стороны Нигроха, от тропы, по который я пришел, послышался шелест рассекаемого воздуха.
На широком плоском клинке к вершине холма плавно скользнул тот самый предводитель в синих одеждах, что мимоходом прихлопнул Эрика и остальных парней на ристалище.
Я впился ненавидящим взором в его спину, желая разорвать эту тварь голыми руками. Ярость, черная и жгучая, вскипела во мне с такой силой, что астральный морок вокруг дрогнул.
Практик замер.
Его шаг замедлился. Он медленно, плавно обернулся через плечо и устремил взор прямо в пустоту.
Туда, где висело мое бестелесное сознание.
Сквозь разделявшее нас время, сквозь морок чужого воспоминания и пласты минувших часов его темные, миндалевидные глаза впились прямо в меня.
Ледяной, чудовищный холод сдавил мне грудь. Воздух вокруг сгустился до плотности скалы. Это было ощущение муравья, на которого обратил свой взгляд великан. Непостижимая бездна духовной мощи навалилась на меня сокрушительным бременем, заставив душу съежиться от первобытного ужаса. Практик Ци видел меня. Чувствовал мою ненависть.
Тонкие губы чужака дрогнули в презрительной, едва заметной усмешке. Он отвел взгляд, словно стряхнул с одежды соринку, повернулся и неспешно зашагал к бревенчатому дому Иыха.
Дом был по строен по обычаям Греев с низким притолком. Поэтому чужак слегка склонился — словно из чувства уважения, которого на деле не испытывал.
Через минуту он вышел наружу. В его холеных руках покоился небольшой ларец из мореного дуба, окованный темным железом. Крышка была слегка приоткрыта. Сквозь щель било мягкое, переливающееся радужное сияние.
Камень Душ.
Величайшая святыня нашего клана. Весь опыт, все знания ушедших предков, добровольно связавших себя с артефактом на благо клана.
Практик захлопнул крышку. Две узкие шелковые ленты, расшитые золотыми иероглифами, сами собой взметнулись в воздух и туго оплели ларец, запечатывая его незнакомой печатью. Чужак спрятал добычу в широкие складки синего халата, шагнул на зависший клинок и свечой взмыл в поднебесье, растворившись в синеве за доли секунды.
Видение пошло трещинами.
Пространство вновь дрогнуло, развернулось — и передо мной возникла новая картина.
Узкая каменистая тропа в ущелье Расколотых гор. Цепочка чужаков растянулась длинной, неторопливой змеей. Низкорослые мохнатые горные лошади тяжело переступали по щебню, таща груженые повозки под холщовыми навесами. Воины в кожаных панцирях и культиваторы в серых робах не спеша вели обоз к перевалу Двух Братьев — единственному проходу сквозь хребет на юг, до которого от Нигроха был добрый день пешего пути. Они увозили награбленное добро и скованные души моих предков в Камне душ.
Видение осыпалось, словно сухой песок сквозь пальцы.
Я шумно, со свистом втянул носом холодный воздух и рухнул коленями на острый щебень.
Реальность вернулась тяжелым, болезненным ударом.
Была глухая ночь. Черное бездонное небо усыпали колючие северные звезды, отражавшиеся в темной воде горного ручья. На каменистом холме царила звенящая, холодная тишина, нарушаемая лишь редким стрекотом сверчков в траве. Рядом темнел валун, припорошенный тонким слоем серого праха моего учителя.
Я опустил дрожащую руку на пояс.
Там, в сыромятных ножнах, покоился отцовский меч — «Пламенеющий». Его рукоять грела ладонь ровным, багровым теплом верной стали. За плечами висела торба с шаманским бубном, чьи железные подвески тихо звякнули в ночи.
Враг был неизмеримо сильнее. Он мог раздавить меня одним взмахом руки, даже не обнажая клинка. Между нами лежала пропасть, которую не одолеть безусому мальчишке.
Но клан погиб. И души моих родных требовали отмщения.
