Бей в бубен, Хис!

— Хис, — кивнул Учитель, лицо его озарила мимолетная улыбка, в уголках глаз собрались лучистая хитреца. — Ты все же дошел до меня.

— Учитель, а как?..

— Ты сам знаешь, что я уже не принадлежу нашему миру, сейчас мы в мире духов.

Слова наставника прозвучали просто и обыденно, но каждое из них отозвалось в моем сердце тяжелым ударом погребального колокола. Вспомнился серый прах, осыпавшийся с валуна под моими пальцами на каменистом холме. Иыха больше не было среди живых. Это его дух.

— Что думаешь делать? — повернулся он ко мне и всмотрелся в глаза.

Его проницательный взгляд словно заглянул в самую глубь моего естества.

— Я.. — перед глазами промелькнули картины сожженного Нигроха. Я шумно сглотнул. — Я отомщу. Месть — вот к чему я стремлюсь!

Иых медленно покачал головой. В его взгляде была только бесконечная, печаль.

— Хис, ты единственный из Греев.

— Я… — я шумно сглотнул, к горлу подступили слезы, но я усилием воли сдержался, только чаще задышал.

Последний. Я знал этот. Но услышать, вот так, от кого-то словами. Это было тяжело. Будто Расколотые Горы обрушились на меня.

— Ты не обязан куда-то бежать и искать мести. — покачал головой Учитель

— Да, как же!.. — задохнулся я от накативших чувств, безуспешно пытаясь найти, что возразить.

— Если ты умрешь, с тобой прервется нить Греев, — продолжил Учитель.

— Учитель… — потеряно прошептал я.

— Ты можешь просто уйти в глубь Серверных земель. — Учитель пошевелил посохом угли костра и вверх взлетел сноп искр. — Шамана примут. А дальше всегда будут шансы возродить клан. Хватает тех, кто ищет большего, и готов отколоться от корней, чтобы стать с основателем у истоков нового клана. Ты можешь, просто выбрать жизнь, Хис!

И перед моими глазами вспыхнула картина: я в кругу семьи. Лиц не разобрать, но я точно знаю, что это мои родные. Тепло очага, слова поддержки. Я в новом доме, где нет ни гари, ни крови, где клан Греев снова живет под бесконечным небом. Это было так заманчиво… Плечи мои опустились — я отчаянно хотел этого, все во мне рвалось уцепиться за эти виденья, хоть они и резали мне сердце. Но я выдохнул, сжал зубы до боли, выжигая видение из памяти и упрямо мотнул головой.

— Нет, я не смогу!.. Нет! — выдохнул я яростно, глядя прямо в глаза наставника. Мой кулак опустился на бедро, будто сокрушая врага. — Я дал клятву на твоем прахе, Учитель. И я исполню ее, даже если мне придется сжечь само небо!

Иых долго смотрел на меня, потом вздохнул и потер подбородок:

— Греи… Как будто были сомнения… Что ж, да будет так.

В его вздохе сквозило смирение перед неизбежным роком. Он знал породу нашего клана. Знал, что упрямство Греев тверже самого камня Расколотых гор.

Мир вокруг начал выцветать: краски стекали, словно вода по прозрачной льдинке.

Стволы сосен начали терять плотность, расплываясь темными водянистыми разводами. Звезды в вышине потускнели, затягиваясь мутным белесым туманом. Воздух утратил тепло можжевельника, снова сменившись холодом. Сон истончался. Мое тело в пещере пробуждалось, затягивая душу обратно сквозь зыбкую ткань астрала.

— Учитель! — отчаянно закричал я, чувствуя, как теряю опору под ногами.

Я метнулся вперед, пытаясь схватить его за рукав, удержать ускользающее видение хоть на пару мгновений.

— Хис, помни, ты шаман, — уже едва слышно донесся до меня голос Учителя. — Я передал тебе достаточно, просто вспоминай. Обращайся к духам, разберись с камланием, Хис. И…

Тут мне показалось, что Учитель усмехнулся.

Лицо старика озарила прищуренная усмешка:

— В любой непонятной ситуации — бей в бубен, Хис!

Видение взорвалось, рассыпавшись на мириады холодных искр, и я рывком открыл глаза, тяжело дыша в пустоту.

Утренний свет падал на неровный пол пещеры, искрился на крупинках снега, принесенных ночным ветром, и превращал их в чистые капельки воды.

