Змеевик. Кровь предательницы

— Невеста Владыки становится частью Дома, — напомнил Ашшур. — Её поведение касается не только вас.

Полоз не ответил. Ашшур, не дожидаясь возражений, продолжил:

— Пока женщина не прошла ритуал, — продолжил Ашшур, — у нас даже нет уверенности, что она способна исполнить своё предназначение. Если она уже ищет выход, кто поручится, что она вообще останется здесь до обряда? И кто отвечает за риск, если подготовка окажется напрасной?

Ашшур даже головы не повернул, продолжая смотреть на Полоза.

Но надо отдать ему должное: впервые за вечер Ашшур привёл довод, с которым было трудно спорить. Если я сбегу до обряда, вся их подготовка действительно пойдёт прахом. Вот только оставаться здесь по доброй воле я по-прежнему не собиралась.

Хисс неторопливо сложил руки поверх свитка.

— Для договора прежде всего важно, чтобы невеста дошла до ритуала живой и сохранила достаточно сил, чтобы его пройти, — заметил он. — Её характер сам по себе этому не препятствует.

Хисс говорил разумно, даже Ашшуру возражал, за что я мысленно готова была поставить ему небольшую зарубку в заслуги. Но о моём здоровье он рассуждал примерно так, как хороший хозяин заботился бы о лошади перед дальней дорогой: накормить, напоить, копыта поберечь. Дохлая лошадь никого никуда не довезёт.

— А если откажется выполнять распоряжения? — спросил Ашшур.

Владыка чуть повернулся к нему.

— Я не ищу покладистую жену, — сказал раздраженно Владыка, хотя лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

Он произнёс «покладистую» с таким нажимом, что Вшир нахмурился. А у меня невольно дрогнули пальцы. Это прозвучало так неожиданно, что я снова посмотрела на Полоза. На мгновение вспомнился его взгляд при моём появлении — мягкий, почти человеческий, но исчезнувший прежде, чем я успела его понять.

— Мне нужна та, кто переживёт ритуал, — закончил Владыка.

Тепло этого неожиданного воспоминания пропало. Его не занимала моя покорность; важнее было, выдержу ли я обряд. Может, он и вправду боялся повторения истории прежней невесты. Но перед Советом, его забота сводилась к одному: сохранить меня живой ради ритуала.

До чего трогательно, аж прослезиться захотелось.

— Да объясните же мне наконец, что это за ритуал такой! — не выдержала я. — Вы всё рассуждаете, переживу я его или нет, а что именно мне предстоит, никто толком не рассказал. И что на самом деле случилось с прежней невестой? Я уже слышала, что она умерла от тоски. Но почему это произошло после вашего обряда?

Последний вопрос прозвучал громче остальных. За столом повисло молчание. Я ждала ответа, всматриваясь в лица старейшин, но никто не торопился заговорить. До сих пор о прежней невесте я знала лишь то, что узнала от Полоза и Иллиры. Теперь же передо мной сидели те, кто наверняка знал, что случилось с ней после обряда. И никто не спешил отвечать. Я невольно потянула ворот платья, вдруг показавшийся слишком тесным.

Тишину нарушил негромкий стук перстня о столешницу. Чуть в стороне от остальных сидел тёмночешуйчатый старейшина со светлыми убранными назад волосами. До сих пор он почти не участвовал в разговоре, лишь проводил большим пальцем по потёртому краю массивного перстня. Теперь палец замер. Старик поднял бледно-золотые глаза и посмотрел на Ашшура. Свет выхватил резкие черты его сухого лица, старые выступающие суставы и потёртый от долгого ношения металл перстня.

Я невольно проследила за его взглядом. Почему он смотрел именно на Ашшура? Тот сидел с привычно суровым выражением лица, и я уже почти решила, что вопрос останется без ответа, когда он наконец заговорил.

— Обстоятельства прежнего обряда к сегодняшнему решению не относятся, — произнёс он сухо, обращаясь к Владыке. — Совет обсуждает, способна ли эта женщина исполнить требования договора.

Я возмущённо вскинула голову. Стоило заговорить о моём характере, как старейшины находили десятки причин сомневаться в моей пригодности. А спросила о смерти прежней невесты — и это, оказывается, уже не относилось к делу.

