Капитан мёртвой Волги

— Людей включили?

— Разумеется. Я принимаю ответственность за пассажиров и экипаж в объёме обязательств перевозчика.

— А за тех, кто пришёл с берега без билета?

Крамов на секунду опустил глаза к списку.

— Они находятся на имуществе компании незаконно, но в чрезвычайной ситуации мы обеспечим им временное размещение.

— Вы сейчас не номер в гостинице распределяете. Если этот отсчёт дойдёт до нуля, что будет с ними?

— Мы этого не знаем.

— А отвечать собираетесь в объёме договора, которого у них нет.

Он сжал телефон. Кромочник снова толкнул дверь, и Крамов невольно отступил на ступеньку, однако не побежал наверх и голос не повысил.

— Я пытаюсь сохранить управляемость, — сказал он. — Вы ранены, старшего помощника нет, половина экипажа не на борту. В ресторане полторы сотни людей, которым никто ничего не объяснил. Вас сейчас убьют в коридоре, и после этого вся ваша ответственность сведётся к красивой фразе. Дайте мне полномочия, пока ещё можете.

В других обстоятельствах я бы послал его сразу. Хуже всего было то, что в одном он не ошибался: если я свалюсь здесь, некому даже будет сказать пассажирам, кто принимает решения. Лена умела вести судно и знала реку, Горец удерживал людей, Семён — машины, Марина — быт, Анна — жизнь там, где она ещё цеплялась. Но они пока были отдельными постами, между которыми ходили команды по трещащей рации. Старпом мог бы собрать их, только старпом в четыре утра застрял где-то в прежнем Нижнем Новгороде, если тот вообще продолжал существовать.

— Список сверили? — спросил я.

— Не полностью. В посадочной ведомости сто пятьдесят семь, включая экипаж, фактически отметили сто пятьдесят восемь. Двое записаны дважды, семеро пришли с берега, один ребёнок не был внесён в бронь. Ещё Лапин.

Он говорил без бумажки, быстро и точно. Крамов умел обращаться с цифрами; именно поэтому его опасно было считать простым кабинетным идиотом.

— Закончите пересчёт, — сказал я. — И помогите Марине держать людей в ресторане.

— Это ваш ответ?

— Пока да.

— Тогда вы рискуете не только собой.

— Наконец-то вы заметили.

Крамов хотел сказать ещё что-то, но из динамика под потолком ударил звонок грузового подъёмника. Резкий, старый, раздражающий звук разнёсся по нижнему коридору.

Кромочник у двери перестал давить.

Серая морда исчезла из щели.

Мы слышали, как крючья быстро зацокали по полу, удаляясь к грузовому вестибюлю. Второй набор когтей двинулся следом, потом третий. Четвёртый остался на потолке у кладовой — Лена считала вслух по рации, и от её спокойных цифр становилось не легче.

— Слышат, — прошептал Павел.

— Все слышат, — ответил Горец. — Не все понимают.

Горец упёр сапог в тележечную ножку, моторист взялся за створку, я зацепил трубу багром. Мы собирались выдернуть помеху под звон подъёмника и сразу закрыться. На счёте оставалось шесть минут сорок девять секунд.

Звонок оборвался раньше, чем я сказал «три». Лена выругалась в рацию: сгорел предохранитель. Кромочники развернулись, первый ударил в дверь с разбега. Ножку тележки выбило, створка распахнулась, Горца с мотористом швырнуло к стене.

Павел дал воду одной рукой и сначала попал мне в бок. Давление отбросило его на ступени, но я перехватил ствол и направил струю в проём. Первую тварь отбросило обратно; вторая вцепилась над Горцевой головой. Боцман рубанул снизу, моторист поскользнулся под хлестнувшим хвостом и ударился лбом о ступеньку. Павел заорал — просто от страха, без слов, — подхватил рукав уже обеими руками и сбил кромочника с косяка.