Я сел, тряхнул головой, отгоняя остатки тяжелого сна, и снова посмотрел на быстро высыхающие под солнцем капли. Потом бросился к тающему снегу, собрал пригоршню, слепил снежок и, запрокинув голову, стал выжимать влагу в рот. Капли падали на язык, и жажда наконец отступила — но тут же желудок отозвался болезненным рыком. Еды… Тело требовало еды с такой силой, что я бы, кажется, и быка сожрал целиком.

Я замер, вспомнив ночного гостя, и на негнущихся от страха ногах медленно обернулся, прислушиваясь к каждому шороху в пещере. Был готов отпрыгнуть в сторону при малейшем звуке. Ночью мне чудилось, будто рядом дышит нечто огромное, пышущее жаром, но сейчас пещера была пуста. Только отпечаток моего тела, очерченный каемкой наметанного снега, — и больше ничего. Никаких других следов.

Лишь у входа, на чуть подтаявшем снегу, я обнаружил почти истаявший след: несколько округлых пятен, по которым воображение само дорисовывало мощную лапу огромной кошки. Снежный барс. Наш тотем. Зверь был здесь, пережидал бурю — и почемуто не тронул меня.

У дальней стены пещеры я нашел остатки его пиршества — обглоданные кости горного барана. А рядом… лежал подарок: почти нетронутая тушка толаи.

Голод нахлынул с новой силой. Я чуть не накинулся, чтобы съесть эту тушку сырой, всю целиком с костями. Затем прикрыл глаза и выдохнул.

Что же пора вспомнить уроки Учителя.

Я сбросил с плеча холщовую торбу, бережно извлек на свет свой шаманский бубен. Круглый обод из гнутого горного ясеня, туго натянутая кожа молодого тура, выдубленная в золе священных трав по заветам предков. По краям тускло поблескивали железные подвески и костяные пластины. В правую руку легла тяжелая колотушка с резной волчьей мордой на рукояти.

Я скрестил ноги и, прикрыв глаза, выровнял дыхание.

И затянул древний напев — без слов, на одних гортанных звуках, обращаясь к невидимым обитателям этого каменного убежища. Звук бубна нарастал, заполняя пещеру плотным гулом. Железные подвески тонко звенели.

И ткань мира дрогнула.

Холодный сумрак пещеры подернулся полупрозрачным сизым туманом. Воздух стал плотным. Прямо из трещины в дальней стене, привлеченный ритмом камлания, выскользнул крошечный огонек. Он вился в воздухе, переливаясь пепельными искрами, принимая то форму круглой мышиной мордочки, то очертания сердитого каменного паука.

Дух пещеры. Мелкий, любопытный дух, веками кружащийся у толщи скал.

Я протянул ему кость.

— Прими, хозяин камня, — негромко произнес я, — Пища твоя. Дай огня для путника, дай тепла для очага.

Дух метнулся к кости. Сизый туман окутал бараньи останки, раздался тихий хрумк, словно невидимый рот с аппетитом втянул в себя эссенцию жертвы. Искорки в тельце духа вспыхнули ярким, алым пламенем.

В следующий миг прямо посреди голого каменного пола, без всяких дров, вспыхнул костерок.

Я бережно отложил бубен в сторону. Достал охотничий нож, снял с зайца шкурку тремя точными, привычными движениями. Затем попросил прощения у Пламенеющего и нанизал тушку на багровый клинок.

Мне показалось что доволен он не был. Но сложившиеся обстоятельство послужили уважительной причиной.

Мясо зашипело над огнем.

Пещеру наполнил одуряющий, густой аромат жареного мяса. Жир с шипением капал на горячие камни, вспыхивая крошечными огоньками. Терпеть больше не было сил. Едва тушка покрылась аппетитной золотистой корочкой, я снял добычу с клинка.

Забыв о всяких манерах, я впился зубами в горячее, сочное мясо.

Через несколько минут от зайца осталась лишь горка аккуратно обглоданных белых костей.

Я вытер губы рукавом и шумно выдохнул. Внутри разлилось ровное тепло, мысли в голове прояснились.

Золотистый огонь, который мне подарил дух пещеры, мигнул, постепенно истаял и тихо угас, оставив после себя прогретые плиты.

Я наклонился, выбрал из остатков трапезы одну небольшую косточку зайца и бережно спрятал ее в торбу. К бубну и колотушке. Послужит добрым подношением, когда вновь придет черед обращаться к духам.

Что ж, — я встряхнулся, — Пора в путь.