Я набрала воздуха, собираясь высказать Ашшуру всё, что думаю о подобной избирательности, но меня неожиданно опередили.

— Вы сами поставили под сомнение её способность пройти ритуал, — негромко заметил тёмночешуйчатый старейшина. — В таком случае вопрос о судьбе женщины, которая прошла его прежде, вполне уместен.

Он произнёс это с той же невозмутимостью, с какой всё заседание наблюдал за происходящим. И всё же я заметила, как Ашшур впервые за весь разговор посмотрел на соседа с откровенным раздражением.

Я тоже уставилась на старика. Признаться, после всего услышанного мысль о том, что кто-нибудь из Совета способен счесть мой вопрос уместным, казалась почти невероятной.

— Тарреш, — произнёс Ашшур. — Ты хочешь сказать, что смерть прежней невесты ставит под сомнение сам ритуал?

— Я этого не говорил, — спокойно ответил Тарреш. — Но если Совет обсуждает риски ритуала, странно отказываться говорить о женщине, которая вскоре после него умерла. А то, что её нрав помешает ритуалу, — пока лишь предположение.

— Её поведение — не предположжжение, — возразил Вшир.

— Разумеется, нет. Оно весьма наглядно, — согласился Тарреш. — Только договор от этого не меняется.

Старик произнёс это с такой невозмутимостью, что поначалу я даже не поняла, дразнит он меня или Вшира. Судя по тому, как нахмурился седовласый старейшина, ему тоже не удалось сразу разобраться.

Ашшур медленно опустил ладонь на столешницу, и его пальцы сжались возле свитка.

— Ты уверен? — спросил он.

Тарреш встретил его взгляд совершенно спокойно.

— Если найдёшь в старом праве требование к характеру невесты, принеси. Я прочту.

Я прикусила щёку изнутри, чтобы не улыбнуться. Кажется, этот старик начинал мне нравиться. Самую малость, разумеется: я ведь ещё понятия не имела, каких взглядов он придерживался и сколько неприятных решений успел принять за свою долгую жизнь. Но наблюдать, как он спокойно спорит с Ашшуром, было неожиданно приятно.

— Ты сводишь вопрос к букве закона, — холодно произнёс Ашшур.

— Это моя работа.

— Совет обязан оценивать риски.

Тарреш слегка склонил голову.

— Последние несколько столетий Совет, по-моему, только этим и занимается.

Хисс опустил взгляд к бумагам, но я успела заметить, как дрогнул уголок его рта. Вшир раздражённо качнул головой, а Оршис по-прежнему наблюдал за спорщиками с невозмутимым видом. Похоже, подобные разногласия случались здесь и раньше.

На мгновение Совет даже напомнил деревенский сход. У нас тоже находились люди, готовые часами спорить о том, кому принадлежит канава за огородами, а кто-нибудь из стариков непременно требовал сперва вспомнить, как решали этот вопрос при его дедах. Разница заключалась лишь в том, что здесь вместо канавы обсуждали мою судьбу. От этого сходство с родным Угором нисколько не утешало.

И всё же спор кое-что прояснил: старейшины вовсе не были единодушны. Хисс держался за условия договора: нарушишь установленный порядок — потом хлопот не оберёшься. Оршиса прежде всего занимали проходы, через которые я могла удрать, Вшира — приказы, которым я не спешила подчиняться. Тарреш требовал законных оснований, а не рассуждений о моём дурном нраве. Ашшур же упорно искал, к чему бы ещё придраться, раз с моей кровью ничего не вышло.

Выходило, что за одним столом сидели пятеро нагов, обсуждали одну и ту же невесту, а заботило каждого что-то своё. И если уж мне предстояло зависеть от их решений, неплохо было бы хотя бы научиться различать их интересы.

— С точки зрения закона препятствий нет, — продолжил Тарреш, обращаясь теперь к Владыке. — Первенство соблюдено, принадлежность к ветви Велимира подтверждена. Для возражения Совету понадобится основание посущественнее общего недовольства.

Последние слова он произнёс с такой спокойной уверенностью, что даже Вшир на этот раз промолчал.

Тарреш вновь коснулся перстня и коротко взглянул на Ашшура. Тот ответил таким холодным взглядом, что я невольно задумалась, сколько же лет эти двое спорят между собой.