Мы втроём дожали створку. Серая рука осталась в щели, Горец переломал крючья обухом, металл сомкнулся с хрустом. Когда фиксатор наконец вошёл в паз, Павла трясло так, что головка рукава стучала о перила.

— Я всё испортил.

— Рукав удержал?

— Удержал.

— Значит, остальное позже.

Моторист застонал и попытался отпихнуть Горца, проверявшего пульс. Звонок за дверью ожил неровными очередями; крючья заскребли от нас. На отсчёте оставалось пять минут восемнадцать секунд. Дверь мы выиграли, судно продолжало проигрывать время.

Лена вызвала меня сама. Я ещё не успел подняться; сидел у переборки, затягивал расползшуюся повязку поверх мокрой штанины и смотрел, как вода из пожарного рукава уходит по ступеням. Насос гнал её из запасной цистерны, то есть каждой минутой обороны мы уменьшали запас, который потом пришлось бы пить. В прежней жизни за такую мысль меня сочли бы мелочным. В прежней жизни вода за дверью не пыталась войти на судно собственными руками.

— Артём Сергеевич, в ресторане начинается бардак, — сказала Лена. — Люди видят отсчёт. Кто-то решил, что «поглощение» означает взрыв, кто-то — что судно утонет. Крамов объясняет, что вы отказались передать ему управление.

Я поднял глаза. Крамова на лестнице уже не было. Ушёл тихо, пока мы держали дверь, и унёс с собой список.

— Марина где?

— Там же. Пытается перекричать всех, но у неё один голос, а идиотов больше. Зорин требует открыть дверь и выпустить его к жене. Ещё двое поддерживают.

— Общесудовую связь мне.

— Она работает из рубки и с поста у ресторана. До ближайшей панели вам один пролёт наверх.

Горец услышал и подхватил моториста под плечи.

— Идите, капитан. Тут дверь теперь хрен откроешь даже с нашей стороны. Я дождусь Анну и решу, как Лапина вытаскивать.

— Не решишь. Подготовишь варианты.

— Как скажете. Подготовлю один хороший и два ваших.

Я встал, опираясь на перила. Павел двинулся было следом, но я кивнул на раненого.

— Останешься с Горцем.

— Но вы же…

— Я дойду. Если не дойду, поднимете позже.

Доверия в его лице не прибавилось, зато спорить он больше не стал. Уже прогресс, хотя и не тот, за который выдают уровень.

До панели у ресторана оказалось двадцать семь ступеней. На четырнадцатой стало темнеть по краям зрения. На двадцатой пришлось остановиться, притворившись, что слушаю корпус. Корпус и правда шумел: гудела пожарная магистраль, под палубой работал генератор, снаружи плескалась пошедшая вспять река. Скрежета под днищем больше не было. Возможно, тварь решила, что банка откроется сама, и ждала.

Отсчёт показывал четыре минуты сорок две секунды.

У ресторана пахло кофе, йодом и рвотой. На полу лежали салфетки, детский рюкзак в форме жёлтой утки и чьи-то очки с треснувшей дужкой. Марина поставила двух официантов в дверях и впускала людей только после того, как они называли фамилию. Тех, кого уже отметили, уводили к окнам, новых оставляли ближе к сцене. Порядок выглядел странно, но работал.

Крамов стоял на маленьком подиуме, где вечером должен был петь приглашённый шансонье. В руках у директора был беспроводной микрофон. Обычно этот микрофон выдерживал максимум три куплета про любовь и просьбу сделать музыку погромче; теперь через него предлагали сменить власть.

— Нам необходимо действовать законно и согласованно, — говорил Крамов. — Я не призываю к конфликту с экипажем. Напротив, компания обеспечит сохранение существующей структуры управления, снабжения и ответственности перед каждым пассажиром.

— Компания где? — крикнул кто-то из глубины зала.

— Связь будет восстановлена.