***

Ночь в горах не прощает слабости, а непогода и вовсе могла вычеркнуть меня из мира живых. Я поднимался вверх по оставленным следам и будто наяву видел, что произошло. После заката я сбился с пути и забрел на узкую звериную тропу, куда днем и не сунулся бы. Но тогда, в кромешной тьме, ноги сами несли меня, ощущая утоптанную поверхность. Дальше я сорвался — и повезло: всего лишь проехал по тропе на десяток саженей вниз. То ли закатился в пещеру, то ли зверь по какимто своим причинам затащил меня внутрь. Отсюда его укрытие уже не было видно: вход в пещеру надежно скрывался за выступом скалы.

Я остановился рядом с перевалом — еще пара саженей, и дорога пойдет вниз. Шлепнулся на землю. Если внизу караван практиков, не стоит раньше времени привлекать к себе внимание. Ребра издали протестующий стон, напоминая, что вчера им уже досталось, но я стиснул зубы и пополз вверх. На самой вершине притаился за камнем. Внизу, как на ладони, вилась дорога, петляя среди обрывов и травянистых склонов, но каравана практиков Ци не было видно — они будто растворились среди Расколотых гор.

Ни тяжелых крытых повозок, ни цепочки мохнатых лошадей, ни пыльных шлейфов от копыт. Тракт был пуст. Они словно растворились в горном воздухе, взмыв прямо в поднебесье.

Сердце кольнуло холодной тревогой. Куда они подевались?

Затем я вспомнил учителя, и выдохнул. Да, у меня есть все, чтобы узнать подробности.

Я отполз глубже в тень скального уступа, сел на ровную площадку и сбросил с плеча торбу. Пальцы нащупали обожженную заячью косточку. Я положил подношение перед собой на камень, поднял бубен и ударил колотушкой по натянутой турьей коже.

Звякали железные подвески, я драл горло сокровенными напевами, которым обучил меня Иых. Солнышко пригревало и било в глаза.

— Приди, вестник ветра, крылатый дух горных высот, — выдохнул я. — Прими дар, стань глазами путнику!

Обожженная косточка на камне тихо истаяла, рассыпавшись туманным облачком. В тот же миг воздух над бубном сгустился, закружился крошечным вихрем, и на обод опустилась маленькая полупрозрачная птичка с острым клювом и мерцающими лазурными перьями. Она склонила голову набок, издала звонкий, хрустальный свист — и в следующее мгновение мое сознание оторвалось от плоти.

Мир рухнул вниз.

Я взмыл в заоблачную высь, глядя на землю глазами горного духа.

С высоты птичьего полета Расколотые горы казались гигантскими застывшими волнами серого камня. Далеко на востоке, в широкой межгорной котловине, курились белыми дымками печи клана Дреев. Были видны их крепкие рубленые усадьбы, звонкие оружейные кузни и глубокие штольни рудных шахт. А высоко в поднебесье, лениво покачивая широкими парусами, плыл деревянный корабль одного из соседских кланов, держа курс на дальний север.

Я жадно вглядывался в каждую расселину, в каждый поворот южного тракта. Но никаких следов практиков секты или летающих имперских судов птичий взор не нашел. Долина за перевалом была безлюдна.

Птичка рассеялась лазурными искрами, и сознание рывком вернулось в тело.

Я тяжело выдохнул, опустив дрожащие руки с бубном. В висках тупо пульсировало после резкого возвращения в обычный мир.

Караван не спускался в долину.

Я прислонился спиной к холодному камню, восстанавливая сбитое дыхание. Первой мыслью было повернуть на восток, спуститься к усадьбам Дреев и поднять тревогу. Дреи — сильный клан, их вои славятся ратными подвигами, а мастера куют заговоренную броню. Они не откажут в помощи и соберут совет кланов, чтобы отправить погоню.

Но следом пришло горькое понимание: Совет кланов неповоротлив, как старый медведь перед спячкой. Пока вожди из разных кланов соберутся, пока до хрипоты будут решать о старшинстве, о дележе будущей добычи и припасах на поход, пройдут недели. А убийцы тем временем уже давно будут в империи, а воевать с Империей Ци кланы не будут.

Нет. Месть не ждет попутчиков. Это блюдо остывает быстро.

Я поднялся на ноги и повернулся лицом назад — на северный склон.

Там, далеко внизу, едва различимое среди темной зелени вековых лесов, чернело уродливое мертвое пятно. Пепелище Нигроха. Мой сожженный дом. Боль утраты глухо сжалась под ребрами, но больше не застилала глаза слезами. Осталась лишь ледяная собранность.