— Довольно, — произнёс Владыка.

Он опёрся ладонями о подлокотники и выпрямился в кресле, обводя старейшин тяжёлым взглядом.

— Я выслушал каждого из вас. Происхождение Ярославы подтверждено, а оснований отступать от договора вы так и не представили. Если у Совета остались другие доводы, самое время их назвать.

— Сегодня — нет, — отозвался Ашшур.

Владыка медленно повернул к нему голову.

— Говори прямо, Ашшур.

— Я лишь предупреждаю, Владыка. Последствия вашего решения коснутся всего Дома.

— Как и любое решение Владыки.

Ашшур выдержал его взгляд, но ничего не ответил.

Они смотрели друг на друга через чёрную столешницу, и я вдруг подумала, что их спор начался задолго до моего появления. Слишком уж уверенно Ашшур находил новые возражения, а Полоз отвечал ему спокойно, но каждое слово словно взвешивал. Похоже, даже Владыке приходилось считаться с Советом, хотя уступать ему он явно не собирался.

В Змеином Угоре мне доводилось чинить старую упряжь, которая с виду ещё казалась крепкой. Кожа держалась, пока её не тревожили, но стоило потянуть в одном месте, как рядом обнаруживались трещины, годами скрывавшиеся под жиром и краской. Здесь происходило нечто похожее. Я пока не понимала, где именно разошёлся шов, зато уже видела, что между Владыкой и Советом далеко не всё ладно.

— Совет имеет право говорить о том, что касается будущего Дома, — вмешался Вшир.

Полоз повернулся к нему.

— Говорить — да. Но не вам решать, какой должна быть моя невеста.

Моя невеста.

Я невольно опустила глаза. Вот ведь удивительный наг. Только что он, казалось, защищал меня от старейшин, требовавших покорности, а теперь сам говорил так, будто вопрос о том, кому я принадлежу, давно решён. Наверное, в Ишарене подобное и считалось защитой: не позволить другим распоряжаться своей собственностью.

Я вновь почувствовала неприятную тяжесть под рёбрами. И всё-таки слова Полоза изменили ход разговора. Ашшур так и не сумел найти оснований нарушить договор, а Вшир, похоже, исчерпал доводы о безопасности. Я уже подумала, что заседание подходит к концу. Но Ашшур не собирался уступать.

— Вы слишком быстро забываете, зачем существует Совет, — произнёс Ашшур с подчёркнутой почтительностью, за которой едва скрывался упрёк.

— Я прекрасно это помню, — спокойно ответил Полоз. Голос его оставался спокойным, но на слове «прекрасно» прозвучал такой нажим, что продолжать наставления явно не стоило.

— Тогда помните и о том, что ритуал касается не одного вас, — настойчиво произнёс старейшина, словно предупреждения в голосе Полоза вовсе не расслышал.

Серебристый хвост Владыки с сухим шорохом скользнул по камню и замер возле кресла. Я машинально проследила за этим движением, вспомнив, сколько силы скрывалось в его огромном теле. Полоз мог одним взглядом остановить человека, а при необходимости, наверное, и переломить пополам. И всё же Ашшур продолжал спорить с ним за одним столом. Похоже, власть старейшин была куда значительнее, чем я предполагала. Даже Полоз не мог просто отмахнуться от их возражений.

Но и уступать он не спешил. Владыка спокойно выдерживал взгляд Ашшура, не произнося ни слова. И почему-то мне казалось, что от этого молчания старейшине должно быть куда неуютнее, чем от любой угрозы.

Молчание затянулось, пока Хисс наконец не расправил на столе ладонь, прикрывая ею лежавший перед ним свиток.

— Мы можем продолжать этот спор до утра, — произнёс он устало. — Но завтра положение останется прежним. Ветвь Велимира существует, её первенство подтверждено. Выбор другой невесты сейчас означал бы нарушение установленного порядка.

Я посмотрела на него с невольным уважением. Вот кому, пожалуй, и в нашей деревне доверили бы считать зерно на зиму. Пока остальные спорили бы, кому сколько причитается, он первым делом выяснил бы, сколько зерна вообще осталось в закромах.

— Поддерживаю, — произнёс Оршис. — С условием, что охрану внешних проходов усилят.