Я тряхнул головой, сбрасывая оцепенение, и поднялся на ноги. В груди больше не осталось страха — только темное, застывшее пламя, такое же багровое, как отблеск на стали на отцовском мече.
Поправив ремень торбы, я развернулся и решительно шагнул в ночную тьму по тропе, ведущей к перевалу.
Глава 2
Земля стелилась под ногами, сливаясь в сплошную пелену. Ноги в промокших онучах двигались сами, повинуясь монотонному ритму.
Шел уже второй день, как я покинул обугленный холм наставника Иыха. Второй день в безумной погоне за караваном имперцев. Из вещей только отцовский «Пламенеющий» на поясе, да легкая торба за плечами, где позвякивал железными подвесками бубен.
Ссадины и ушибы еще ныли, но боль притупилась, отодвинулась на самый край. В груди горело мрачное предвкушение мести. Это чувство гнало вперед, давало мне силы.
Мрачный северный лес, признавал во мне своего. Древние лиственницы и замшелые ели мягко подавались в стороны, уступая тропу. Заросли папоротника ложились под ноги упругим ковром, удерживая от падений на скользких уступах. Вечерний воздух, наполненный густым запахом прелой листвы, холодил разгоряченный лоб.
Припасов не было. Поддерживал себя, срывая на бегу ягоды, утоляя жажду студенистой водой из ручьев. Конечно, в доме Иыха я мог бы набрать вещей в путь, но убийцы уходили все дальше. Да и не подумал я в тот момент о припасах.
Легкое сожаление скрибануло пару раз и ушло.
Из-под ног, истошно хлопая крыльями, взметнулась испуганная тень. Я даже не вздрогнул. В два длинных прыжка скатился по глинистому обрыву лесного ручья. Вода в закатных лучах солнца сверкнула серебром рыбьей чешуи.
Я на мгновение остановился, жадно сделал пару глотков, с брызгами разбивая ледяную воду ладонями. Потоки воды с журчанием огибали несколько выступавших из ручья камней, образуя дуги расходящейся ряби. Последней пригоршней плеснул в лицо, смывая пот, и перемахнул через поток дальше, едва коснувшись одного из голышей.
Снова бросился в погоню.
Шорох опавшей хвои под ногами, мельтешение темных веток, и я вылетел на уходящий вниз склон.
Здесь вековой лес расступался. Впереди, вздымаясь к самому поднебесью, темнели хребты Расколотых гор. Внизу шел старый тракт, забираясь круто вверх, к перевалу Двух Братьев, который связывал погибший Нигрох с остальными кланами севера.
Именно этот участок дороги мне и показали в видении. Мохнатые горные лошади, надменные чужаки в странных одеждах — картинка живо всплыла перед глазами.
Блеклый край неба над горами. Дорога, каменной змеей вившаяся среди угрюмых утесов. И ни одного человека. Как я ни вглядывался, каравана нигде не видел.
Трава на пригорке покачивалась темной волной у пояса. Рука со злостью сжалась, срывая метелки. Я бросился дальше.
***
Путь шел все выше и выше. По краям громоздились поросшие рыжим лишайником циклопические валуны. Между ними в темных провалах казалось притаились нирзы из нижних миров, ожидая, когда путник оступится и рухнет в бездну.
Слева уходили вниз склоны, на которых мерно колыхались горные травы, усыпанные желтыми и синими чашечками колокольчиков. Вдоль дороги из трещин на камнях упрямо пробивались белые цветочки камнеломки.
Я бежал и тяжелые мысли разъедали меня изнутри. Как горстка имперских практиков сумела за считанные часы стереть с лица земли могучий клан Греев? Наши вои славились на весь Север. Шаманы умели подчинять ярость ветров и духов предков.
Но ни доблесть, ни древнее искусство не уберегли клан от гибели. Даже учитель Иых не смог противостоять имперцам. Перед глазами снова вспыхнуло видение, которое передал наставник.