— А до этого нас сожрут?

Крамов не повысил голос. Он умел держать зал, пусть зал и состоял из босых людей в спасательных жилетах.

— Именно поэтому сейчас нельзя допустить, чтобы один раненый человек принимал необратимые решения от имени всех.

Люди заговорили разом. Одни требовали дать слово капитану, другие — немедленно подтвердить Крамова, третьи спрашивали про шлюпки. Зорин стоял у сцены, сжимая пояс халата так, что побелели пальцы.

— Моя жена в терминале! — крикнул он, увидев меня. — Вы нас тут считаете, а она там! Скажите им, что откроете выход!

Я взял второй микрофон у стойки. Динамики отозвались гулом.

— Выход не открою.

Над залом стало чуть тише. Зорин шагнул ко мне.

— Тогда какое вы имеете право называть себя ответственным за меня?

Хороший вопрос. Крамов повернул голову, ожидая ответа. Марина у дверей перестала звенеть ключами. Даже дети, кажется, замолчали — хотя дети чаще взрослых понимали, когда от слов ничего хорошего не будет.

— Никакого, если речь о вашей жизни вообще, — сказал я. — На моём судне во время аварии — имею. Пока снаружи твари, двери останутся закрыты. Я не обещаю, что найду вашу жену. Не знаю, жива ли она. Совру — легче вам не станет.

Зорин смотрел на меня несколько секунд. Потом отвернулся, резко, всем телом. Рядом с ним женщина с девочкой лет семи потянулась было коснуться его руки, но передумала.

Перед глазами вспыхнули цифры.

00:03:51

— Мы можем спорить ещё три минуты, — сказал Крамов в свой микрофон. — Потом, судя по всему, будет поздно. Я готов принять ответственность за каждого находящегося на борту вне зависимости от его статуса и наличия билета. Прошу капитана подтвердить передачу управления.

Он произнёс это хорошо. Без юридических оговорок, без «в объёме обязательств», и люди вокруг закивали. Крамов быстро учился, особенно когда прежняя формулировка не срабатывала.

— Подтверждаете? — спросил он меня.

Система никак не отреагировала на его слова. Ей требовалось то ли моё согласие, то ли что-то ещё, чего мы не понимали. Я посмотрел на часы Крамова. Стрелки так и стояли на четырёх семнадцати. Мои механические шли, но отставали от системного счёта на семь секунд; обычно эти семь секунд я бы записал в погрешность, сейчас они казались личным запасом.

— Нет, — сказал я.

Зал взорвался. Несколько человек поднялись со стульев. Крамов не пытался их успокоить; он смотрел только на меня.

— Почему?

— Потому что вы всё ещё принимаете людей вместе с судном, как имущество по акту. Первым делом вы назвали корпус. О живых вспомнили после отказа.

— А вы вспомнили? Вы оставили охранника на причале.

Микрофон донёс его голос до каждого угла. Кто-то рядом тихо спросил, какого охранника. В голове снова возникла рука на мокром асфальте, пальцы, скребущие крошку, и синие часы на запястье. Я мог соврать. Достаточно было сказать, что человек погиб раньше, что к нему нельзя было пробиться, что у меня за спиной были семеро. Всё это было правдой, только не той частью, которая не давала мне покоя.

— Оставил, — ответил я. — Если бы пошёл за ним, твари отрезали бы остальных от трапа. Я выбрал тех, кого мог довести до борта.

Женщина у сцены закрыла девочке уши, будто признание могло ранить сильнее крика.

— И после этого считаете себя лучше меня? — спросил Крамов.

— Нет.

Наверное, он ждал другого ответа. Его микрофон чуть опустился.

В рации на моём поясе затрещал голос Лены:

— Капитан, вода в левом грузовом коридоре поднялась на семь сантиметров. Грузовая дверь открыта, но уровень дальше не растёт. Твари все там. Человек в кладовой отвечает. Семён нашёл путь через мастерскую, только дверь надо открыть вручную с его стороны.