Караван шел сюда. Следы на дороге, когда я поднимался, я видел. Караван проходил передо мной. Значит, они свернули где-то раньше, не доходя до вершины перевала.

Поправив меч, я зашагал вниз по тропе, внимательно вглядываясь в каждую пядь обочины, в каждую примятую травинку и сдвинутый камень. Задача усложнялась, что дорога шла по камню. На колею в черной земле рассчитывать не приходилось.

И все же я нашел его.

Всего в двух десятках саженей ниже перевала, там, где тропа огибала узкий скальный выступ, на обочины нанесло песка и камушков. Колесо телеги оставило отчетливый отпечаток.

Я внимательно стал осматриваться выше. Взгляд постоянно цеплялся за мелкие подтверждения, что здесь проходила большой обоз. В ямке с нанесенным песком, все было истоптано отпечатками множества ног, сдвинутые в сторону камни, раздавленный цветок камнеломки.

След обрывался около двух отвесных скал, которые вздымались к небу словно два воя сошедшихся в схватке. Или два брата. Они и дали название перевалу.

Перед братьями была широкая площадка, где вполне могли бы разминуться пару телег, или небольшой отряд мог разбить лагерь на ночь. Здесь было множество следов, которые указывали на караван, который я искал.

Между скалами умостился огромный серый валун, поросший сухим рыжим лишайником. Будто предмет спора меж братьев.

Дорога шла дальше вверх к самому перевалу. Я прошелся еще раз выше, обоз явно туда не пошел. Они куда исчезли на этом пятачке перед скалами.

Я уселся на дорогу подложив под себя ноги. Куда же они ушли? Вытащил уже показавший свою полезность бубен и опять обратился к искусству шаманов. Ритуальные фраза и ритм песнопений в этот раз ввели меня в транс почти сразу. Только подношений никаких у меня не было. Я просто раскрылся миру, прислушиваясь к местности вокруг.

Белесый туман кружился едва видимый передо мной, показывая, что грань между планами истончается. Скалы, редкая трава в трещинах, начали светиться изнутри. И валун на каменной площадке выделялся. Он будто был налит какой-то багровой темной субстанцией и пульсировал.

Врата? — Я встал во весь рост, глядя на колышущееся багровое марево. – Они прошли здесь?

Я смотрел на мерцающий багровым валун, который высотой был выше двухэтажного дома конунга в Эсхоте.

Но как открыть? – Я протянул руку и с опасением дотронулся до камня. Шаманским зрением я видел клубящееся багровое марево, но рука говорила, что передо мной твердый шероховатый камень, обточенный непогодой.

В груди поднялась волна бессильной ярости. Стоять перед дверью убийц и не иметь ключа?

Я застыл перед камнем. Горе и ярость сплелись воедино, ткань между мирами истончилась до предела.

Внезапно воздух за моей спиной стал плотным и прохладным.

На правое плечо как будто опустилась рука. Я дернулся, но ноги будто прилипли. И даже обернуться не получалось — мышцы одеревенели.

Вдруг, там, где невидимая ладонь коснулась моего плеча, сквозь кожу хлынула спокойная волна силы. Знакомый запах сушеного можжевельника и дыма ритуального костра коснулся ноздрей. Уши уловили далекие отголоски песнопений, звяканье ритуальных подвесок.

Не думая, повинуясь слепому наитию, я сделал широкий, решительный шаг вперед — прямо в колышущееся багровое марево.

Пространство вокруг с оглушительным звоном лопнуло.

Мир вывернулся наизнанку. Меня подхватило чудовищной силой, закружило и поволокло сквозь вязкую, обжигающую тьму, словно меня затянуло в водоворот бурной горной реки. Воздух исчез, в ушах стоял скрежет каменных жерновов.

Через мгновение меня с силой вышвырнуло наружу.

Я рухнул на четвереньки на твердую землю. Желудок свело яростным спазмом и меня вывернуло. В глазах плясали слепящие алые круги.

Опираясь на дрожащие руки, я с трудом поднялся на ноги и оглянулся.

Позади меня высилась глухая, отвесная скала. Проход исчез.

Я оказался в каком-то неведомом ущелье. Здесь все было по-другому: зеленела трава, росли кусты, а ниже начинались деревья. Даже воздух здесь был другой. Влажный и теплый, будто в бане.

На жирной черной земле повсюду виднелись глубокие следы колес и отпечатки копыт. Трава перед скалами была вытоптана и обглодана, даже одинокий куст стоял без листьев. Следы вели вниз.