Я потряс головой. Нет все же Иых был силен. Он в одиночку отбил несколько наскоков чужаков. И только заклинание невиданной силы, та ослепительная капля света, рухнувшая с небес, смогла его поразить.
Чужаки хорошо подготовились. Они знали, куда бить. Они знали кто им будет противостоять. Они знали о сокровище в доме Иыха…
Они знали о заказе! — приступ ярости обжег изнутри.
Пять чистых, не настроенных камней, способных поднять в воздух любую деревянную твердь. Баснословное богатство, за которое любой ярл отдал бы половину своего надела, а имперские секты перегрызли бы друг другу глотки.
Уже привязанные камни, слушались только хозяев. Например, наши корабли для имперцев были лишь бесполезным балластом. Поэтому их и сожгли. А пять чистых заготовок… Да, это сокровище.
А Камень Душ клана? Ну… Это память и опыт Греев. Предки, кого признавали достойными, добровольно связывали себя с артефактом. И после смерти их души не уходили в страну вечной охоты и хмельных пиров, а оставались с потомками, привязанные к камню. Шаманы клана могли обратиться к ним за советом, попросить удачи перед походом.
Главный шаман клана впитывал их мудрость, знания, а затем отпускал, сам заменяя их в камне после смерти. Затем новые герои и умудренные жизнью Греи связывали себя с артефактом. Так копили свой опыт кланы севера.
Но чтобы получить эти знания нужно было быть шаманом и Греем по крови. И даже так духи моги посчитать тебя не достойным и отказаться говорить. Зачем имперцам наш Камень Душ? Просто, как яркая стекляшка?
Артефакт был сделан из огромного агата, почти с голову взрослого человека. Просто, как дорогой товар, богатая добыча? Это… Это было унизительно. Как если бы Пламенеющий использовали, чтобы нашинковать салата. Ценность камня, как накопленного опыта клана, была не соизмерима с ценой его, как драгоценного камня.
Или?.. Я вспомнил чужака, как он шагнул в дом учителя. Удовлетворение на его лице, когда он заглянул в ларец, хранящий камень. Или он нужен для чего-то еще?
Я мотнул головой. Думай — не думай. Чужаки как будто знали куда и когда прийти. Все действия их были будто в продуманной воинской связке. Здесь шаг, здесь удар, здесь встретить на щит. Просто нужно догнать их, а там…
Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони до боли. Зубы лязгнули. Внутри все кипело, требуя крови, но ледяной ветер, сорвавшийся с ледников, быстро остудил пыл.
Солнце окончательно закатилось за зубчатые пики. Алая полоса на западе поблекла, сменившись свинцовой мглой. Я бежал уже по каменистой дороге, поднимающейся в горы. Ветер крепчал с каждым шагом, свистя в расщелинах и пробирая насквозь через безрукавку.
И тут тело начало сдавать.
Я два дня бежал, пережигая свою ярость и ненависть в силы. А сейчас к ногам будто налипли огромные комья грязи, будто я провалился в Гиблых Болотах.
Колени мелко задрожали, перед глазами поплыли серые круги, а едкий пот заливал веки, заставляя щуриться. Дыхание сбилось в прерывистый хрип. Сердце колотилось в ребра, готовое выскочить наружу.
Если я остановлюсь —упаду. А если упаду, то уже не встану. Караван уйдет за перевал, имперцы погрузятся на свои корабли и растворятся в небесах вместе с награбленным.
«Когда плоть слаба — черпай из источника духа», — прозвучал в памяти хрипловатый голос Иыха.
Это был опасная техника. Наставник строго-настрого упреждал, что использовать только в крайнем случае. Шаманский транс Крайнего Предела требовал поставить на кон саму жизненную искру, сжигая дни и месяцы жизни ради короткой вспышки силы. Но куда уж крайнее? Клан мертв, учителя нет.
Я стиснул зубы и силой воли вогнал бушующее горе, отчаяние и смертельную усталость в темный чулан внутри себя, завязав его узлом непоколебимого намерения.