У меня вытянулось лицо. Пока остальные обсуждали договор, Оршис уже успел позаботиться о том, чтобы я не добралась до выхода. И ведь всего-то попыталась запомнить дорогу!

Вшир коротко кивнул. Судя по его виду, подобная мера пришлась ему куда больше по душе, чем вся предыдущая беседа.

Ашшур медленно оглядел соседей. Хисс больше не собирался спорить, Оршис высказался, а Тарреш с прежним спокойствием поглаживал перстень. Пожалуй, впервые за всё заседание Ашшур остался без явной поддержки.

Ещё утром Совет представлялся мне одним тяжёлым камнем, которым при желании можно прихлопнуть человека. Теперь я видела и трещины, и неровности, и места, где одна часть этой громады упиралась в другую.

Обольщаться, конечно, не стоило. Каждый из этих нагов по-прежнему обладал властью, о размерах которой мне оставалось лишь догадываться. Даже Тарреш, чьи замечания так удачно пришлись мне по душе, вовсе не обещал защищать меня. Но теперь я хотя бы понимала, что они не всегда действуют заодно. А это уже было кое-что.

— Оршис, усиль охрану внешних проходов. Заседание окончено. — произнёс Владыка.

Я едва не скривилась: теперь и без того непростой путь наружу станут охранять ещё усерднее. Зато последние слова Владыки пришлись мне по душе — наконец-то за весь вечер прозвучало хоть что-то, с чем я была совершенно согласна.

Старейшины начали подниматься из-за стола. Зашуршала тяжёлая ткань, хвосты заскользили по гладкому камню, и зал, до этого такой неподвижный, наполнился звуками.

Я направилась к выходу вслед за старейшинами. За распахнутыми дверями уже ждали стражники, которые привели меня сюда. Один из них едва заметно поднял ладонь, предлагая пропустить членов Совета вперёд. Я остановилась чуть в стороне.

Пока старейшины выходили, я заметила, что Тарреш так и остался у стола. Он терпеливо ждал, поглаживая большим пальцем потёртый край перстня. Лишь проводив взглядом Ашшура, который последним из остальных направился к дверям, старик поднялся и неспешно приблизился к Владыке. Он наклонился к Полозу и заговорил вполголоса.

Разобрать его слова с такого расстояния я не смогла, зато прекрасно видела лицо Владыки. Поначалу оно оставалось непроницаемым, но затем его пальцы крепче обхватили подлокотник. Полоз медленно поднял глаза на старейшину и что-то ответил. Тарреш спокойно выдержал его взгляд, склонил голову и отступил.

Выпрямившись, он привычным движением провёл пальцем по перстню и направился к выходу. Я проводила его взглядом, а затем снова посмотрела на Полоза. Тот по-прежнему сидел во главе стола, только выражение его лица сделалось ещё суровее.

Что мог сказать старейшина, чтобы даже Владыка, весь вечер сохранявший невозмутимость перед Советом, заметно помрачнел?

Полоз словно почувствовал мой взгляд и повернул голову ко мне. По его сжатым губам было ясно: разговаривать он не намерен. Стражник у дверей жестом указал мне на выход и я последовала за ним, но, уже переступая порог, всё-таки оглянулась.

Владыка по-прежнему сидел во главе опустевшего стола под белыми искрами свода. Что сообщил ему Тарреш, оставалось загадкой, но теперь меня тревожило другое.

Что на самом деле произошло с женщиной, которая прошла ритуал до меня? И почему все, кто знал ответ, предпочли промолчать?

Глава 7. Жемчужная змея

Из дневника тёти Груни:

«Красивая женщина — как хорошо выделанная кожа. Сначала на неё смотришь — глаз не отвести. А потом замечаешь, что швы кривые, и понимаешь: красота — это только верхний слой. Всё важное — внутри».

— Ссарг, — повторила я, старательно выговаривая шипящие.

Иллира зажала рот ладонью, но смешок всё-таки вырвался.

— Опять не так. Ты слишком тянешь первое «с».

— Да у меня язык скоро узлом завяжется.

— Попробуй медленнее.

Я повторила слово, стараясь не проглатывать последний звук. Иллира довольно кивнула.

— Вот теперь правильно.