В ресторане услышали каждое слово. Люди снова заговорили. Крамов поднял руку, требуя тишины, и зал удивительным образом послушался.

— Передайте полномочия, — сказал он. — Потом идите спасать кого хотите. Я не стану вам мешать.

— В том и разница, Константин Аркадьевич. Вы уже разделили эти дела.

Отсчёт дошёл до трёх минут.

Я нажал кнопку общесудовой трансляции на панели. Звук из ресторанных колонок изменился, к нему добавилось эхо коридоров, рубки, машинного отделения и кают, где, возможно, ещё лежал кто-то неучтённый.

— Говорит капитан. Всем оставаться на местах и выполнять команды экипажа. Слушайте внимательно, повторять не буду. Связи с берегом нет. Нижний левый вход повреждён, на борту четыре твари. Дверь к пассажирским палубам закрыта. Двигатели исправны частично. Кормовой швартов держит судно, но надолго его не хватит. Спасательных мест на всех достаточно, безопасного места для высадки нет.

Я замолчал. Система не отозвалась. Люди ждали продолжения, а я внезапно вспомнил, как семь лет назад читал по общесудовой связи приказ о выходе. Голос тогда был такой же ровный, факты — такие же правильные, и нигде не прозвучало, что я согласился рискнуть чужой шеей ради чужого графика. Потом мне долго казалось: беда не в том, что я ошибся, а в том, что ошибку заставили звучать как обычную работу. Это тоже была удобная мысль. Команду отдал я.

— На борту есть пассажиры, экипаж и люди, которых мы забрали с причала, — продолжил я. — Для аварии разницы между вами нет. Пока вы на «Громобое», вы все моя команда. Это не делает вас моей собственностью и не заставляет соглашаться со мной. Но отвечать за судно и каждого живого на нём буду я. Ответственное лицо — капитан Ладожин Артём Сергеевич.

Белые строки заслонили лица.

ЗАЯВКА ЗАРЕГИСТРИРОВАНА

ОБЪЕКТ: «ГРОМОБОЙ»

ПРИНЯТАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ: СУДНО, ЭКИПАЖ, НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЕ ЖИВЫЕ

ОСНОВАНИЕ: ФАКТИЧЕСКОЕ КОМАНДОВАНИЕ / ОТКАЗ ОТ ИНДИВИДУАЛЬНОГО СПАСЕНИЯ / СОХРАНЕНИЕ БОРТА

Отсчёт остановился на двух минутах тринадцати секундах.

В ресторане кто-то засмеялся от облегчения. Смех тут же перешёл в плач. Марина присела рядом с пожилой женщиной, обхватила её за плечи, но глаз с системных строк не сводила.

Крамов первым заметил, что всё ещё не закончилось.

— Там продолжение, — сказал он.

ОПРЕДЕЛЕНА СОВМЕСТИМАЯ РОЛЬ

РЕДКИЙ КЛАСС: КАПИТАН ПУТИ

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗАКРЕПЛЯЕТСЯ ЗА НАЗНАЧЕННЫМ БОРТОМ

СНЯТИЕ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ДОПУСТИМО ТОЛЬКО ПОСЛЕ ПРИЗНАННОЙ ПЕРЕДАЧИ

ПРИНЯТЬ КЛАСС?

ДА / НЕТ

Отсчёт снова пошёл.

00:02:12

Крамов спрыгнул с подиума. Для человека в дорогих туфлях и спасательном жилете он двигался быстро.

— Не подтверждайте. Вы не знаете условий.

— Знаю главное.

— Вы навсегда привяжете себя к этому судну. Возможно, нас всех. Система сформулирована так, что мы даже не понимаем значения слова «передача».

— Поэтому вам и не передаю.