Окружающий мир дрогнул. Звуки ветра приглушились, став далекими и чужими. Боль в мышцах угасла, сменившись звенящей пустотой. Мои ноги заходили размеренно. Легкие наполнялись воздухом, словно кузнечные мехи. Мысли очистились от эмоций, оставив лишь одну холодную точку: идти вперед, переставлять ноги, не сбиваться на беге.
Время потеряло очертания. Я не знал, бежал по горному тракту. Безвременье накрыло меня, пока сажень за саженью дорога стелилась под ноги.
Я вывалился из транса внезапно.
Носок онучей зацепился за камень. Равновесие мгновенно исчезло. Онемевшее тело не успело выставить руки, и я со всего маха вспахал локтями и ладонями колючий гравий. Почти врезавшись лицом в каменистую землю.
Я замер, уткнувшись носом во что-то крошечное и упругое. Прямо перед моими глазами, в расселине обледеневшей скалы, рос одинокий цветок камнеломки. Ее крошечные белые лепестки нежно касались кончика моего поцарапанного носа.
Вокруг стояла кромешная, глухая ночь. Сквозь рваные космы черных туч тускло поблескивали ледяные иглы далеких звезд. Мое горячее дыхание вырывалось белесым паром, а на темных валунах вокруг белел белый иней.
Я забрался уже так высоко, что в горах стал встречаться снег.
Ледяной ветер задул сквозь одежды, отдаваясь дрожь во всем теле. И тут же вспышкой пришло осознание. Я в морозной вышине Расколотых Гор, без теплой одежды, без воды и еды. И назад пути уже нет — даже если я отступлю, на спуск вниз к лесу у меня попросту не осталось сил.
Что ж, раз нет пути назад, то нужно встать и идти вперед. А просто лежать на мерзлых камнях – это верная смерть. Холод и усталость высосут силы, глаза закроются. Умереть во сне. Мечта всех героев. Он сдох на снежных перинах Расколотых Гор.
Я стиснул зубы, сжал обледеневшие губы и, напрягая руки, приподнял себя, опираясь на ободранные ладони, а затем со стоном встал во весь рост. Меня шатало от слабости.
Небо окончательно заволокло свинцовым саваном. Буря навалилась внезапно, словно хищная птица, упавшая камнем на жертву. Колючий снег царапал щеки, залеплял ресницы и заставлял прикрывать глаза. Ветер выл в узких расщелинах, вздымая снежную крупу и швыряя горстями. Окружающие скалы растворились в сереющей мути. Не осталось ни верха, ни низа, ни тропы — только бешеный танец ледяных игл.
Выставив вперед немеющие руки, я шагнул вслепую.
Я брел и брел, перевала все не было, в итоге мне показалось, что тропа стала идти вниз. В темноте было сложно понять. Возможно, просто изгиб дороги.
Вдруг земля ушла изпод ног. Я рванулся, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но пальцы лишь беспомощно скользнули по обледеневшему камню.
Вскрик сорвался с губ и тут же утонул в завывании бури. Мир завертелся в бешеном водовороте.
На мгновение, всплеск эмоций заставил меня очнуться от вялого течения мыслей. Голод, холод, больше не сковывали мои чувства и мысли. В это краткий миг я снова мыслил, как прежде.
Перед глазами промелькнула в целом не сильно длинная моя жизнь. Я ощутил горечь, что так и не смог отомстить. И в целом получается какая-то глупая смерть — пуститься в погоню без припасов, сорваться с тропы в Расколотых горах.
Удар пришелся по голове и наступила благословенная Розбаром тьма. Ни мыслей, ни сожалений.
***
Холод – первое, что я почувствовал. Холод жег кожу, казалось, проникал даже в кости. Неровный камень впивался в бок. Здесь не было ветра, и было хоть чуть-чуть, но теплее. Ветер завывал, как будто издалека. Пещера.
Я каким-то образом очутился в пещере!
Что же я жив. Надолго ли?