Она сидела на краю ложа, перебирая длинные серебристые завязки моего плаща, и кажется, получала от этих уроков не меньше удовольствия, чем я.

— Только при стражниках лучше этого не говорить.

Я взглянула на неё поверх раскрытой книги.

— Настолько грубое слово?

— Достаточно, чтобы мне потом пришлось извиняться за тебя, — ответила Иллира, всё ещё улыбаясь.

Я закрыла книгу, положила её на стол и потянулась за плащом. Вчерашнее заседание Совета оставило после себя достаточно вопросов, чтобы я могла провести над книгами хоть весь следующий день. Только проку от этого было немного: принесённые мне сочинения не рассказывали ничего полезного о ритуальных невестах или ритуале. Зато я узнала, какие растения здесь считались целебными, сколько дней длился какой-то весенний праздник и что один нагийский летописец умел растянуть описание праздничного стола на целую главу.

— Иллира, а мне можно сходить в вашу библиотеку?

Она оторвала взгляд от плаща.

— Зачем тебе туда? Владыка ведь велел принести книги в твои покои.

— Эти я уже все просмотрела. Хотелось бы выбрать что-нибудь самой.

Иллира отложила завязки плаща и встала.

— До библиотеки мы можем дойти, но насчёт самих книг придётся узнавать, часть архива, насколько я знаю, закрыта.

— Тогда хотя бы посмотрим, что у вас открыто. Заодно покажешь мне дорогу.

Иллира протянула мне плащ.

— По внутренним галереям гулять разрешено. Но далеко уходить не будем, — спредупредила она с той строгостью, которая плохо сочеталась с её недавним смехом.

Я согласно кивнула и поднялась с кресла, чтобы надеть плащ, но, просовывая руку в рукав, задела повязку на предплечье. Под тканью неприятно потянуло заживающий порез. Я поправила рукав, стараясь не морщиться.

— Болит? — спросила Иллира.

— Уже почти нет, просто случайно задела.

Она подошла ближе, взглянула на повязку и, убедившись, что та не сбилась, помогла мне надеть плащ. Застегнула я его уже сама.

— Можно сегодня обойтись без сопровождения стражи?

— Возле проходов они все равно будут, но сопровождать нас не обязаны. Лучше, если я буду с тобой.

— Я только за.

Иллира с любопытством взглянула на меня, явно ожидая возражений, но я не видела смысла спорить. После вчерашнего заседания желание выяснять на собственном опыте, какие коридоры охраняются строже других, поубавилось. А идти рядом с ней было куда приятнее, чем блуждать одной. Иллира улыбнулась и распахнула дверь.

У дверей покоев мы встретили стражника. Он отступил, пропуская нас, но взгляд его задержался на Иллире. Та приветливо кивнула ему и, едва мы свернули за угол, начала рассказывать, что в библиотеке есть старые сказания и записи о прежних правителях.

Мы вышли из южного крыла и направились к внутренним галереям. Дорогу я отчасти помнила, но без спутницы наверняка задержалась бы на первом же повороте. Дворец был устроен так, словно его строители не признавали прямых путей: широкие переходы расходились на несколько рукавов, как норы, соединялись за каменными выступами и неожиданно открывались в залы, о существовании которых невозможно было догадаться снаружи.

При дневном сиянии кристаллов всё выглядело иначе, чем вечером. Свет разливался по стенам прохладной голубизной, выхватывал из темноты резные карнизы и тонкие прожилки серебра. Вода негромко шумела за камнем. Иногда её течение угадывалось по влажному воздуху, а порой под ногами начинала ощущаться лёгкая дрожь, будто где-то совсем близко проходило глубокое подземное русло.

В отличие от коридоров южного крыла, эта часть дворца была куда оживленнее. Возле одной из арок пожилой наг что-то объяснял молодому стражнику, сердито постукивая кончиком хвоста по полу. С другой стороны две молодые нагини несли большое плетёное лукошко, из которого выглядывали ветки с тёмными ягодами. За ними двигался пожилой наг с деревянным футляром, привязанным к поясу. Футляр то и дело задевал выступающие камни, и хозяин недовольно ворчал всякий раз, когда ему приходилось его поправлять.