— Я серьёзно, Ладожин! — впервые за всё утро он сорвался на фамилию без отчества. — Сейчас вы принимаете решение в состоянии шока и после травмы головы. Это можно оспорить в любой нормальной процедуре.

— Найдёте нормальную — зовите.

— А люди? Вы только что назначили их своей командой, не спросив ни одного.

Анна стояла у дверей ресторана. Я не заметил, когда она пришла. На халате прибавилось крови, волосы выбились из узла, в руке она держала систему для капельницы. Посмотрела на Крамова, затем на меня.

— Он в этом прав, — сказала она.

По залу прошёл шум. Крамов повернулся к ней, почти благодарный.

— Не целиком, — добавила Анна. — Никто не обязан считать себя вашей командой после того, как закончится непосредственная угроза. Но если сейчас выбирать между человеком, который уже отдаёт приказы и отвечает на неприятные вопросы, и человеком, который первым делом принял имущество, я предпочту капитана. Как врач. Не как собственность перевозчика.

— Мне не нужно голосование, — сказал я.

— Вот поэтому я и высказалась.

Отсчёт показывал минуту сорок.

Зорин вышел вперёд. На секунду мне показалось, что он попробует отнять микрофон, но он остановился в двух шагах.

— Если примете, вы откроете дверь за моей женой?

— Когда будет способ выйти и вернуться, не отдав тварям остальных.

— Это опять не ответ.

— Другого нет.

Он судорожно провёл ладонью по мокрым волосам.

— Тогда я не ваша команда.

— Хорошо.

Система не возразила. Никакой красной метки над Зориным не появилось, разум у него не затуманился, колени сами не согнулись. Он остался злым человеком в гостиничном халате, который не признавал меня и всё равно находился на судне, за которое я собирался отвечать. Как ни странно, именно это убедило меня сильнее системных надписей. Если бы класс требовал послушных кукол, я нажал бы «нет». Я слишком хорошо знал цену удобному экипажу, который кивает до первой могилы.

— Принимаю, — сказал я.

Отсчёт исчез.

Удар пришёл снизу. Не когтем — всем днищем разом. «Громобой» подбросило у причала, люстры в ресторане качнулись, посуда посыпалась с незафиксированной стойки бара. Я успел схватиться за стену. Крамов удержался за спинку кресла, Анна закрыла собой капельницу и лежавшего на диване мальчика. В нескольких местах погас свет.

За окнами река вспухла тёмным валом. Из воды поднялся длинный чёрный гребень, прошёл вдоль левого борта и растворился возле кормы. Существо под днищем уходило, словно вдруг потеряло право на добычу.

ПРОЦЕДУРА ВКЛЮЧЕНИЯ В СВОБОДНЫЙ РЕСУРС ОСТАНОВЛЕНА

ОБЪЕКТ ЗАКРЕПЛЁН ЗА ОТВЕТСТВЕННЫМ ЛИЦОМ

СТАТУС ОБЪЕКТА: РАНГ 0 / ПРИПИСКА НЕ ВЫПОЛНЕНА

Строки сменились, и я впервые увидел то, что обычно ждут от Системы люди, выросшие на играх, а не на судовых инструкциях.

АРТЁМ ЛАДОЖИН

КЛАСС: КАПИТАН ПУТИ, УРОВЕНЬ 1

КОРПУС: 7

ХОД: 6

ГЛАЗ: 9

ВОЛЯ: 10

РЕМЕСЛО: 11

КЛАССОВЫЙ НАВЫК: «МОЙ БОРТ»

Цифры ничего мне не сказали. Если семь единиц Корпуса означали способность сидеть на мокром полу с дырками в ноге, то достоинство сомнительное. Спросить было не у кого. Система уже свернула таблицу и развернула описание навыка.