Видимо этот отдых в беспамятстве опять прояснил мое сознание. Я отчетливо понимал всю безнадежность своего положения. Что же… Как будет так будет… Но я не намерен сдаваться, буду стремиться дойти до самого конца! Если удастся преодолеть перевал, и хватит сил спуститься ниже, то уже дальше местность станет более дружелюбной, возможно встречу родник, а там и что-нибудь съестное раздобуду.
Я видел иней, даже снег. Значит завтра, как только взойдёт солнце, я смогу собрать крупинки снега, что ветер сейчас наметает на склонах. Растоплю своим дыханием – и вот уже будет вода!
Похоже под эти радостные мысли я и отрубился. Очнулся снова рывком, от озноба стучали зубы, губы и подбородок онемели. Мне показалось что у меня стынут от холода даже зубы.
Я услышал шорох и дернулся к рукояти меча. В следующим миг, что-то мохнатое, как огромное шерстяное одеяло ткнулось мне в бок. Я сжал меч, замер и… Ощущение тепла. Огромная, почему-то мурчащая, печка у меня под боком. Я разжал хват на оружии. Я понемногу отогревался, даже кровь в жилах побежала как-то веселее. Я совсем убрал руку с меча, а спустя какое-то время провалился в сон.
***
Я обнаружил себя стоящим посреди бескрайней, ослепительной белизны. Здесь не существовало ни верха, ни низа, ни горизонта, ни теней. Молочный, густой свет заливал все пространство вокруг, но не слепил глаза, а сочился отовсюду, словно само ничто решило стать видимым.
Я попытался сделать вдох, но грудь не шевельнулась. Тело казалось странно невесомым, лишенным привычной тяжести плоти и костей, но при этом пугающе осязаемым. Ни боли в разбитых ребрах, ни холода высокогорья, ни запекшейся крови на губах.
Я спал и не спал. Осознанное сновидение. Граница изнанки мира.
Понимание накрыло меня ледяной волной. Истощение, шаманский транс и близость к смерти вытолкнули мою душу за порог телесной оболочки, бросив на опасную зыбь астрала.
Все это могло закончиться плачевно. Я с тревогой осмотрелся, при этом помня наставления, что в астрале нужно сохранять спокойствие, иначе ты становишься, как маяк для местных обитателей.
Я тут же вспомнил наши посещения астрала и зубастых тварей во тьме. Только тогда со мной был Учитель!
Меня пробрал озноб, я зажмурился и беззвучно зашевелил губами, в панике приказывая себе прекратить волноваться.
Ага, панически пытаясь, прекратить паниковать!
Я понял абсурдность этих усилий и по неволе усмехнулся, от чего, к своему удивлению, окончательно успокоился. Я открыл глаза.
В тот же миг пустота вокруг отозвалась на перемену моего состояния. Слепящая белизна дрогнула, подернулась рябью и начала стремительно впитываться в сгущающуюся тьму, словно молоко, пролитое на сырую землю. Пространство обрело вес и очертания.
Под моими ступнями проступил мягкий, влажный мох, пахнущий прелыми шишками и осенней сыростью. Вокруг плотной стеной поднялись исполинские сосны, чьи кроны уходили в бездонное черное небо, усыпанное мерцающими звездами. Лес дышал покоем и тишиной, нарушаемой лишь легким потрескиванием сучьев.
Прямо передо мной горел костер. Сухие можжевеловые ветви тлели, источая сладковатый, смолистый дух.
А по ту сторону пламени, на замшелом дубовом пне, сидел человек. Старик.
Высокий, худой, в просторной накидке из волчьих шкур. На его голове высилась знакомая шапка с лосиными рогами, а узловатые пальцы покоились на навершии тяжелого ясеневого посоха, где мягко переливался радужными искрами камень.
В темных глазах старика горели знакомые, живые искры.
— Учитель! — вырвалось из моей груди.
Слезы, которые я так долго сдерживал обожгли мои веки. Я шагнул, чтобы броситься ему в ноги, обнять… И неуверенно остановился.