Проходя мимо нас, старик снова задел футляром угол стены и так сердито выругался, что я обернулась. Иллира что-то сказала ему на нагийском языке. Он буркнул в ответ, но улыбку скрыть не сумел.

— Что он сказал? — спросила я, когда мы прошли дальше.

— Что дворец с каждым годом становится всё шире, а проходы почему-то всё уже.

— Понимаю его и не осуждаю. С такой ношей я бы тоже возмущалась.

Иллира рассмеялась.

Мне нравилось наблюдать за подобными мелочами. Обычные дела, суета, споры, недовольные лица. Если бы у всех этих существ имелись ноги, можно было бы на мгновение забыть, что я нахожусь под землёй, среди народа, о котором ещё несколько дней назад знала только из страшных деревенских сказок.

Впрочем, стоило кому-нибудь заметить меня, как разговоры нередко стихали. К этому я тоже понемногу привыкала.

Мы двинулись дальше. На камне возле поворота тянулась длинная потёртая полоса: тяжёлые вещи здесь задевали стены не в первый раз. У ближайшей двери гладкий металл ручки истёрся до светлого блеска. Чуть дальше кто-то оставил прислонённую к стене связку деревянных реек, а между плитами пола застряла тонкая щепка. Я машинально приметила её и улыбнулась своим мыслям. Даже под землёй, среди резных колонн и светящихся сводов, кому-то приходилось вечно что-нибудь носить, чинить и подправлять.

— Ты слушаешь? — спросила Иллира.

— Конечно. Ты говорила про переход возле реки.

— Я говорила, что там легко свернуть не туда.

— А, точно. Прости, я немного задумалась.

Вскоре мы свернули в длинную галерею. Одна её сторона выходила к широкому проёму над подземной рекой; вдоль другой тянулись неглубокие каменные ниши с резными панно. Свет здесь был мягче, чем в соседних переходах. Он скользил по рельефам, задерживаясь на выступающих фигурах, а тени ложились в углублениях так, что изображения казались почти живыми.

Иллира шла впереди, рассказывая о библиотечной галерее, а я всё замедляла шаг. На одних панно были изображены реки и лодки. На других — нагийские воины с длинными копьями. Дальше за неглубокой аркой начиналась целая вереница сцен: люди под деревом, сборщики плодов, стол с глиняными сосудами. Временами попадались сцены, смысл которых я не понимала вовсе. Мне захотелось рассмотреть их поближе.

— Иллира, я на минутку, — сказала я, но в это время она уже проходила за выступ, и голос мой смешался с гулом воды.

Я видела край её серебристого хвоста в нескольких шагах впереди. Решив, что сейчас догоню, свернула к панно.

На первом рельефе две женщины натягивали широкое полотно на раму. Одна сидела, подложив под себя кольца чешуйчатого хвоста, вторая стояла на человеческих ногах, немного согнув колени. Между ними путался ребёнок и тянул на себя свободный край ткани. Резчик даже сумел передать, как от усилия у малыша вытянулось лицо.

Но меня привлекли руки стоявшей женщины. Резчик изобразил их с поразительной точностью: пальцы были широко расставлены, большие упирались в кромку, а запястья слегка развёрнуты, чтобы равномерно натягивать материал. Я невольно подняла ладонь, повторяя движение каменной женщины. Именно так я сама придерживала кожу, когда нужно было расправить её на раме. Даже напряжение в плечах мастер передал правильно.

Я нагнулась ближе и провела пальцами над рельефом, стараясь не касаться его. Возле локтя человеческой женщины проступала тонкая линия, похожая на ремешок, которым мастерицы иногда поддерживали рукав. Рядом с человеческой женщиной нагиня придерживала второй край ткани. Их руки почти соприкасались. Странно было видеть человеческую женщину среди нагийских изображений. Причём занятую самым обычным делом, без всяких цепей, обрядов и торжественных поклонов.

Я невольно поискала взглядом другие человеческие фигуры. Дальше, за поворотом, виднелся рельеф с рынком: низкие прилавки, корзины, чья-то рука, протянутая за связкой трав. Я подошла к нему, затем к следующему, почти не заметив, как галерея сузилась. Здесь изображения продолжались по обеим стенам, а каменный пол уходил плавной дугой, так что предыдущая ниша вскоре скрылась из виду.