«МОЙ БОРТ»

ДОСТУПНО: ГРУБОЕ СОСТОЯНИЕ НАЗНАЧЕННОГО СУДНА; ПРИСУТСТВИЕ НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННЫХ СУЩЕСТВ В ПРЕДЕЛАХ КОРПУСА

НАВЫК НЕ ЗАМЕНЯЕТ ДИАГНОСТИКУ И ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ

— Хоть здесь честно написали, — пробормотал я.

— Что? — спросила Анна.

— Что капитан не механик, не врач и не господь бог.

— Последнее особенно полезно.

Я подумал о «Громобое».

Навык не включился светящейся картой, и голос в голове не начал докладывать повреждения. На меня просто навалилась чужая тяжесть. Девяносто шесть метров корпуса разом обрели вес, будто раньше теплоход существовал только глазами и ногами, а теперь оказался продолжением позвоночника. В носу ныло. Слева тянуло холодом через распахнутую рану грузового входа. Машинное отделение отзывалось горячей пульсацией, неровной, но живой. Кормовой швартов чувствовался натянутой жилой, которая вот-вот лопнет.

И ещё внутри были чужие.

Пять.

Я не видел их и не мог бы указать пальцем на палубу, но знал: пять вещей находились в пределах корпуса и не принадлежали ни людям, ни судну. Четыре шевелились близко друг к другу внизу слева. Пятое ощущалось где-то впереди, глубже. Большое или далёкое — навык этого не объяснял.

Лена говорила о четырёх кромочниках. Значит, камера не увидела одного.

Я поднял рацию.

— Горец, дверь не открывать. Тварей на борту пять.

— Откуда пятая?

— Не знаю. Теперь чувствую.

Молчание длилось недолго.

— Поздравляю с повышением, — сказал боцман. — А полезное что-нибудь чувствуете? Например, как их вышвырнуть?

— Нет.

— Тогда повышение штатное.

Крамов уже перестал выглядеть растерянным. Он увидел новый механизм власти и принялся искать к нему инструкцию. Потребовал передать управление теперь, когда секундомер исчез, а после отказа сказал тихо, без микрофона: «Вы назвали людей командой без их согласия. Это не капитанство, Ладожин. Это присвоение». Ответа я не нашёл. Правда, произнесённая неприятным человеком, не превращается в ложь.

Я отключил общесудовую связь, велел Марине продолжать пересчёт и отдал Крамову ведомости: в цифрах он не путался. Анна тем временем затянула поверх промокшей повязки новый бинт. Вокруг плакали дети, официанты разносили воду в кофейных чашках, кому-то было плохо в пакет, у сцены ругались из-за зарядки для телефона, хотя сеть исчезла вместе с половиной берега. Никакой красивой минуты объединения не получилось. Так и выглядела моя команда — люди, занятые каждый своим страхом, и несколько человек, которым некогда было бояться целиком.

Рация снова ожила голосом Горца:

— Капитан, Семёныч нашёл проход к мастерской. Можем вывести Лапина через машинное, если он сам откроет ручную задвижку. Только до него надо докричаться. Звонок тварей держит у грузовой, но долго цепь не проживёт.

Я опёрся ладонью о стену. Пять чужих присутствий остались на месте. Четыре дёргались у внешнего входа. Пятое лежало глубже, почти неподвижно.

— Иду вниз, — сказал я.

Анна забрала у помощницы аптечку и пошла рядом, напомнив, что я сам объявил её частью команды, не спросив. Пришлось пользоваться последствиями.

Мы вышли из ресторана. За спиной Крамов называл фамилии, Марина отвечала «есть» или «не видела», Зорин молча стоял у окна и смотрел на исчезнувший терминал. Снаружи над чёрной водой занимался рассвет, но света от него не становилось больше.

План спасения электрика придумал Семён Ильич, а потому он начинался словами: «Только не трогайте ничего лишнего» и требовал трогать почти всё.

На схеме нижней палубы левый грузовой коридор шёл от вмятой наружной двери к носовой кладовой, затем упирался в мастерскую. За мастерской находился короткий служебный проход в машинное отделение. Автоматика закрыла противопожарную створку и обесточила привод. Ручное колесо располагалось со стороны мастерской; чтобы добраться до него, Лапину требовалось выйти из кладовой, пройти метров двенадцать по коридору и открыть дверь, над которой висел четвёртый кромочник.

— Если включить звонок у подъёмника и дать гудок в машинном, — сказал Семён по рации, — твари, может, пойдут на звук. Лапин тогда пробежит к мастерской.

— «Может» — это расчёт? — спросил Горец.

— Нет, расчёт будет длиннее и с матом. Камера показывает, что три сидят у звонка. Четвёртый между кладовой и мастерской. Другого пути к электрику нет, если вы не научились проходить сквозь переборки.

— Капитан теперь волшебный.

— Капитан теперь чувствует, где проблемы, — сказал я. — Это не волшебство. Любая бухгалтерия умеет то же самое.

Я стоял у закрытой двери. С нашей стороны собрались Горец, Павел, пришедший в себя моторист и Анна. Павлу руку перебинтовали заново и всё-таки отобрали пожарный ствол; он держал рацию и длинный шест с крюком. Второй рукав протянули от правого трапа через поперечный коридор. За дверью продолжал трезвонить подъёмник, но интервалы между ударами становились всё длиннее.

Вода под порогом больше не текла. Семён проверил уровни и решил, что грузовой вестибюль затопило до ватерлинии, после чего давление сравнялось. Это было хорошей новостью только для людей, которым нравилось иметь на борту открытый вход в реку.

— Три у грузовой, один у кладовой, — повторила Лена из рубки. — Тот, что у кладовой, на потолке. Лапин видит его через решётку и дверь не открывает.

Я закрыл глаза. Четыре чужих пятна шевелились внутри корпуса, как занозы. Сосредоточился на ближайшем к носу. Границы расплывались, палубы накладывались друг на друга; я мог сказать лишь, что оно выше остальных на пару метров и чуть правее. Камера давала больше. Навык не превращал меня в человека, который знает всё, и это почему-то успокаивало.

— Лена, можешь говорить с Лапиным через местный динамик?

— Только если он слышит. Обратной связи нет.

— Скажи: после трёх гудков открыть дверь, не смотреть вверх, бежать к мастерской. Павел, когда увидим его, подаёшь команду. Горец откроет нашу створку на ширину плеч и встретит четвёртого. Я держу рукав. Анна ждёт за поворотом.

— Мне бы тоже что-нибудь выдать, — сказала она.

— Носилки.

— Всегда мечтала.

Горец осмотрел топор. На лезвии застрял чёрный обломок крючка.

— А трое у грузовой?

— Останутся на звонке. После Лапина выдавим их наружу двумя рукавами и закроем коридор у поперечной переборки.

— А дверь наружная открыта.

— Поэтому выдавим в правильную сторону.

— Я же говорил: один хороший план и два ваших.

Из машинного отделения донёсся первый гудок. Низкий звук прошёл через металл, от него завибрировали перила. Три присутствия у грузовой дёрнулись и остались на месте. Четвёртое медленно поползло к мастерской.

— Движется, — сказала Лена. — Не туда. К мастерской.

— Лапину ждать, — приказал я.

Второй гудок оказался длиннее. Четвёртая тварь ускорилась. Она шла по потолку на звук, значит, прямиком к двери, через которую должен был выйти электрик. Если дать третий сигнал по плану, мы приведём её к нему вместо того, чтобы увести.

— Семён, отставить третий!

Гудок уже начался.

За дверью кладовой мелькнул свет. Лапин принял условный сигнал и открыл.

— Вышел! — крикнула Лена. — Тварь над ним!

Я не видел коридора, только чувствовал два присутствия, человеческое и чужое, которых навык отчего-то не разделял картинкой. Они сходились.